# Призрачный маяк

Камилла Лэкберг

Когда Матс Сверин, финансовый директор масштабного социального проекта, затеянного коммуной Фьельбаки, был найден застреленным в затылок, перед детективом Патриком Хедстрёмом встало несколько непростых вопросов. Во-первых, каким был Матс? Буквально каждый его земляк отзывался о нем сугубо положительно – но при этом ничего о нем не знал. Стало быть, Сверину было что скрывать. Во-вторых, связано ли убийство с работой Матса – или тут замешаны личные мотивы? Второй вариант вполне возможен, ибо Патрик узнал, что совсем недавно в эти края вернулась давняя любовь Матса. Буквально в день своей смерти тот плавал на лодке к ней в гости, в старый дом на острове с заброшенным маяком. И тут Эрика, жена Хедстрёма, вспомнила, что остров этот считается в народе жутким местом, пристанищем призраков…

© Хохлова Е. Н., перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

> Посвящается Чарли

Только взявшись за руль, она заметила, что все руки липкие от крови. Но Энни не стала их вытирать. Вместо этого она ударила по газам и так резко выехала из гаража, что из-под колес полетел гравий.

Путь им предстоял долгий. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, она проверила ребенка на заднем сиденье. Сэм спал под одеялом. Его следовало бы посадить в детское кресло, но ей было жалко будить ребенка. Лучше она будет осторожно вести машину. Инстинктивно женщина ослабила нажим на педаль газа.

Летом ночи короткие, темнота уходит, не успев толком прийти, так что уже светало. Но для нее эта ночь длилась целую вечность. Все изменилось. Карие глаза Фредрика невидящим взглядом смотрели в потолок, и с этим она уже ничего не могла поделать. Нужно было спасаться самой, спасать Сэма. Не думать о крови. Не думать о Фредрике.

Укрыться можно было только в одном месте.

Спустя шесть часов они были на месте. Фьельбака только начала просыпаться. Энни припарковалась возле спасательной станции и пару минут размышляла, что делать дальше. Сэм крепко спал. Достав пачку салфеток из бардачка, женщина вытерла руки. Засохшая кровь плохо оттиралась. Затем она достала сумки из багажника и потащила на пристань, где стояла на якоре лодка. Женщина боялась, что Сэм проснется, и потому заперла машину, чтобы он не вышел и не свалился в воду ненароком. С трудом погрузив сумки в лодку, Энни обвязала их цепью – чтобы не украли – и бегом побежала обратно к машине. С облегчением она увидела, что Сэм спит, как и прежде. Прямо в одеяле она отнесла сына к лодке. Стараясь не поскользнуться, осторожно спустилась в нее, положила Сэма на палубу и вставила ключ в зажигание. Мотор завелся с первой попытки. Она давно уже не управляла лодкой, но не забыла, как это делается. Отчалив от пристани, она направила лодку в открытое море.

Солнце уже светило, но еще не грело. Женщина почувствовала, как напряжение постепенно отступает, как страх разжимает свои тиски. Она взглянула на Сэма. Что, если произошедшее станет для него травмой на всю жизнь? Пятилетние дети такие хрупкие… Кто знает, как это на нем скажется. Она сделает все, что в ее силах, чтобы помочь ему. Прогонит боль своими поцелуями, как когда он упал с велосипеда и содрал кожу на коленях.

Путь ей был хорошо знаком. Она знала каждый остров, каждый заливчик. Лодка все дальше отдалялась от берега. Волны стали выше. Нос суденышка все сильнее бился о воду. Наслаждаясь ощущением соленой влаги на лице, она позволила себе зажмуриться на пару секунд. А когда снова открыла глаза, на горизонте уже показался Грошер. Сердце замерло в груди. Так всегда случалось при виде острова с маленьким домиком и белым маяком, гордо возносившимся в синее небо. Было еще слишком далеко, чтобы различить цвет дома, но Энни хорошо помнила этот светло-серый оттенок и белые ставни. И шток-розы с безветренной стены дома. Там было ее укрытие. Ее собственный рай. Ее Грошер.

* * *

В церкви в Фьельбаке не осталось свободных мест на скамьях. Амвон купался в цветах. Венки, букеты, ленты со словами прощания.

Патрик не мог заставить себя посмотреть на белый гроб среди цветочного моря. В каменной церкви стояла полная тишина. Не было привычного слабого шума, как на похоронах пожилых людей, когда гости обмениваются фразами вроде «она так мучилась, что смерть была ей благословением» в ожидании поминального кофе. Сегодня же в церкви было тихо. Все молча сидели на лавках, с тяжелым сердцем и ощущением несправедливости происходящего. Так не должно было быть.

Патрик откашлялся и поднял глаза к потолку, чтобы сдержать слезы. Его рука сжала руку Эрики. Кожа чесалась под костюмом. Ему показалось, что он задыхается. Патрик ослабил воротник, чтобы легче было дышать.

Начали бить в колокола. Эхо металось между стенами, пугая посетителей церкви. Взгляды присутствующих обратились к гробу.

Пастор Лена вышла из Сакристии и подошла к алтарю. Это Лена венчала их в этой самой церкви, но, казалось, это было в другой жизни, в другой реальности. Тогда атмосфера в церкви царила легкая и праздничная. Сегодня же Лена была серьезна и молчалива. Патрик пытался угадать по ее лицу, что она думает. Считает ли она случившееся несправедливым? Или верит, что все, что происходит, происходит не случайно, что во всем есть смысл? Слезы наворачивались на глаза. Патрик смахнул их тыльной стороной ладони. Эрика незаметно протянула ему платок.

Последние звуки органа стихли, и после минутной паузы Лена взяла слово. Голос ее, подрагивавший вначале, постепенно набирал силу. «Вся жизнь может перемениться в одно мгновенье. Но Господь с нами всегда. И сегодня тоже». Патрик видел, как шевелятся ее губы, но не слышал слов. Не хотел слышать. Те жалкие крохи веры, что остались в нем с детства, испарились. Он не видел никакого смысла в том, что происходит. Патрик сжал руку Эрики в своей.

* * *

– С гордостью сообщаю вам, что мы работаем согласно плану. Через две недели состоится официальное открытие отеля «Бадхотеллет» в Фьельбаке.

Эрлинг Ларссон выпрямил спину и обвел взглядом членов управления коммуной, словно ожидая аплодисментов. Но ему пришлось довольствоваться парой одобрительных кивков.

– Он станет настоящей гордостью этих мест, – продолжил Эрлинг. – Полномасштабная реконструкция старинного здания, которое смело можно назвать историческим. И в добавление – современный и конкурентоспособный центр красоты и здоровья. Или спа, как это сейчас называется. – Он изобразил в воздухе знак кавычек. – Остается только финальная отделка. И нужно дать возможность местным жителям первыми опробовать новый комплекс. И, разумеется, подготовить торжественное открытие.

– Звучит хорошо, но у меня есть несколько вопросов. – Матс Сверин, парой месяцев раньше занявший должность финансового директора в коммуне, помахал авторучкой, привлекая внимание Эрлинга.

Тот сделал вид, что не слышат. Он ненавидел все, что имело отношение к бухгалтерии и отчетности. Он быстро объявил собрание закрытым и удалился в свой просторный кабинет. После неудачи с реалити-шоу «Долбаный Танум» никто не верил, что ему удастся подняться, но теперь в его руках был еще более грандиозный проект. Сам Ларссон никогда не сомневался в его успехе, даже под градом критики. Он был прирожденным победителем. Конечно, работа отнимала силы. Вот почему ему нужно было съездить в пансионат «Свет» в Даларне, чтобы отдохнуть. И это стало велением судьбы. Не съезди Эрлинг туда, он не встретил бы Вивиан. Встреча с ней стала важным поворотным моментом в жизни и в карьере. Никогда еще женщине не удавалось так его увлечь. И это ее мечту он сейчас воплощал в реальность. Он не мог подавить искушение поднять трубку и позвонить любимой. Это будет уже четвертый раз за день, но от звука ее голоса у него по телу бежали мурашки удовольствия. Затаив дыхание, Эрлинг ждал ответа. «Привет, любимая, – сказал он, когда на другом конце взяли трубку. – Я только хотел узнать, как у тебя дела». – «Эрлинг, – сказала она тем особенным тоном, который заставлял его чувствовать себя влюбленным мальчишкой. – У меня все так же хорошо, как и час назад, когда ты звонил». – «Отлично, – ответил он, расплываясь в улыбке. – Я только хотел удостовериться в том, что у тебя все хорошо». – «Я знаю и люблю тебя за это. Но у нас много дел перед открытием. Ты же не хочешь, чтобы я задерживалась по вечерам?» – «Конечно, нет, милая».

Ларссон решил больше не мешать ей звонками. Вечера с ней были для него священными. «Работай, милая, я тоже буду», – послал он пару воздушных поцелуев в трубку и завершил звонок. Потом откинулся на спинку кресла, сцепил руки на затылке и позволил помечтать себе о предстоящем вечере.

* * *

Воздух в доме был спертым. Энни открыла все окна и двери, впуская в комнаты свежий ветер. От сквозняка чуть не слетела со стола ваза, но она поймала ее в последнюю секунду. Сэм лежал в каморке рядом с кухней. Все эти годы ее называли гостевой, хотя на самом деле это была комната Энни. Родители всегда спали на втором этаже. Она проверила Сэма, поправила шаль на плечах и сняла большой ржавый ключ с гвоздя на стене. Потом вышла на берег. Ветер продувал насквозь. Она устремила взгляд к горизонту. Единственным строением на острове, помимо дома, являлся маяк. Сарайчик у пристани был таким крохотным, что не считался за постройку. Женщина подошла к маяку. Судя по всему, Гуннар смазал замок, потому что ключ повернулся неожиданно легко.

Дверь скрипнула, когда она ее толкнула. Сразу за ней начиналась узкая крутая лестница. Держась за перила, Энни поднялась по ней. От вида, открывшегося сверху, у нее перехватило дыхание. Так случалось каждый раз на маяке. С одной стороны видно было только море и линию горизонта. С другой – шхеры с островами, скалами, заливами. Маяк уже много лет не функционировал. Теперь он возвышался на острове подобно памятнику прошлому. Лампы перегорели. Железо проржавело и медленно разрушалось под воздействием соленой воды и ветра. Ребенком она обожала играть здесь, наверху. Маяк был ее домиком для игр. Места здесь хватило только на кровать, на которой смотрители спали во время смены, и стул, сидя на котором они наблюдали за фарватером.

Энни опустилась на постель. От покрывала пахло гнилью, но звуки вокруг были те же, что и в детстве: крики чаек, шум волн о скалы, скрип, дребезжание, которые издавал сам маяк. Все тогда было так просто. Родители боялись, что ей, единственному ребенку в семье, будет скучно на острове. Но боялись зря. Она обожала остров. И она никогда не была здесь одна. Это трудно объяснить.

* * *

Матс Сверин со вздохом отодвинул бумаги, лежащие перед ним на столе. Сегодня был один из тех дней, когда он просто не мог перестать о ней думать. В такие дни работа не клеилась. Но они случались все реже. Эта женщина начинала терять свое влияние над ним – по крайней мере, ему хотелось в это верить. Но расстаться с ней он не мог. Ее лицо постоянно стояло перед ним. С одной стороны, это было ему приятно, с другой – хотелось бы, чтобы картина была не такой четкой.

Матс попытался сосредоточиться на работе. В любой другой день это было бы весело. Экономика коммуны с ее постоянными колебаниями то в сторону рынка, то в сторону политики представляла сложную задачу. За месяцы работы здесь Матс много внимания уделял проекту спа-комплекса. Хорошо, что старые здания наконец-то отреставрировали. Как и большинство жителей Фьельбаки, как тех, что уехали из деревни, так и тех, кто остался, Сверин переживал, что такие красивые здания не используются. Теперь же они обрели былое великолепие. Возможно, Эрлинг прав и бизнес ожидает огромный успех. Но почему-то у Матса были в этом сомнения. Большие суммы ушли на реставрацию, а бизнес-план не предусматривал риски. Много раз Матс пытался высказать свое мнение по этому поводу, но никто его не слушал. К тому же у него было смутное ощущение, что что-то здесь не так, хотя расчеты он проверял бесчисленное количество раз, и единственное, что привлекло его внимание, – это размер расходов. Бросив взгляд на часы, Матс понял, что пора обедать. Аппетита он давно уже не испытывал, но знал, что еда нужна организму. Сегодня четверг, значит, в «Челларен» дают гороховый суп с блинчиками. Поесть нужно.

* * *

Только самые близкие могли присутствовать при опускании гроба в землю. Остальные поспешили домой. Эрика крепко сжала руку Патрика в своей. Они шли прямо за гробом, и каждый шаг становился ударом прямо в сердце. Анну она пыталась уговорить не подвергать себя такой муке, но сестра настояла на том, чтобы похороны были по всем правилам. Она даже вышла из той апатии, в которой пребывала, и Эрика прекратила ее уговаривать и начала помогать с приготовлениями, чтобы Анна и Дан могли похоронить сына подобающе. Только в одном она отказала сестре. Анна хотела, чтобы все дети присутствовали на похоронах, но Эрика решила, что младшим лучше остаться дома. Только старшие дочери Дана, Белинда и Малин, были в церкви. Лисен, Адриан, Эмма и Майя остались под присмотром Кристины, матери Патрика. И, конечно, близнецы. Эрика переживала, что Кристина с ними не справится, но свекровь заверила, что на пару часов ее хватит.

Эрике было больно видеть безволосую голову Анны. Врачи сбрили ей волосы, чтобы просверлить череп и облегчить давление, которое могло нанести непоправимый ущерб мозгу. Голова только начинала обрастать темным пушком. В отличие от Анны и водителя во втором автомобиле – он погиб мгновенно – Эрике повезло. Она отделалась сотрясением мозга и парой сломанных ребер. Пришлось, правда, делать незапланированное кесарево сечение, и близнецы появились на свет совсем маленькими, но они оказались крепкими и здоровыми и были дома уже через два месяца. Эрике хотелось плакать при виде лысой сестры и белого гробика. Анна не только получила травму черепа, она еще и сломала кости таза. Ей тоже сделали экстренное кесарево, но ребенок так сильно пострадал, что надежды не было. Через неделю малыш перестал дышать. Похороны пришлось отложить до выписки Анны из больницы. Она вернулась домой только вчера. А сегодня хоронили ее ребенка, который мог бы жить, окруженный любовью и заботой. Эрика видела, как Дан положил руку на плечо Анне, сидевшей в инвалидном кресле. Но Анна стряхнула руку. Со дня трагедии всегда так делала. Видимо, ее боль была такой сильной, что она не могла делить ее с другими. Но Дану это было необходимо. И не просто с другими, а с ней, с Анной. Эрика и Патрик пытались поговорить с ним, помочь. Но ему нужна была только Анна. А та не могла. И Эрика ее понимала. Она знала свою сестру, знала, что ей пришлось пережить. Судьба и так была к ней несправедлива. И как бы потеря ребенка не стала последней каплей. Как бы Эрике хотелось, чтобы все было по-другому… Анне Дан нужен был как никогда, а Дану нужна была Анна. А теперь они вели себя как незнакомцы, пока гроб с их крошечным сыном опускали в землю. Потянувшись, Эрика положила Анне руку на плечо. Та не шевельнулась.

* * *

Не зная, куда девать энергию, Энни принялась за уборку. Проветривание помогло, но затхлый запах намертво засел в шторах и постельном белье. Она бросила все в корзину и понесла на пристань. Вооружившись мылом и старой стиральной доской, которая лежала дома, сколько Энни себя помнила, она закатала рукава и начала стирать все вручную – не самое легкое занятие. Она то и дело оборачивалась на дом, проверить, не проснулся ли Сэм. Но сын спал на удивление долго. Может, это такая своеобразная реакция и надо дать ему выспаться? Еще час, решила Энни, а потом она его разбудит и заставит поесть.

И тут она вспомнила, что еды-то у нее и нет. Энни развесила белье и пошла проверить шкафы. Все, что она нашла, это банку консервированного супа «Кэмпбелл» и банку сосисок. На срок давности она смотреть побоялась. Но ведь консервы лежат годами. На сегодня им с Сэмом хватит. В деревню плыть ей не хотелось. Только здесь она чувствовала себя в безопасности. Ей нужен был покой. Видеть людей она не хотела. Застыв с банкой в руке, Энни какое-то время думала. Есть только одно решение: придется позвонить Гуннару. Он присматривал за домом со времени смерти родителей и, конечно, поможет ей. Телефон в доме, правда, больше не работал, но мобильный принимал хорошо. Она быстро набрала номер.

– Сверин.

Имя вызвало столько воспоминаний, что Энни не сразу обрела голос, чтобы продолжать разговор.

– Алло. Кто это?

– Это я, Энни.

– Энни! – воскликнула Сигне Сверин.

Та улыбнулась. Она всегда любила Сигне и Гуннара, и чувство это было взаимным.

– Милая, как ты? Ты звонишь из Стокгольма?

– Нет, я тут, на острове.

Слова удавались ей с трудом. И неудивительно: она спала всего пару часов, и усталость брала свое. Отсюда и эта эмоциональность. Энни откашлялась.

– Я приехала вчера.

– Но, милая, ты должна была нас предупредить. Мы бы прибрались. Там, наверное, ужасно…

– Ничего страшного, – перебила Энни. Она уже и забыла, как Сигне быстро болтает. – Вы хорошо за всем тут присматривали. Мне нужно было только немного постирать.

Сигне фыркнула:

– Могла бы и нас попросить о помощи. Все равно нам делать нечего. Внуков у нас с Гуннаром нет. Но, кстати, Матте вернулся домой из Гётеборга. Он получил работу в коммуне в Тануме.

– Как здорово! Почему он решил поменять работу?

Энни представила Матте. Загорелый блондин, всегда в хорошем настроении.

– Право, не знаю. Все произошло так быстро. Но с ним случилось одно несчастье, и мне показалось… Однако не будем об этом. Не переживай из-за старухи, которой не с кем посплетничать. Лучше скажи: что у тебя на сердце, Энни? Чем мы можем тебе помочь? И с тобой ли малыш? Я так хочу его увидеть…

– Да, Сэм здесь, но он приболел.

Энни умолкла. Больше всего ей хотелось бы, чтобы Сигне увидела Сэма, но сначала он должен успокоиться. Сначала ей надо убедиться, что то, что случилось, не слишком на него повлияло.

– Вот поэтому мне и нужна помощь. У нас туго с едой, а я не могу взять с собой больного Сэма…

Сигне не дала ей закончить.

– Конечно, мы поможем. Гуннар все равно собирался выйти в море после обеда. А я куплю вам продуктов. Только скажи, что нужно.

– Я могу потом дать Гуннару наличных.

– Конечно, милая. Так что мне купить?

Энни словно видела, как Сигне надевает очки и, сдвинув их на кончик носа, тянется за бумагой и ручкой. Благодарная, она быстро перечислила все, что вспомнила, включая пакет конфет для Сэма, чтобы избежать скандалов в субботу. Он всегда тщательно следил за днями недели и ждал суботних сладостей уже начиная с воскресенья. Закончив разговор, она хотела было пойти разбудить Сэма, но что-то подсказало ей, что лучше еще подождать.

* * *

Работа в участке замерла. Бертиль Мелльберг с неожиданным для него тактом спросил Патрика, надо ли им приходить на похороны. Но тот только покачал головой. Он недавно вернулся на работу, и все ходили вокруг него на цыпочках, включая Мелльберга. Паула и Бертиль первыми прибыли на место трагедии. Увидев искореженные автомобили, они решили, что в такой аварии выжить никто не мог. Заглянув в окно одной из машин, они сразу узнали Эрику. Прошло всего полчаса после того, как «Скорая» забрала Патрика из участка, и он не знал, жива его жена или мертва. Врачи не могли дать четкого ответа о серьезности полученных травм, а у спасателей ушло много времени на разрезание искореженного автомобиля.

Мартин и Йоста были на задании и узнали об аварии и о том, что случилось с Патриком, только спустя несколько часов. Они сразу поехали в больницу в Уддевалле и весь вечер ждали в коридоре. Патрик лежал в отделении интенсивной терапии. А Эрику и ее сестру Анну, ехавшую с ней в машине, экстренно оперировали.

Но теперь Патрик вернулся на работу. Оказалось, что у него не инфаркт, а спазм сосудов. После трех месяцев больничного врачи разрешили ему выйти на работу, но строго-настрого велели избегать любого стресса. Только как это сделать, задавался вопросом Йоста. С новорожденными близнецами дома, с больной свояченицей – как тут не испытывать стресс.

– Может, нам все же надо было пойти? – спросил Мартин, помешивая кофе. – Может, Патрик отказался только из вежливости?

– Мне кажется, нет.

Йоста почесал полицейскую собаку Эрнста за ухом.

– Там и так полно народа. Здесь от нас гораздо больше пользы.

– Какой пользы? За весь день – ни одного звонка.

– Это затишье перед штормом. В июле ты еще вспомнишь с тоской о днях без хулиганства, грабежей и пьяной поножовщины.

– В точку, – сказал Мартин.

Он был самым молодым сотрудником, но уже чувствовал себя опытным полицейским. За пару лет, что Мартин здесь работал, он принимал участие в очень сложных расследованиях. К тому же недавно стал папой. Казалось, в тот момент, как Пия родила дочь, он вытянулся на несколько сантиметров.

– Ты видел приглашение? – Йоста потянулся за печеньем «Баллерина» и принялся аккуратно отделять светлую печеньку от темной.

– Какое приглашение?

– Мы удостоились чести быть подопытными кроликами в новом спа-центре, который открывается в Фьельбаке.

– «Бадис»? – заинтересовался Мартин.

– Он самый. Новый проект Эрлинга. Будем надеяться, что это у него получится лучше, чем тот идиотский «Долбаный Танум».

– А мне кажется, это неплохая идея. Большинство парней приходят в ужас при одной мысли о чистке лица, но я как-то попробовал в Гётеборге, и, скажу вам, это чертовски хорошая штука. Кожа после этого была нежная, как попка младенца.

Йоста с недоверием посмотрел на своего младшего коллегу. Чистка лица? Только через его труп. Никому он не даст намазывать какую-нибудь дрянь себе на лицо.

– Ну, посмотрим, что нам предложат. Надеюсь, хоть покормят. Я не против вкусного десерта.

– Вряд ли. В таких местах они больше заботятся о фигуре, чем о хорошей жратве.

Йоста изобразил кислую мину. Он весил столько же, как когда окончил университет. Фыркнув, взял еще одно печенье.

* * *

В доме их встретил полный хаос. Майя с Лисен прыгали на диване, Эмма с Адрианом дрались из-за DVD-фильма, а близнецы вопили во все горло. Мама Патрика выглядела так, словно готова была броситься со скалы в море.

– Слава богу, вы дома! – воскликнула она, вручая орущих младенцев Патрику и Эрике. – Не понимаю, что с ними. Они словно с ума сошли. Я пыталась их накормить, но пока я кормлю одного, другой вопит и не дает первому сосредоточиться на еде и… – Она сделала паузу, чтобы вдохнуть воздуха.

– Присядь, мама, – попросил Патрик.

Он пошел за бутылочкой для Антона. Мальчик был весь красный, крики сотрясали его маленькое тельце.

– Захватишь бутылочку для Ноэля тоже? – Эрика пыталась укачать орущего малыша.

Антон и Ноэль были еще маленькими. Не то что Майя, которая уже родилась крупной девочкой. Как птенчики, они лежали в куветах под капельницей и с иголками в руках. Но дети были сильными и скоро начали набирать вес. Аппетит у них был хороший. Однако, естественно, родители все равно переживали.

– Спасибо, – Эрика приняла протянутую ей бутылочку и присела в кресло с Ноэлем в руках. Он тут же начал жадно сосать бутылочку. Патрик присел напротив с Антоном, который быстро последовал примеру брата. Эрика подумала, что отсутствие молока у нее давало свои преимущества. Они могли делить ответственность за детей. С Майей так не получалось. Казалось, дочка не отлипала от ее груди никогда.

– Как все прошло? – спросила Кристина. Спустив Майю и Лисен с дивана, она велела им идти играть в комнату Майи. Эмма и Адриан уже исчезли.

– Что сказать? Я переживаю за Анну, – ответила Эрика.

– Я тоже, – Патрик уселся поудобнее. – Такое ощущение, что она закрывается от Дана, отталкивает его от себя.

– Знаю. Я пыталась говорить с ней. Но после того, что случилось… – Эрика покачала головой.

За что ей это? Анна столько лет жила в аду. И только в последние годы она наконец обрела покой. И она так ждала этого ребенка. Нет, жизнь обошлась с ней несправедливо.

– Эмма и Адриан чувствуют себя неплохо, – Кристина посмотрела вверх, откуда доносился детский смех.

– Да, судя по всему. Они рады, что мама наконец вернулась домой. Но боюсь, что реакция еще последует, – высказала свое мнение Эрика.

– Наверное, ты права, – сказала Кристина и повернулась к сыну. – А ты как? Разве ты не должен отдыхать дома? Никто тебе не скажет спасибо за то, что ты убиваешься в этом участке. Твоя болезнь – это предупреждение.

– Сейчас там поспокойнее, – вставила Эрика, – но я сказала ему то же самое.

– Я хорошо себя чувствую. Работа мне на пользу. Но ты знаешь, что я задержался бы дома побольше, если бы ты попросила, – сказал Патрик, ставя пустую бутылочку на стол и выпрямляя Антона, чтобы он мог срыгнуть.

– Мы справляемся, – произнесла Эрика, и она не лукавила.

После рождения Майи ей казалось, что она все время как в тумане. Но на этот раз все было по-другому. Может, обстоятельства, при которых появились на свет близнецы, не оставили места для депрессии. Кроме того, у младенцев был строгий распорядок дня в больнице, что тоже хорошо сказалось на их поведении. Они послушно спали и ели в нужное время, притом одновременно. Нет, Эрика была уверена в том, что справится с детьми одна. И она наслаждалась каждой секундой времени, которое проводила с детьми. Ведь она чуть их не потеряла. Зажмурившись, Эрика прижалась носом к головке Ноэля. Пушок на его макушке напомнил ей об Анне. Эрика еще крепче зажмурилась. Нужно придумать, как помочь сестре. Эрика чувствовала себя такой беспомощной. Она сделала глубокий вдох. От Ноэля так хорошо пахло…

– Милый, – пробормотала она ему в макушку, – мой сыночек.

* * *

– Как дела на работе? – спросила Сигне, чтобы снять напряжение.

Она была занята тем, что выкладывала на тарелки хорошие порции мяса, картофельного пюре и горошка со сливочным соусом. С тех пор как Матте переехал в дом, у него не было аппетита. Она готовила его любимые блюда, но он едва к ним притрагивался. И это когда он ужинал у них, а что он ел один в своей квартире – оставалось для нее загадкой. И он был такой худой, что жалко смотреть. Слава богу, он немного оправился от случившегося. Когда они навещали его в больнице, она не могла сдержать слез. На его теле живого места не было, а лицо распухло до неузнаваемости.

– Все хорошо.

Сигне дернулась при звуке его голоса. Он так медлил с ответом на вопрос, что она уже и забыла, что задала его. Матте ковырялся в пюре и отрезàл от мясного рулета крошечные кусочки. Она, затаив дыхание, смотрела, как он подносит вилку ко рту.

– Хватит смотреть, как он ест, – проворчал Гуннар; он уже накладывал себе добавки.

– Прости, – извинилась Сигне, качая головой. – Я так рада, что ты ешь.

– Я не умру от голода, мама. Видишь, я ем. – Словно в подтверждение своих слов, он подцепил большой кусок и поднес ко рту.

– Ты же не перерабатываешь в коммуне?

Сигне поймала на себе еще один раздраженный взгляд Гуннара. Он считал, что жена ведет себя как наседка, и хотел, чтобы она оставила сына в покое. Но Сигне ничего не могла с собой поделать. Матте – ее единственный сын, и не раз с той самой декабрьской ночи, когда он появился на свет, она просыпалась в холодном поту от страха, что с ним что-нибудь случилось. Для нее не было на свете ничего важнее его благополучия. Как и для Гуннара, который тоже боготворил сына. Просто он был сильнее ее и не позволял страху за ребенка брать власть над собой. Сама же Сигне все время пребывала в страхе. Когда Матте был маленьким, она подозревала у него порок сердца и заставляла врачей по сто раз все проверять. Первый год жизни ребенка она почти не спала: все время вставала и проверяла, дышит ли он. Когда он был школе, еду на обед она разрезала ему на мелкие кусочки, чтобы сын случайно не подавился и не умер. По ночам ей снились кошмары, в которых он попадал под автомобиль. Когда Матте достиг подросткового возраста, ее кошмары стали еще хуже: драки, пьяное вождение, алкогольное отравление. Порой ее крики будили Гуннара. Кошмары не давали ей спать, и она сидела допоздна и ждала, пока Матте вернется домой. Взгляд ее метался между дверью, окном и телефоном. И при каждом шорохе сердце у нее вздрагивало.

Ночи стали спокойнее лишь с его отъездом из дома. Это было странно. Ведь теперь Сигне вообще не знала, где он и что. Но была уверена, что он не будет рисковать собой. Она приучила его к осторожности. И он не стал бы никому причинять боли. По ее логике, это означало, что и ему никто не причинит зла. Сигне улыбнулась при воспоминании обо всех животных, которых он притаскивал домой в детстве. Раненых, брошенных, голодных и больных. Три кошки, два задавленных ежа, воробей со сломанным крылом. Не говоря уже о змее, которую Сигне обнаружила случайно, когда клала чистое белье в шкаф. После того случая она заставила его дать слово, что он больше не будет притаскивать в дом рептилий. Матте неохотно согласился. Она очень удивилась, когда сын не стал ветеринаром или врачом. Но ему понравилось в экономическом университете. Математика давалась ему легко. Работа в коммуне ему нравилась. Но все равно что-то в нем ее настораживало. Она не могла сказать, что именно, но недавно к ней вернулись кошмары. Каждую ночь Сигне просыпалась в холодном поту. Что-то явно было не так, но ее вопросы оставались без ответа. Ей оставалось только смотреть за тем, хорошо ли он питается. Ему нужно набрать вес.

– Может, поешь еще немного? – умоляюще попросила она, когда Матте отложил вилку. На тарелке оставалось больше половины.

– Прекрати, Сигне, оставь его в покое, – вставил Гуннар.

– Ничего страшного, – выдавил улыбку Матте.

Ему не хотелось, чтобы мама страдала, хоть он и знал, что папа как та собака, что лает, но не кусает, и вся его строгость лишь напоказ. Добрее его человека не была.

Сигне ощутила угрызения совести. Это ее вина, это она слишком переживает по всяким пустякам.

– Прости, Матте. Ешь сколько захочешь.

«Матте» – так он называл себя, когда едва начал говорить и еще не мог правильно произнести свое имя. Вскоре и другие тоже стали называть его так.

– Знаешь, кто приехал в гости? – спросила она, убирая со стола.

– Понятия не имею. Кто?

– Энни!

Матте дернулся.

– Энни? Моя Энни?

Гуннар фыркнул:

– Я знал,что может привлечь твое внимание. Ты всегда был к ней неравнодушен.

– Отстань.

Сигне вспомнила, как он подростком, с челкой, закрывающей глаза, запинаясь, сообщил ей, что встретил девушку.

– Я ей сегодня отвозил еды, – добавил Гуннар. – Она на Гастхольмене.

– Уф, не говори так[1]. Это место называется Грошер.

– Когда она приехала? – спросил Матте.

– Вчера, думаю. Она вместе с сыном.

– И на сколько?

– Она не сказала.

Гуннар положил пластинку снюса под губу и откинулся на спинку стула.

– С ней все хорошо? – спросил Матс.

Отец кивнул.

– Выглядит она хорошо, как обычно. Наша Энни красавица. Только глаза грустные, но, может, это мне померещилось. Может, какие проблемы дома. Откуда мне знать?

– Да, лучше о таких вещах не сплетничать, – сказала Сигне. – А мальчика ты видел?

– Нет, Энни встретила меня на пристани. Но ты можешь съездить к ней в гости, – Гуннар повернулся к Матте. – Она наверняка будет рада гостям. Она там одна на Гастхоль… Ой, прости, на Грошере, – поправил он, бросая взгляд на жену.

– Все это глупые суеверия. Не стоит их поощрять, – высказалась Сигне, нахмурив брови.

– Энни в них верит, – тихо произнес Матте. – Она всегда говорила, что ощущала их присутствие.

– Чье присутствие?

Сигне не хотелось об этом говорить, но любопытство пересиливало.

– Присутствие мертвых. Энни говорила, что видит их и слышит и что они не желают никому зла, что они просто не ушли в иной мир.

– Фу. Давайте лучше примемся за десерт. Я приготовила кисель из ревеня.

Сигне вскочила.

– Все это глупости, но в одном вы правы: Энни будет рада гостям.

Погруженный в свои мысли, Матс не ответил.


Фьельбака, 1870 год

Эмели была в ужасе. Она никогда раньше не видела моря. Никогда не была в лодке, если эту дырявую посудину можно было назвать лодкой.

Она крепко вцепилась в перила. Казалось, волны швыряют ее из стороны в сторону вместе с лодкой. Она утратила контроль над своим телом. Поискала глазами глаза Карла, но он, стиснув зубы, вглядывался в то, что ждало их на горизонте. Слова продолжали звучать у нее в ушах. Может, это и болтовня старухи, но она крепко засела у нее в голове. Старуха спросила, куда они едут, в гавани Фьельбаки, когда они грузили вещи в лодку.

– Грошер, – ответила она весело. – Мой муж – новый смотритель маяка.

Но старуху это не впечатлило. Она только фыркнула и с неприятным смешком добавила:

– Грошер? В этих местах его Грошером никто не называет…

– Вот как?

У Эмели появилось чувство, что не стоит дальше расспрашивать, но она не смогла справиться с любопытством:

– И как же его называют тогда?

Старуха сначала не ответила, а потом, понизив голос, произнесла:

– Здесь он зовется Гастхольмен.

– Гастхольмен? – Нервный смех Эмели унесли волны. – Какое странное название. Почему?

У старушки заблестели глаза.

– Потому что у нас говорят, что души умерших на нем никогда не покидают остров.

Она развернулась и ушла, оставив Эмели стоять посреди мешков и коробок. В одно мгновенье радость сменилась отчаянием, и в горле встал комок. Казалось, смерть наступит в любую секунду. Море было таким огромным, таким свирепым. Оно, казалось, всасывало ее в себя. Эмели не умела плавать, и если лодка перевернется на волнах, она сразу утонет, как бы Карл ни утверждал обратное. Вцепившись еще сильнее в перила, Эмели уставилась взглядом в пол, или в палубу, как ее называл муж.

– Там, впереди, – Грошер, – сообщил Карл.

Это означало, что надо поднять глаза, и Эмели, сделав глубокий вдох, оторвала взгляд от пола и посмотрела туда, куда он показывал. Первое, что ее поразило, – красота острова. Небольшой, он был весь залит солнцем. Серые скалы сверкали на солнце. Маленький домик был весь увит розами. Эмели поразилась, как им удавалось выжить в столь суровых условиях. С западной стороны острова скалы резко обрывались в море, но с восточной мягко спускались к воде. Внезапно волны успокоились. Эмели, уже влюбленная в Грошер, с нетерпением ждала, когда снова почувствует твердую почву под ногами. Она загнала слова старухи глубоко в подсознание. Такая красота просто не могла таить в себе что-то плохое.


Ночью она снова их слышала. Эти голоса, этот шепот из детства. Часы показывали три, когда она проснулась. Сначала Энни не поняла, что ее разбудило, а потом услышала. Они говорили внизу. Скрипнул стул. О чем могли мертвые разговаривать между собой? О том, что случилось перед тем, как они умерли, или о том, что происходит сейчас?

Энни ощущала их присутствие на острове, сколько себя помнила. Мама рассказывала, что она в детстве вдруг начинала махать рукой или смеяться так, словно видела то, что никто больше не видел. Голос, тень, чье-то присутствие в комнате. Но они не желали ей зла. Энни знала это тогда и знала сейчас. Долгими ночами она лежала в постели без сна, вслушиваясь в их голоса, пока не засыпала под их журчание. Наутро она помнила только это журчание, словно в далеком сне. Энни приготовила завтрак себе и Сэму, но сын отказывался есть свои любимые хлопья.

– Милый, ну пожалуйста, хотя бы одну ложечку! – умоляла она его, но все безуспешно. Со вздохом Энни отложила ложку в сторону. – Ты должен есть, понимаешь? – погладила она мальчика по щеке.

Он не произнес ни слова с тех пор, как они прибыли на остров. Но Энни загоняла тревогу в глубь подсознания. Надо дать ему время, не давить на ребенка, просто быть рядом, пока он не забудет все плохое. Пребывание на Грошере пойдет ему на пользу. Тут нет ничего и никого, кроме скал, солнца и соленого моря.

– Знаешь что? Забьем на еду и пойдем искупаемся! – объявила она.

Не получив ответа, Энни просто взяла малыша на руки и вынесла на солнце. Нежно раздев ребенка, она отнесла его на руках в воду, словно младенца, а не пятилетнего карапуза, которым он был. Вода была прохладной, но ребенок не протестовал, позволяя ей окунать его в воду. Энн прижала его голову к своей груди. Отдых – лучшее лекарство. Они подождут здесь, пока шторм не утихнет, пока все не станет как прежде.

* * *

– Не ждала тебя раньше понедельника, – Анника сдвинула очки на кончик носа и окинула Патрика взглядом. Он стоял в дверях ее кабинета, который по совместительству являлся рецепцией.

– Эрика меня выставила. Сказала, что больше не в силах видеть мою унылую рожу дома, – он попытался изобразить улыбку, но после вчерашнего это было нелегко.

– И я могу ее понять, – отозвалась Анника, но в глазах ее была грусть: смерть ребенка никого не оставляет равнодушным. А с тех пор, как они с мужем Леннартом узнали, что скоро смогут забрать свою долгожданную приемную дочь, Анника стала чрезмерно чувствительной, особенно когда дело касалось детей.

– Все спокойно?

– Более-менее. Обычная рутина. Стрёмбергша звонила третий раз за неделю и утверждала, что зять хочет ее убить. И пара подростков попались на магазинных кражах в Хедемурсе.

– Жизнь бурлит, другими словами.

– Да, больше всего парней занимает приглашение попробовать новый спа-центр «Бадис».

– Звучит неплохо. Я готов собой пожертвовать.

– В любом случае здорово, что «Бадис» отремонтировали, – сказала Анника. – он выглядел так, словно в любую секунду развалится.

– Согласен. Но сомневаюсь, что из этого выйдет какой-то толк. Реставрация обошлась в гигантские суммы, а вот захочет ли кто-то приехать сюда в спа – это еще вопрос.

– Если нет, то Эрлинг с ума сойдет. У меня есть подруга в коммуне. Она говорит, что Эрлинг вложил в этот проект бо́льшую часть своего бюджета.

– Легко верю. Они там все стоят на ушах – готовятся к открытию. Это ведь тоже не бесплатно.

– Все в участке приглашены. Так что не забудь приодеться.

– А где ребята? – сменил тему Патрик. Праздники и наряды его мало интересовали.

– На задании. Все, кроме Мелльберга. Он в своем кабинете, как обычно. Здесь ничто не меняется. Хотя он утверждает, что вынужден был выйти на работу так рано, потому что боялся, что участок без него развалится. Или, как я слышала от Паулы, им пришлось найти решение проблемы, иначе Лео пришлось бы начинать карьеру борца сумо. Думаю, последней каплей для Риты стала картина, которую она увидела по возвращении домой: Бертиль крошил в миксере гамбургер, чтобы накормить Лео. Она тут же отправилась домой и попросила работу на полставки еще на пару месяцев.

– Ты шутишь!

– Нет, это чистая правда. Так что теперь нам приходится испытывать на себе его заботу. Но Эрнст рад. Мелльберг оставил его в участке, пока сидел дома с Лео, и пес чуть с тоски не умер. Только лежал в корзинке и скулил.

– Да, хорошо, что все по-прежнему, – сказал Патрик и отправился в свою комнату. Прежде чем войти, он сделал глубокий вдох.

* * *

Ей не хотелось вставать с постели. Только лежать так всю жизнь в постели и смотреть на небо, временами серое, временами голубое. Иногда ей даже хотелось вернуться в больницу. Там все было проще, спокойнее. Все тревожились за нее, говорили при ней шепотом, помогали есть и мыться. Здесь же, дома, было слишком шумно. Детские крики сотрясали стены. То и дело они заглядывали к ней в спальню. Глаза у них были круглые от любопытства. Казалось, они чего-то от нее требуют, чего-то, что она не в силах им дать.

– Анна, ты спишь?

Голос Дана. Больше всего ей хотелось притвориться спящей, но его было не провести.

– Нет.

– Я приготовил еду. Томатный суп и тосты с творожным сыром. Может, спустишься поешь с нами? Дети про тебя спрашивают.

– Нет.

– Нет про спуститься или про поесть?

Анна уловила разочарование в его голосе, но оно ее не тронуло. Ничто больше ее не трогало. Внутри ее была одна огромная пустота. Ни слез, ни горя, ни злобы…

– Нет.

– Ты должна поесть. Должна…

Голос отказал ему. Дан с грохотом шлепнул поднос на прикроватную тумбочку, так что суп пролился.

– Нет.

– Я тоже потерял ребенка, Анна. А наши дети – братика. Ты нужна нам… Мы…

Он подыскивал слова. Но в ее голове звучало только одно слово. Только одно слово вырывалось из пустоты:

– Нет. – Она отвернулась.

Через какое-то время Анна услышала, как Дан вышел из комнаты. Она снова уставилась в окно.


Энни переживала за Сэма. Ребенок ни на что не реагировал.

– Сэм, милый…

Она гладила его по волосам, укачивала, утешала. Но тот не издавал ни звука. В голову пришла мысль, что его надо показать врачу, но Энни тут же ее прогнала. Ей никого не хотелось впускать в их маленький мирок. Ему просто нужны покой и время. Скоро он станет таким, как прежде.

– Хочешь поспать немного, сынок?

Сэм ничего не ответил, но Энни все равно отнесла его в постель и уложила. Потом сварила себе кофе, налила молока и вышла с кружкой на мостки. День был чудесный. Лучи солнца согревали лицо. Фредрик обожал солнце, просто боготворил. Он все время жаловался, как в Швеции холодно и как мало солнечных дней в году. Откуда эти мысли? Она же запретила себе о нем думать. Ему нет места в их жизни. Фредрик с его придирками, требованиями, желанием контролировать всех и вся. Особенно их с Сэмом. Но здесь, на Грошере, ему нет места. Фредрик никогда не бывал на острове. Грошер принадлежал только ей. Фредрик не испытывал никакого желания сюда ехать. «Чтобы я торчал на каком-то острове!» – говорил он, когда она спрашивала. Теперь Энни была этому рада. Грошер не был запачкан его присутствием. Чистый и непорочный, он принадлежал только ей с Сэмом.

Энни крепко сжала кружку с кофе. Годы пролетели так быстро. Она и не заметила, как увязла в этом болоте. У нее не было выхода, не было возможностей для побега. В ее жизни были только Сэм и Фредрик. Куда ей было бежать? Но теперь они наконец свободны. Морской бриз освежал лицо. Им это удалось. Ей и Сэму. Как только он поправится, они смогут жить своей жизнью.

* * *

Энни вернулась. Он думал о ней весь вечер после ужина у родителей. Энни с ее длинными светлыми волосами и веснушками на носу и на руках. Энни, которая пахла морем и солнцем, Энни с горячей кожей в его объятиях. Правду говорят люди: первая любовь не забывается. И те три лета на Грошере были поистине волшебными. Он приезжал к ней так часто, как мог. Маленький остров принадлежал только им двоим.

Но иногда Энни его пугала. Ее звонкий смех мог прерваться на середине, и она словно уходила в себя, в темноту, где до нее было не достучаться. Девушка не могла описать словами то, что с ней происходило, и со временем Матте научился не трогать ее в такие моменты. В последнее лето они случались все чаще и чаще. Энни отдалялась от него. Когда они попрощались на вокзале в августе и Энни села на поезд в Стокгольм, он уже знал, что все конечно. С тех пор они не общались. Он пытался позвонить ей, когда родители Энни погибли, но наткнулся на автоответчик. То же случилось и в следующую попытку. Она никогда не перезванивала. Дом на Грошере пустовал. Матте знал, что мама с папой за ним присматривают и что Энни переводит им деньги в качестве вознаграждения. Но сама она никогда их не навещала, и со временем воспоминания о ней поблекли.

Но теперь Энни здесь. Матте уставился прямо перед собой. Подозрения, которые у него были, усиливались, и нужно было что-то делать, но мысли об Энни не давали ему покоя. И когда солнце начало садиться над Танумсхеде, он собрал бумаги и встал из-за стола. Он должен увидеть Энни. Полный решимости, Матс вышел из кабинета. По дороге к машине он перекинулся парой слов с Эрлингом. Потом сел в машину и дрожащей рукой вставил ключ в зажигание.

* * *

– Ты рано, дорогой!

Вивиан прохладными губами легко коснулась его щеки, но Эрлинг не устоял перед искушением обнять ее за талию и прижать к себе.

– Спокойно, малыш! Твоя энергия нам еще понадобится! – Женщина уперлась руками ему в грудь.

– Уверена? Последнее время я чувствую себя таким усталым по вечерам.

Он снова притянул ее к себе. Но, к его разочарованию, Вивиан отстранилась и пошла в кабинет.

– Потерпи. У меня столько дел. Я просто не могу сейчас позволить себе расслабиться. А ты знаешь, какая я, когда напряжена.

– Да-да.

Эрлинг с тоской во взгляде проводил любимую. Конечно, можно и подождать, но он уже неделю засыпает на диване раньше ее. Каждое утро он просыпался с диванной подушкой под головой, под пледом, которым его заботливо накрывала Вивиан. Эрлинг ничего не понимал. Может, это стресс от работы?

– Я кое-что принес нам! – крикнул он вслед Вивиан.

– Какой ты молодец… И что?

– Креветки из «Братьев Ульссон» и бутылку хорошего шабли.

– Чудесно. Я закончу около восьми. Сможешь накрыть все к ужину?

– Конечно, любимая.

Он понес пакеты в кухню. Это было непривычно. Когда он был женат на Вивеке, она одна занималась готовкой, но Вивиан, переехав к нему, возложила все обязанности по дому на его плечи. Он до сих пор недоумевал, как это получилось. Вздохнув, Эрлинг начал укладывать продукты в холодильник. Но потом подумал о продолжении вечера, и настроение у него немного улучшилось. Уж он позаботится о том, чтобы она расслабилась. Ради такого можно и немного потрудиться на кухне.


Эрика, тяжело дыша, шла по деревне. Беременность близнецами и экстренное кесарево не лучшим образом сказались на ее форме. Но фигура волновала ее в последнюю очередь. Главное, что сыновья здоровы. Каждое утро она просыпалась, преисполненная благодарности небесам за то, что они выжили, и от этого ей хотелось плакать. Анне не повезло так, как ей. И впервые в жизни Эрика не знала, как помочь сестре. Их отношения не были легкими, но с детства Эрика заботилась об Анне, утирала ей слезы и дула на ранки. Однако на этот раз все было по-другому. Рана была не простой ссадиной на коленке, нет, – ранена была сама душа Анны. Эрике казалось, что она стоит и смотрит, как жизненные силы покидают сестру. Что ей сделать, чтобы исцелить ее душу? Сын Анны погиб. И как бы больно Эрике ни было, она не могла скрыть радости от того, что ее собственные дети выжили. После аварии Анна отказывалась смотреть ей в глаза. Эрика часто навещала ее в больнице, сидела подле ее кровати, но ни разу их глаза не встретились. И хотя Анна давно вернулась домой, Эрика так и не нашла в себе сил навестить ее. Она только звонила пару раз Дану, но он был очень подавлен. Теперь же визит больше нельзя было откладывать. Она попросила Кристину прийти присмотреть за близнецами и Майей. Все-таки Анна ее сестра, и Эрика за нее отвечает.

Эрика постучала в дверь и замерла в ожидании. За дверью раздавались детские крики. Вскоре Эмма открыла дверь.

– Тетя Эрика! – воскликнула она радостно. – А где малыши?

– Дома с Майей и бабушкой, – Эрика погладила Эмму по щеке. Как же она похожа на Анну в детстве.

– Мама грустит, – сообщила Эмма, заглядывая тете в глаза. – Она лишь спит да спит. Папа говорит, это потому, что ей грустно, грустно из-за того, что ребенок у нее в животе решил отправиться на небо вместо того, чтобы жить с нами. И я хорошо его понимаю, потому что Адриан плохо ведет себя, и Лисен все время меня дразнит. Но я бы обращалась с ним хорошо. Очень хорошо!

– Я знаю, малышка. Но представь, как весело ему там, на небе, прыгать по облакам.

– Прыгать по облакам? – просияла Эмма.

– Прямо как на батуте.

– О, я тоже хотела бы прыгать по облакам. У нас в саду есть батут, но он очень маленький. Только один человек помещается. А Лисен все время хочет быть первой. До меня очередь никогда не доходит…

Продолжая жаловаться, Эмма повернулась и пошла в гостиную. Только сейчас Эрика поняла, что сказала девочка. Она назвала Дана папой. Эрика улыбнулась. Конечно, в этом не было ничего удивительного. Дан обожал детей Анны, и они отвечали ему тем же. Совместный ребенок еще крепче связал бы их. Эрика сглотнула и последовала за Эммой. Дом выглядел как после бомбежки.

– Извини за беспорядок! – смутился Дан. – Я ничего не успеваю. Кажется, в сутках слишком мало часов.

– Я тебя понимаю. Ты бы видел наш дом… – Эрика посмотрела наверх. – Можно мне подняться?

– Давай.

Дан вытер лоб ладонью. Вид у него был изможденный.

– Я с тобой, – вызвалась Эмма.

Но Дан присел на корточки и тихо начал уговаривать пустить Эрику к маме одну.

Комната Дана и Анны располагалась справа по коридору. Эрика подняла было руку, чтобы постучать, но передумала и вместо этого мягко толкнула дверь. Анна лежала головой к окну. Пушок на голове блестел в лучах вечернего солнца. Сердце Эрики сжалось от боли. Она всегда была Анне скорее мамой, чем старшей сестрой, но в последнее время их отношения стали более равноправными. Теперь же в один день все изменилось. Они словно вернулись к своим старым ролям. Анна – маленькая и беспомощная, Эрика – старшая и ответственная за нее. Дыхание у нее было ровное. Эрика поняла, что сестра спит. Она осторожно подошла к кровати и присела на краешек, чтобы не будить ее. Нежно положила руку сестре на бедро. Хочет того Анна или нет, она будет с ней рядом. Они сестры. Они подруги.

* * *

– Папа дома!

Патрик открыл дверь и переступил порог дома. Тут же раздался топот маленьких ножек по полу, и через мгновенье из-за угла вылетела Майя.

– Папа! – полезла она с поцелуями, словно отец вернулся из кругосветного плавания, а не с работы.

– Привет, папина любимица! – обнял дочь Патрик и зарылся носом ей в шею, вдыхая тот особый запах Майи, от которого у него всегда замирало сердце.

– Я думала, ты будешь работать только полдня.

Мама вытерла руки о передник и наградила его таким взглядом, словно он был подростком, вернувшимся домой позже условленного срока.

– Знаю, но так хорошо вернуться на работу. Вот я немного и задержался. Но я не перенапрягался. И в участке все спокойно.

– Тебе лучше знать. Но все-таки прислушивайся к своему телу. Здоровье – самое главное.

– Да-да.

Патрик надеялся, что мама скоро от него отстанет. Она зря волнуется. Патрик хорошо помнил тот страх, который пережил в карете «Скорой помощи» по пути в больницу в Уддевалле. Он думал, что умрет. Перед глазами вставали Майя, Эрика, младенец, которого он никогда не увидит. И страх смерти был даже сильнее жгучей боли в груди. И только очнувшись в палате интенсивной терапии и обнаружив, что он еще жив, Патрик понял, что так тело пыталось сказать ему, что нужно снизить темп. Но затем ему сообщили об аварии, и на смену страху смерти пришла новая боль. Когда его на кресле-коляске ввезли к младенцам, первым его желанием было развернуться и убежать. Они были такими маленькими, такими хрупкими. Они тяжело дышали, их беспомощные тела сотрясали судороги. Глядя на них, сложно было поверить, что они выживут. Патрик боялся подойти ближе, боялся к ним притронуться, боялся, что не выдержит, если с ними потом что-то случится.

– А где братики? – спросил он Майю, по-прежнему держа ее в объятиях, и тонкие ручки крепко обнимали его за шею.

– Спят. Но они какали. И сколько! Бабушка вытирала им попки. Запах отвратительный, – скривилась Майя.

– Они вели себя как ангелочки, – рассмеялась Кристина. – Выпили по две бутылочки смеси и заснули без проблем. Конечно, после того, как покакали, как сказала Майя.

– Пойду погляжу на них, – сообщил Патрик. Он привык быть весь день с детьми, пока сидел на больничном, и на работе сильно по ним скучал.

Патрик поднялся на второй этаж и вошел в спальню. Они с Эрикой решили не разлучать братьев и клали спать в одну кроватку. Теперь они спали рядышком, почти касаясь носами. Ноэль одной рукой обнял Антона, словно защищая его. Интересно, какими они вырастут. Ноэль уже сейчас казался более решительным, чем Антон, совершенно блаженный младенец. Антону достаточно было только еды и сна. Он редко кричал, только агукал и улыбался. Ноэль же не уставал криками демонстрировать, что он недоволен. А недоволен он был всем: переодеванием, сменой подгузников, купанием… Хуже всего дело обстояло с купанием. Слыша его крики, можно было решить, что вода опасна для жизни. Патрик долго стоял и разглядывал младенцев в детской кроватке. Во сне у детей шевелились глаза под веками. Интересно, им снится один и тот же сон?

* * *

Энни сидела на лестнице, согреваемая лучами вечернего солнца, и смотрела, как к острову приближается лодка. Сэм уже лег спать. Энни поднялась и пошла к мосткам.

– Поймаешь канат?

Голос был знакомым, но в нем появились новые нотки. Видимо, он многое пережил с тех пор, как они расстались. Сперва ей хотелось крикнуть: «Нет, не смей причаливать! Тут тебе нет места!» Но вместо этого она поймала брошенный канат и умело обвязала вокруг столбика. Вскоре он уже стоял на мостках. Энни уже и забыла, какой он высокий. Она была вровень с большинством мужчин, но только Матте она могла положить голову на грудь. Ее рост был еще одним из моментов, раздражавших Фредрика: Энни была на пару сантиметров выше его. Ей не разрешалось надевать туфли на каблуках, когда они куда-то ходили вместе. Не думай о Фредрике. Не думай о Фредрике.

Энни сжали в крепком объятии. Она не поняла, кто сделал первый шаг, кто пересек невидимую черту между ними. Внезапно она ощутила щекой грубую ткань его свитера. Руки, сжимавшие ее в объятиях, давали ощущение безопасности. Энни вдохнула его запах, так хорошо знакомый, запах, который она успела забыть. Запах Матте.

– Привет!

– Приветик!

Он обнял ее еще сильнее, словно желая удержать от падения. Энни хотелось навсегда остаться в его объятиях, снова пережить то, что она испытала однажды с Матте и о чем забыла в круговороте мглы и отчаяния. Но в конце концов Матте выпустил ее из объятий и, отстранив от себя, принялся пристально разглядывать старую знакомую.

– Ты не изменилась! – констатировал он.

Но Энни поняла по его глазам, что Матс врет. Она изменилась. Стала другим человеком. Это было написано у нее на лице. Он не мог не видеть морщин вокруг рта и глаз. Однако Энни была благодарна ему за притворство. Ему всегда удавалось заставить ее поверить в то, что все плохое исчезнет, если только крепко зажмуриться.

– Пойдем со мной! – сказала она, протягивая ему руку. Матте взял ее за руку, и они вместе поднялись к дому.

– Остров выглядит как прежде…

Эхо его слов ветер унес далеко за скалы.

– Да, здесь все как прежде.

Ей хотелось добавить еще кое-что, но Матте уже входил. Ему пришлось нагнуться, чтобы войти в дом, и подходящий момент был потерян. Так всегда было с Матте. Ей столько всего хотелось сказать ему, но почему-то слова так и оставались внутри. Матте это расстраивало, но она ничего не могла с собой поделать. Когда подступала темнота, Энни закрывалась от него, как от всего остального мира. И сейчас она не могла впустить его в свой мир, но могла впустить в свой дом. По крайней мере, на короткое время. Ему нужно было его тепло. Она замерзла.

– Хочешь чаю? – Энни достала кастрюлю, не дожидаясь ответа. Ей нужно было чем-то занять руки, чтобы скрыть дрожь.

– Спасибо, с удовольствием. А где малыш? Сколько ему лет?

Энни недоуменно уставилась на него.

– Папа с мамой держат меня в курсе, – пояснил Матте с улыбкой.

– Ему пять. Он уже спит.

– Вот как…

В его голосе слышно было разочарование, и у Энни стало тепло на сердце. Это что-то да значит. Она много раз задавалась вопросом, что было бы, если бы она родила сына от Матте, а не от Фредрика. Но ведь в этом случае это был бы не Сэм, а совершенно другой ребенок. А она не могла представить свою жизнь без Сэма. Хорошо, что он спит. Ей не хотелось, чтобы Матте видел его таким. Но как только Сэму станет получше, она познакомит их. Он такой непоседливый, Сэм, все время шалит… Как только желание шалить вернется к нему, все будет хорошо.

Они пили чай молча. Странное ощущение. Словно знакомые незнакомцы. Но вскоре они разговорились. И это тоже было странно. Слишком сильно оба изменились за прошедшие годы. Но странным образом они нашли свой тон, свой ритм, принадлежавшие только им; годы перестали иметь значение. И когда Энни взяла его за руку и отвела на второй этаж, ей казалось, что все идет так, как надо. После она заснула в его объятиях, ощущая его дыхание на своем ухе. Снаружи волны бились о скалы.

* * *

Вивиан накрыла Эрлинга пледом. Снотворное сработало хорошо, как всегда. Он, конечно, начал задаваться вопросом, почему каждый вечер засыпает на диване, так что ей следует проявлять осторожность. Но Вивиан просто больше была не в состоянии спать с ним. Одна мысль о его теле сверху вызывала у нее отвращение. Она вышла в кухню, выбросила креветочные очистки в мусорку, сполоснула тарелки и поставила в посудомоечную машину. Остатки вина налила в новый бокал и вернулась в гостиную.

Оставалось совсем немного времени до «дня икс», и она начинала волноваться. В последние дни у нее появилось ощущение, что эта конструкция, которую они так заботливо выстроили, может развалиться на части. Это как с карточным домиком: достаточно вытащить одну карту, чтобы все рухнуло. Вивиан было страшно. В молодости риск доставлял ей извращенное удовольствие. Ей нравилось балансировать на краю пропасти, нравилось заглядывать в глаза опасности. Но это было в прошлом. С годами ей все больше хотелось стабильности, безопасности. Появилась потребность прильнуть к чьей-нибудь груди и перестать думать. Наверняка и Андерс думает то же самое. Они были настолько похожи, что понимали друг друга без слов. И так было всегда. Вивиан поднесла бокал к губам, но замерла, ощутив аромат напитка. Он напомнил ей о событиях, которые ей так хотелось вычеркнуть из памяти. Событиях из далекого прошлого, о котором она поклялась не думать. Тогда Вивиан была другим человеком, которого больше нет. Ни за что на свете она не согласилась бы вернуться в это прошлое. Теперь она Вивиан. И ей нужен Андерс, чтобы снова не сорваться в эту бездну мрачных воспоминаний и не утратить веру в себя. Бросив последний взгляд на Эрлинга, она надела куртку и вышла из дома. Эрлинг крепко спал. Он ее не хватится.


Фьельбака, 1870 год

Когда Карл попросил ее руки, Эмели была на седьмом небе от счастья. Она и представить себе не могла, что это произойдет. Брак с Карлом был для нее недостижимой мечтой. Много раз за те пять лет, что она прислуживала в доме его родителей, Эмели засыпала с его именем на губах. Но хозяйский сын был не чета прислуге, она хорошо это знала. И если у нее и была какая-то надежда, то острый язык Эдит разрушил и ее. «Хозяйский сын никогда не женится на служанке, заруби это себе на носу». Поэтому когда Карл заговорил о браке, Эмели решила, что он просто над ней издевается. Но тот продолжал говорить. Он заявлял, что хочет на ней жениться, что готов сделать это хоть завтра. Он заверял ее, что уже обсудил все с родителями и уже договорился со священником. Так что единственное, что требовалось, – ее согласие. Какое-то время она колебалась, но под конец выдохнула «да».

Получив ее ответ, Карл поблагодарил и раскланялся. Эмели осталась одна в комнате. Она долго сидела и думала над произошедшим, чувствуя, как в груди становится тепло. Она поблагодарила Господа за то, что он услышал ее молитвы и сотворил чудо. Потом направилась на поиски Эдит. Но та отреагировала совсем не так, как она на то рассчитывала. Эмели ждала удивления или зависти. Но вместо этого Эдит только нахмурила темные брови, покачала головой и посоветовала ей быть поосторожнее. Эдит слышала странные разговоры в доме при закрытых дверях, ведущиеся с того момента, как Карл вернулся со службы на флоте. Это случилось неожиданно – никто в доме не знал, что младший сын хозяина возвращается. И Эдит находила это странным. Эмели пропустила ее слова мимо ушей, сочла их проявлением зависти к подруге. Демонстративно повернувшись к ней спиной, она больше не разговаривала с Эдит. Не будет она слушать всякие глупости. Она выйдет за Карла, и точка.

С тех пор прошла неделя. И вот уже сутки как они приехали в свой новый дом. Эмели поймала себя на том, что ходит пританцовывая. Это было так прекрасно – иметь свой собственный дом, где только она хозяйка. Дом, конечно, был маленьким, обстановка – простой, но в этом была своя прелесть. С самого приезда Эмели была занята уборкой, и теперь домик сиял чистотой. Везде пахло мылом. Они с Карлом пока мало оставались наедине, но на это у них еще будет время. У Карла было много дел. Приехал помощник смотрителя маяка Юлиан, и теперь они работали посменно. Эмели была не уверена в своих чувствах по отношению к человеку, с которым они должны были делить остров. Юлиан ей и двух слов не сказал со времени прибытия на Грошер. Большую часть времени он смотрел на нее взглядом, от которого ей становилось неловко. Но, может, он просто не очень общительный от природы. Сложно, должно быть, оказаться на одном острове с совершенно чужими людьми. С Карлом они, правда, служили вместе на флоте, как она поняла, но ведь Эмели была для него чужой. Должно пройти время, прежде чем он освоится. А уж чего-чего, а времени здесь, на острове у них будет предостаточно…

Эмели снова принялась за домашние хлопоты. Карлу не придется жалеть, что он на ней женился.


Она протянула ему руку. Как делала это всегда. Казалось, что они расстались только вчера. А ведь когда они последний раз занимались любовью, то были подростками. Теперь же они взрослые. Он стал грубее, волосатее: на коже появились шрамы, которых раньше не было. И изменилась не только внешность – даже внутренне он стал грубее, мужественнее. Энни долго лежала, прижавшись щекой к его груди и обводя шрамы кончиками пальцев. Ей хотелось спросить, откуда они, но она чувствовала, что еще не время задавать вопросы о прошлом. Теперь в кровати она была одна. Во рту пересохло. Энни чувствовала себя обессиленной. И одинокой. Она протянула руку, чтобы убедиться в том, что и так уже знала. Матте исчез. Ощущение было такое, словно за ночь она лишилась очень важной части тела. Может, он внизу, с надеждой подумала Энни. Затаив дыхание, напрягла слух. Ничего. Завернувшись в простыню, она подошла к окну, выходившему на пристань. Лодки не было. Матте уехал, не попрощавшись.

Энни сползла на пол, чувствуя, как подступает мигрень. Ей нужна вода. Она медленно оделась. Ощущение было такое, словно ночью она не сомкнула глаз. Но Энни знала, что это было не так. Она заснула в его объятиях и впервые за долгое время спокойно спала. Откуда же мигрень?

Энни пошла к Сэму. Тот проснулся, но лежал молча. Подняв ребенка, она отнесла его на кухню, погладила по волосам и оставила сидеть на стуле. Ей надо было налить себе воды. Понадобилось два полных стакана воды, чтобы унять сухость. Она просто умирала от жажды. Вытерев рот ладонью, поняла, что все еще хочет пить. Но нужно было кормить Сэма. И ей тоже поесть не помешает. Энни, словно на автомате, сварила яйца и кашу, сделала бутерброды и кофе. Заглянув в шкаф, поняла, что продукты скоро кончатся. Нужно экономить. Но усталость и одиночество заставили ее выйти в прихожую и выдвинуть нижний ящик комода. Она пошарила пальцами под одеждой, но ничего не нащупала. Засунула руку глубже – снова безрезультатно. Наконец она вытащила всю одежду из ящика. Снова ничего. Может, она перепутала ящики?.. Энни вытащила верхние ящики и высыпала содержимое на пол. Там тоже ничего не было. Ее охватила паника. Внезапно она поняла, почему Матте уехал, не попрощавшись. Энни рухнула на пол и, свернувшись в позе эмбриона, прижала колени к груди. Из кухни доносился звук выкипающей воды.

* * *

– Оставь парня в покое, – Гуннар, не отрываясь от газеты, повторил фразу, которую твердил весь день.

– Но, может, он захочет с нами поужинать? Или пообедать в воскресенье? Как ты думаешь? – волновалась Сигне.

Гуннар вздохнул.

– У него наверняка есть планы на выходные. Он же взрослый человек. Захочет прийти – позвонит или зайдет. Не мешай ему. Он же у нас только на днях ужинал.

– Я позвоню ему на всякий случай. Просто узнать, как дела, – потянулась за телефоном Сигне, но Гуннар ей помешал.

– Оставь его, – велел он.

Сигне отдернула руку. Больше всего на свете ей хотелось позвонить Матте на мобильный, услышать его голос, убедиться, что у него все в порядке. После того, что с ним случилось, – как она могла не волноваться? Случившееся только еще больше убедило ее в том, что мир угрожает безопасности ее Матте. Умом она понимала, что должна оставить его в покое. Но ее сердце требовало защитить сына. Да, он взрослый человек, но это не значит, что за него не надо волноваться. Сигне прошмыгнула в коридор и позвонила с другого аппарата. Ей ответил автоответчик. Сигне положила трубку. Почему он не отвечает?

# Примечания

1

Гастхольмен в переводе со шведского означает «остров духов».