# Убийство по Шекспиру

Лариса Соболева

Одно дело играть трагедию на сцене перед зрителями и совсем другое – быть ее участником в жизни. Все служители Мельпомены, начиная от актеров и кончая рабочими сцены, пребывали в шоке. Ведь совершенно очевидно, что одновременно два актера не могли уйти из жизни просто так, значит, им кто-то помог покинуть этот мир. Главный герой и героиня пьесы «Коварство и любовь» недвижимо лежали на сцене. Из-за грима они выглядели манекенами, а не людьми, небрежно брошенными куклами. Возле тел уже суетились оперативники. Здесь, на сцене, произошло нечто страшное. Но что? Похоже, кто-то из присутствующих выбрал удачный момент и убил артистов прямо во время спектакля. Загадочная смерть заставила каждого невольного участника трагедии посмотреть вокруг себя: кто убийца?
<emphasis>Ранее книга издавалась под названием «Коварство без любви»</emphasis>

> Боже, помоги мне смириться с тем, что я не в силах уразуметь.

> Боже, помоги мне уразуметь то, с чем я не в силах смириться.

> Упаси меня, Боже, перепутать одно с другим.

> Старинная испанская молитва

> Все события и персонажи вымышленные. Всякое сходство с реально существующими лицами – случайное совпадение.

> С уважением к читателю автор.

> © Соболева Л.

> © ООО «Издательство АСТ»

## I. Не хотите ли глоточек яда?

### 1

Шел спектакль под интригующим названием «Коварство и любовь». В полутемном зале Заречный Степан томился второй час, порой отключаясь, и тогда в ускользающем сознании терялось время и место. Но когда вдруг тоненькая струйка пота, текущая по спине в результате напряжения от неудобной позы, возвращала в реальность, он сонно смотрел на сцену, а чаще на Яну. На нее смотреть куда интересней, потому что реакция Яны на происходящее на сцене была потрясающе живая. Она, не отрывая глаз, следила за персонажами, вздыхала, сводила бровки к переносице, все ее переживания отражались на ее хорошеньком личике. Степа честно пытался понять, что же так занимало Янку, но хватало его на пять минут, не больше, потом он снова отключался.

Артисты играли натужно, будто отбывали повинность. Они то бубнили под нос, из-за чего фразы сливались и напоминали тягучую молитву, то внезапно оглашали зал воплями так, что Степа вздрагивал. Женщины заламывали руки, рыдали по ничтожному поводу, и, что удивительно, слезы текли по их лицам настоящие. Особенно старалась главная героиня, создавалось впечатление, будто к глазам ее подведен кран, стоит его открутить, и нате вам – слезы в три ручья. Правда, она актриса, обязана уметь смеяться и плакать по заказу. Все равно Степе это не нравилось, и он отворачивался.

Мужчины в камзолах, в коротких штанах и париках произносили высокопарные фразы, какие ни один нормальный человек не скажет. Такими напыщенными словами подавиться можно, Степе неловко было воспринимать их на слух, а уж говорить… никогда. Господа пыжились, при этом зверски таращили глаза, можно было подумать, их мучили желудочные колики. Короче, скука смертная.

Когда Яна замечала, что Степа смотрит не туда куда надо, то есть не на сцену, а на нее, она ладошкой, прикоснувшись к его щеке, поворачивала его лицо носом к сцене, и он вновь заставлял себя сосредоточиться на спектакле.

Но вот две женщины заговорили друг с другом неестественными голосами. Одна из них, в пышном платье и в высоком парике, постоянно обмахивалась веером почему-то в районе паха. Говорили они долго. Очень долго. Степа придвинулся к Яне и зашептал:

– Кто эти две тетки?

– Леди Мильфорд и Луиза, – сказала Яна и тут же добавила: – Перестань дурака валять.

– Я не валяю. Я запутался. Кто из них кто?

– Леди Мильфорд – любовница герцога, но любит Фердинанда, она в шикарном платье. А Луиза в скромном платье, она тоже любит Фердинанда.

– Понял. А он их обеих не любит, да?

– Почему это? – и Яна уставилась на него с самым грозным видом.

– Ну, они же страшненькие. У леди лицо лошадиное, а у…

– Не мешай! – прошипела Яна и переключилась на сцену.

А в зале стояла тишина, словно в нем никого нет. Степа оглянулся. Зрители сидели квадратно-гнездовым способом, то есть рассеялись по залу, и было их мало-мало. Все таращились на сцену, будто там на самом деле происходило интересное действо. Степа (в который раз!) сделал над собой усилие и попытался вникнуть, в чем тут дело. Не вник. Уж потянулся третий час заточения в театре, посему захотелось взвыть: кончайте эту нудьгу, хочу домой! Но, судя по всему, нудьга закончится еще не скоро. Он развалился в кресле, практически лег, изучил потолок с огромной люстрой и прикрыл глаза ладонью, намереваясь поспать. Изредка бросал взгляды на сцену сквозь пальцы.

Роль одного из папаш играл круглый, как шар, актер, который вызывал у Степана Заречного отвращение. А фамилия у него летняя, солнечная – Подсолнух. Прошлой зимой было дело… собственно, дела не завели за неимением улик, ничего не удалось доказать, но артист Степана тогда очень интересовал, ну очень. По его мнению, это потрясающий циник, каких поискать, и сволочь. Сейчас, когда этот циник высокопарно вещал про грех, любовь и прочее, Заречный нечаянно… застонал. Это был стон человека, который не может слышать откровенную ложь и видеть притворство.

По залу прокатился смешок…

Яна толкнула его в бок локтем, а Степа прикрыл пальцами рот, изобразив виноватую мину. «Все, – сказал себе, – буду колоть подозреваемых на спектаклях нашего театра. Этой пытки ни один не выдержит». Он закрыл глаза, решив не открывать их до конца, и вдруг…

– Яд! Яд! Господи Иисусе! – внезапно заголосила женщина.

– У кого яд? – встрепенулся Степа, вызвав новый смешок в зале.

– Я тебя убью! – прошипела рядом Яна.

– Ты выпила его в честь смерти! – возвестил актер на сцене.

– Яд в лимонаде… Смерть… – уже не вопила, а шептала, страшно выпучив глазищи, та, которая была одета в скромное платье, то есть главная героиня.

Степа заинтересовался и испугался одновременно. Убийство – по его части, как-никак, а он оперуполномоченный уголовного розыска, поэтому интересно. Но убийство – это же всегда начало! Неужели спектакль только начинается? А до этого что было?! Поэтому испугался.

– Ужели мне нет спасения? – лепетала актриса, страдая. Кстати, все актеры без исключения страдали, страдали и страдали. – Так молода – и спасения нет? И… уже… сейчас… туда?.. Фердинанд!..

«Ну, про молодость она загнула, – подумал Степа. – Но играет ничего. Душевно».

– Спасения нет – тебе уже сейчас придется уйтитуда. Не беспокойся, мы совершим… это… путешествие вместе…

Это сказал тот самый Фердинанд, в которого влюблены тети. Ага, значит, и он выпил лимонад с ядом.

– И ты, Фердинанд? Значит, яд… это ты?.. – задыхалась актриса.

«А, так он отравил ее и себя», – наконец дошло до Степы. Стало интересно, как они будут умирать.

Актриса бухнулась на колени, с ее лицом произошла метаморфоза: она как будто подавилась и никак не могла проглотить то, чем подавилась. Пальцами схватилась за вырез декольте и принялась рвать его. Довольно натурально промямлила:

– Я умираю… умираю…

После этих слов свалилась как сноп. Некрасиво свалилась. И дерг-дерг всем телом. Надо полагать, изображала предсмертные судороги. Степа никогда не видел смерти от яда, разве что в кино, и с отравителями не имел дел пока, потому окончательно проснулся, с любопытством следил за долгожданными событиями. Он вытянул шею, желая рассмотреть смерть от яда до тонкостей.

Актриса дергалась, а персонаж под именем Фердинанд открывал и закрывал рот, как рыба без воды. У него подкосились ноги, Фердинанд упал на четвереньки, с ужасом смотрел на партнершу, издающую хрип, хотел встать – не получилось. Тогда протянул руку к кулисам и наконец-то(!) родил слова:

– Мне… Что это?.. Ко мне… пожалуйста…

– Пустите меня! Пустите! – раздался дикий вопль, и на сцену выкатился тот самый актер по фамилии Подсолнух, который вызывал у Степы отвращение. Он пошел к лежащей на полу актрисе на слабеньких ногах, будто больной дистрофией, а внешне тянет на японского борца сумо, только маленький. – Дитя мое! Я слышал, здесь кто-то принял яд? Дочь моя! Дочь!

Дочь ни звука. «Померла», – догадался Степа.

Фердинанд свалился на бок и подавал какие-то знаки папаше.

Папаша, судя по всему, не понимал, чего хочет отравитель его дочери, повалился всей своей тушей на несчастную и смешно зарыдал. А Степа поморщился, ему показалось, что косточки актрисы хрустнули под тяжестью Подсолнуха.

Фердинанд приступил к дерганью. Видимо, не хватило фантазии умереть поэффектнее и не так, как умирала партнерша.

Но вот дальше получилось все скомкано. Создалось впечатление, что артисты плохо выучили текст, а подсказать им было некому. На сцену вбежали еще двое, один – тоже толстый, но высокий – держал письмо и затряс им, оглашая зал дурацким басом:

– Сын мой! Я никогда не поверю…

Пауза. Второй папаша, который с письмом (Степа не запомнил ни одного имени, кроме Фердинанда), выжидающе замер, глядя на два трупа.

Еще один товарищ, третий по счету и худой, ни с того ни с сего давай кричать, словно только что выслушал обвинения:

– Я всему виной? Занятно! Разве я имел право тебе приказывать? Пусть я сейчас погибну, но вместе со мной и ты! Эй, люди! Кричите на всех перекрестках: «Убийство!» Разбудите судебные власти! Стража, вяжи меня! Я открою такие тайны…

И снова пауза. Трое живых переглядывались.

– Отравитель! – выбросил вперед руку с указующим перстом папаша над трупом дочери. Но почему-то указывал на папашу с письмом, а не на Фердинанда.

«Бессмыслица», – подумал Степа.

– Сын мой! – сказал трагическим басом папаша с письмом. – Ужели единый взгляд твой – последняя моя отрада – не упадет на меня? Нет? (На сцену выскочили стражники, оторопело топтались, очевидно, не знали, что им делать). Теперь берите меня!

Стражники радостно схватили папашу с письмом, и не успел Степа глазом моргнуть, как дали занавес. Он первый воодушевленно зааплодировал, безумно радуясь концу спектакля. На поклон вышли растерянные артисты, среди них не было тех двоих, персонажи которых умерли от яда, – быстро раскланялись и побежали за кулисы, наскакивая друг на друга.


Степа забрал из гардероба пальто Яны и свою куртку, помог одеться девушке. Вышли из здания театра и побрели медленно по пустынной и мокрой улице – за время спектакля ее вымыл осенний дождик. Фонари по обеим сторонам дороги от влажного воздуха выглядели тускло светящимися овалами, создавали уют. Да, конец октября, осень стремительно приближается к зиме, скоро облетят последние листья с деревьев, и природа надолго уснет. Степа ощутил в душе приятное чувство покоя, когда не надо никуда спешить, ни за кем гоняться, а можно идти вот так медленно по улице, наслаждаясь свободным временем. Он обнял за плечи Яну, но она вскипела, сбросив его руку:

– Тебя нельзя водить в культурные заведения! Ты как себя вел? Стонал, вздыхал, храпел! Это в театре! Еще и реплики бросал на весь зал!

– Скучно было, – оправдался Степа и притянул ее к себе. – Янка, не сердись. Не люблю спектаклей, плохую игру… Какое мне дело до их надуманных, вычурных страданий. Зато я люблю тебя.

– Любишь! – надула губки Яна. – Мы с тобой никуда не ходим…

– В бассейн ходим, – напомнил он.

– Редко! Тебе даже жениться на мне некогда. Или ты передумал?

– Попробовал бы я! – хмыкнул Степа. – Ты тоже постоянно в институте, домой приходишь поздно. Как жениться, когда ночью и по выходным не женят?

– Степа, – Яна вздернула красивый носик, – на это всегда можно найти время. Но мне кажется, что ты в свою работу влюблен больше, чем в меня. А помнишь, как сегодняшняя пьеса называется? «Коварство и любовь»! А помнишь, чем закончился спектакль?

– Это что, угрозы? Шантаж? – деланно испугался он, вытаращив глаза точь-в-точь как артисты.

– Именно, – подтвердила Яна. – Не хочешь, чтоб я тебе в кефир подсыпала яда? Не хочешь?

– Я хочу вот что…

Степа сгреб Янку и… О, как чудесно целоваться на пустой улице в тихую ночь! Как великолепно, что тебе не восемьдесят лет, а только стукнуло двадцать семь и все самое интересное впереди! Как приятно вдыхать влажный воздух, перемешанный с запахом рыжих волос Янки! Как здорово, что так будет всю жизнь!..

Мимо промчалась машина. Степа оторвался от Яны, проследил за ней. Машина милицейская, а остановилась у театра, где уже стояла карета «Скорой помощи». Выпрыгнули милиционеры, торопливо вбежали в здание. Степа взял Яну за руку и потянул к театру.

– Куда ты?.. Нам не в ту сторону, – растерянно бормотала она.

Подойдя к машине, отпустил девушку, заглянул внутрь. За рулем сидел знакомый водитель, поздоровались.

– Что случилось? – спросил его Степа.

– Да позвонили… трупы, говорят, на сцене лежат.

– Что?! Ну-ка, Янка, полезай в машину и жди меня.

Девушка что-то пробурчала в ответ, но Степа рванул в здание театра. Разочарованно вздохнув, Яна залезла в машину, села на сиденье и нахохлилась. Водитель решил завязать разговор:

– А кто ж ты такая будешь нашему Степе?

– Де-юре – невеста, а де-факто – жена, – ответила Яна и отвернулась к окну.

Не завязался разговор, девушка не в настроении. Водитель решил вздремнуть.

### 2

– Туда нельзя! – встретили его шепотом перепуганные билетеры.

Показав удостоверение, Степа попросил провести его к месту происшествия. Администратор – крупная женщина с неприветливым лицом – проводила его к сцене через зал, в котором десять минут назад он так маялся.

Занавес был открыт, два тела неподвижно лежали на первом плане сцены, отчетливо выделяясь на полу розово-лиловыми одеждами. Наметанный глаз Степана сразу заметил, что произошли изменения – убраны стол и кресла. Актеры в гриме и костюмах жались друг к дружке у кулис, не сводили потрясенных глаз с тех, кто так и остался лежать в последней мизансцене. Здесь же, у портала сцены, находились и те, кто обслуживал спектакль – рабочие в робе, гример, реквизитор, костюмеры. Все не понимали, что произошло, молча следили за работниками правоохранительных органов, которые бродили по сцене, казалось, бесцельно.

Крашенная в белый цвет и в крупных кудрях женщина что-то вполголоса рассказывала старшему опергруппы, кутаясь в вязаный жакет, хотя в театре было не холодно. Он заметил Заречного, идущего по залу, пошел навстречу, оба поздоровались за руку.

– Тут кое-что убрали со сцены, – сразу обратился Степа ко всем. – Верните на место стол и кресла.

Рабочие ринулись за кулисы, принесли мебель. Стол оказался пуст.

– Кто трогал со стола посуду? – строго спросил Степа и объяснил старшему опергруппы Микулину: – Я был на спектакле. Граждане, кто трогал посуду?..

– Я… – заблеяла пожилая женщина, испуганно мигая веками.

– Послушайте, – кисло протянул Микулин, – разве не смотрите кино? Разве не знаете, что трогать в таких случаях ничего нельзя?

– Но… понимаете… – продолжила та, – у нас выстроен поклон. Как только дают последнюю реплику – идет занавес, а мы за занавесом… тоже идем. Мы должны убрать реквизит и мебель… Это поставлено режиссером. Актеры кланяются уже на пустой сцене… Я и забрала со стола… чтобы рабочие не разбили посуду… она дорогая.

– Но актеры кланялись перед занавесом, – припомнил Степа.

– Да, сегодня, – подтвердила женщина в кудряшках. – Потому что Ушаковы не встали после… а обычно они встают и идут на поклон…

– Где она? – тихо простонал Микулин. – Посуда где?

– Принести? – и старушка живо побежала за кулисы.

– Стойте! – остановил ее Микулин. – Теперь лучше не касайтесь никаких предметов, вам понятно? (Старушка несколько раз подряд кивнула.) Граждане, никто не должен касаться предметов на сцене и за кулисами. Мда… Уфффф! А теперь просим всех покинуть сцену. Идите к себе… где обитают ваши артисты? – спросил кудряшку.

– В гримерках, – отрапортовала та.

– Вот туда и идите. Освободите место для работы.

– Мы ничего не заметили, – оправдывалась за всех кудряшка. Она была еще и маленького роста, но с внушительным бюстом. – Вернее, заметили потом, когда они не поднялись. А сначала не заметили. Я помощник режиссера, слежу за порядком на спектакле, вдруг слышу – не те реплики. А я даю команду осветителям и звукорежиссеру. Они лишь по моей команде меняют свет и музыку. Смотрю в пьесу – не то говорят, Фердинанд вообще ни слова, лежит…

– Идите, – снова приказал Микулин.

Артисты и все прочие, с опаской поглядывая на трупы, побрели за кулисы. Микулин, дождавшись, когда они освободят сцену, повернулся к Степе, указал подбородком на два тела:

– Ты ничего не заметил во время спектакля?

– Честно скажу, даже не догадался, что они на самом деле… Думал, играют. Понимаешь, они выпили лимонад с ядом. Я этого момента не видел…

– Ты же смотрел! – обалдел Микулин.

– Выслушай сначала. Я не видел, как они пили, потому что дремал. Моя Янка видела, она в машине, может рассказать подробно. Позвать?

– Зови, – махнул рукой Микулин, которому жутко не хотелось заниматься этим делом, да ничего не попишешь, придется. Ему тридцать восемь, время к пенсии несется, а за долгую службу подобные ситуации надоели. Да и сердце пошаливает без положительных эмоций. Где ж им взяться, положительным эмоциям, при такой работе?

Через пару минут Яна шла по центральному проходу, разделявшему зал на две половины, с неописуемо важным видом. Ступив на авансцену, резко затормозила перед трупами, ахнула и прикрыла рот ладошкой. Да и как тут не ахнуть?! Только что видела актеров живьем, а теперь они…

У обоих были открыты глаза, на лицах толстый слой грима, особенно у женщины, румяна, тени. Она лежала на спине, раскинув в стороны руки и опустошенно уставившись вверх. Актер покоился на боку, устремив взгляд исподлобья за кулисы. Из-за грима актеры выглядели манекенами, а не людьми, небрежно брошенными куклами. Гнетущая атмосфера, какое-то непонятное напряжение, витавшее в воздухе, да оперативники, исследующие площадку и тела двух актеров, ясно говорили: здесь, на сцене, произошло нечто страшное. Но что?

– Яна, расскажи-ка тот момент, когда они пили яд, – попросил Микулин.

– Они по-настоящему выпили яд?! – едва выговорила Яна, еще не оправившись от шока.

– Этого пока никто не знает, – промолвил Микулин, лениво прохаживаясь по авансцене. – Но оба умерли во время спектакля. Меня интересует все, что они делали до этого. Рассказывай.

– Он, – указала она глазами на актера, игравшего Фердинанда, – кинул в бокал лимонада яд…

– Как кинул? Куском? Влил? Высыпал? – забросал вопросами девушку Степа.

– Ты же сам видел… – недоуменно протянула Яна.

– Я забыл, – нашелся он.

– Он высыпал белый порошок. Бокал стоял на столе… такой большой бокал, из прозрачного стекла. Так вот Фердинанд подошел к нему и высыпал. Это было хорошо видно, мы ведь в пятом ряду сидели. Потом выпил половину. Вот так, – повернулась Яна и поднесла ко рту воображаемый бокал. – Боком к нам стоял и пил. Затем заставил выпить Луизу. Она пила медленно, красиво пила. Мне так плакать хотелось, когда она пила. А после стала умирать…

– Эй, кто-нибудь! – крикнул Микулин за кулисы. Мигом примчалась кудрявая блондинка с бюстом. Явно подслушивала, потому что так быстро примчаться можно было, только стоя вблизи сцены. – Нам нужен бокал, из которого пили артисты. Где он?

– В реквизиторском цехе у Олимпиады Яковлевны, – выпалила кудряшка.

– Проводите нас к ней. А ты, Яна, иди. Ребята, – обратился он к милиционерам, – составляйте протокол, фотографируйте, а Петрович пойдет с нами. Бокальчик надо… Ай, да там теперь пальчиков море.

Петрович – криминалист со знаком качества. Это пожилой, подвижный, умный и красноречивый человек с плешью на голове в окружении седых волос, почему-то всегда торчащих в разные стороны. Многие утверждают, что ему по силам раскрыть преступление без следователей и оперативников. Конечно, подобное утверждение не что иное, как комплимент, тем не менее знания у него колоссальные и в разных областях, но касающихся его деятельности. Он оторвался от трупов, последовал за кулисы.

– А можно с вами? – попросилась Яна.

– Нельзя, – отрезал Степа. – Жди меня в машине.

Вспыхнув, Яна ушла, как и пришла, прошествовав по залу. Кудряшка с бюстом повела Степу, Микулина и Петровича узкими и темными переходами, доверительно докладывая:

– Олимпиада Яковлевна заведует реквизиторским цехом, сегодня не ее спектакль, но вела она…

– Что значит – вела? – осведомился Степа.

– Ну, готовила все, что актерам требуется по сценарию, что они пьют или едят. У нас два реквизитора, за каждым закреплен спектакль, который они обслуживают. Так все работают: парикмахеры, одевальщицы, помрежи… то есть помощники режиссера. Прикиньте, не успеешь глазом моргнуть, а Олимпиада уже все убрала. Как метеор. У нас из-за нее постоянно накладки! Все время забирает то, что еще нужно на сцене, и уносит в цех. Домой торопится! В семьдесят лет и торчала бы дома… Мы пришли.

В небольшой комнате, заваленной всяческим хламом, или реквизитом, Олимпиада Яковлевна сидела на стуле, вытянувшись в струну. Увидев вошедших людей, дернулась, словно перед ней предстали монстры. Она действительно очень быстрая, с таким же быстрым лицом и быстрыми глазами, бегающими туда-сюда со скоростью белки в колесе.

– Так, – сказал Микулин, садясь на стул и обращаясь к Олимпиаде Яковлевне. – Ничего больше не трогали? (Она мотнула головой, мол, нет.) Вы подаете реквизит и еду актерам. В чем вы подали лимонад?

– Вот, – подскочила она и, протянув руку к столу, взяла стеклянный кувшин с лимонной жидкостью. – В этом и подала. Там еще есть напиток… Я разбавляю «Инвайт».

Микулин безнадежно закивал и посмотрел на Степу. Взгляд его означал: ты таких идиоток видел? Только что сказал не трогать, а она…

– Поставьте, – проговорил Микулин. Олимпиада Яковлевна чуть ли не бросила кувшин на стол, как бросила бы ядовитую змею. – Бери, Петрович, кувшин и бокал, снимай отпечатки, потом оформим изъятие. Так. А скажите мне, что сыпал в бокал артист, играющий… э…

– Фердинанда, – подсказал Степа.

– Сахарную пудру, – живо ответила Олимпиада Яковлевна. – Всего половину чайной ложечки. Даже меньше…

– Сахар, – повторил Микулин. – Очень хорошо. Где брал сахар ваш артист?

– Мы всегда приносим сахарную пудру ему в гримерку. У нас актерам надо все в руки давать, памяти никакой, забывают, выходят на сцену без реквизита. А потом помощники режиссера на меня докладные пишут директору.

– В чем приносите сахар?

– Бутафоры сделали коробочку, такую, маленькую… – она нервно изобразила большим и указательным пальцами величину коробочки. – По типу табакерки. В этой коробочке приносила.

– А где держал он коробочку?

– Во внутреннем кармане камзола. Я ему даю в руки, а он при мне кладет в карман. Потом актер на спектакле сыпал пудру в бокал, после прятал туда же.

– Еще вопрос, – это уже Степа взял на себя инициативу. – Где находились бокал и кувшин перед тем, как их вынесли на сцену?

– За кулисами, там стоят специальные столы. Я готовлю весь реквизит перед спектаклем, а когда происходит смена картин, выношу на сцену. Или артисты сами со стола берут, а я слежу, чтоб не забыли взять. Им все время напоминать…

– Значит, кувшин и бокал стояли за кулисами долгое время без присмотра? – уточнил Степа.

– Не долгое, – возразила Олимпиада Яковлевна. – Кувшин и бокал на подносе я приношу в конце первого акта, перед антрактом, чтобы не загромождать стол. Актеры неаккуратные люди, заденут посуду, разобьют. У нас из шести бокалов осталось два…

– Тогда я примерно могу сказать, сколько времени бокал и кувшин находились за кулисами до того, как их вынесли на сцену, – приблизительно час пятьдесят, – сообщил Микулину Степа.

– Знаете, молодой человек, – с чувством горькой обиды произнесла она, – я на театре сорок лет. На моей памяти ни один актер не умер на сцене, потому что ел или пил там. Что же мне, охранять прикажете реквизит? Простите, но реквизит находится с обеих сторон сцены, а я на две части разорваться не могу.

Старушка шмыгнула носом, а минуту спустя и вовсе расплакалась. Она чувствовала себя виноватой, как будто сама подсыпала яд. И в гадючьих глазах Катьки Кандыковой светилось: ты, старая клюшка, отравительница.

– Олимпиада Яковлевна, – обратился к реквизитору Степа, – почему вы вели спектакль? Ведь сегодня не ваша очередь.

Она бросила красноречивый взгляд в сторону помрежа, который должен был сразить наповал Катьку Кандыкову: успела доложить, мерзавка! Та одарила ее в ответ ехидной миной, сменившейся видимым торжеством, а затем все внимание переключила на главных действующих лиц – ментов.

– Это и спектакль не мой, его ведет Галочка, – оправдываясь, сказала Олимпиада Яковлевна. – Но я знаю все спектакли, это входит в мои обязанности, того же требую и от Галочки. При необходимости мы подменяем друг друга…

– Так что случилось? – настаивал на конкретном ответе Степа. – Почему вы сегодня подменили Галочку?

– Да что ж тут особенного! – всплеснула руками Олимпиада Яковлевна. – У Галочки свекровь приезжает, она отпросилась. Что тут преступного?

– Ничего, – заверил Степа.

После этого «ничего» менты задумались. Олимпиада Яковлевна, понимая, что задумчивость связана с кувшином и бокалом, сквозь горькие слезы пролепетала:

– Я этого не делала.

– Что именно? – равнодушно полюбопытствовал Микулин, даже не взглянув в ее сторону.

– Я не травила актеров, – жалобно всхлипнула Олимпиада Яковлевна. – Они на всех спектаклях пили «Инвайт» и оставались живыми…

– А кто здесь говорил об отравлении? – невесело усмехнулся Микулин. – Пока не было экспертизы и вскрытия, никто не может сказать, в результате чего наступила смерть. Так что успокойтесь.

– Да? Успокойтесь? – справедливо вознегодовала Олимпиада Яковлевна. – Мне теперь прохода не будет. Вон эта (кивок в сторону Катьки) всем разнесет, что из-за моего реквизита… актеры…

– Не разнесет, – убежденно произнес Микулин, в упор посмотрел на кудряшку с бюстом и внушительно сказал: – Запрещается разносить в интересах следствия.

Покинув убогое помещение с громким названием «реквизиторский цех», Степа и Микулин в сопровождении кудряшки направились в гримировальную комнату.

### 3

Все служители Мельпомены, начиная от актеров и кончая рабочими сцены, находились в одной гримерке – мужской. Наверняка гадали, что да как произошло в их храме, но, когда вошли представители закона, приумолкли, сникли. Лица у всех без исключения несли на себе печать трагедии. «Да, одно дело эту трагедию разыгрывать перед зрителями и совсем другое дело быть ее участником в жизни, – подумал Степа. – Вон какие все потерянные, не то что во время спектакля, когда знали, чем все кончится».

– Ну-с, господа… – сказал Микулин и обвел по очереди всех строгим взглядом.

Господа и не господа замерли со смешанным выражением ужаса и отчаяния. В этом «ну-с, господа…» угадывался вопрос: кто из вас укокошил коллег? Ведь совершенно очевидно, что одновременно два актера не могут уйти из жизни просто так, значит, им кто-то помог покинуть этот мир. «Инвайт», конечно, отрава, но не до такой же степени! «Ну-с, господа…» – это открытое подозрение, что не посторонний человек, а некто из присутствующих в гримерке выбрал удачный момент и убил артистов прямо во время спектакля. Да, незаконченная фраза «ну-с, господа…» освободила всех от первого шока после загадочной смерти и заставила каждого невольного участника трагедии посмотреть вокруг: а действительно, кто?

Головы артистов и неартистов медлительно, как во сне, поворачивались, а перепуганные глазенки искали того, кто убил. Степе показалось, что всем им очень страшно от сознания, что убийца находится среди них в этой комнате и так же искренне удивлен и напуган событиями. Однако! Он, убийца, на самом деле здесь. Среди труппы началось шевеление, затем все как-то разом уставились на Микулина, дескать, ответь немедленно: кто из нас, ты должен знать! А Микулин, посмотрев на каждого в отдельности, всего лишь поинтересовался:

– Где рабочее место вашего Фердинанда?

Снова услужливо показала место погибшего артиста кудряшка с бюстом. Микулин прошел к столику с зеркалом. Степа остался у порога в гримерку, не спуская взора с артистов, они его интересовали гораздо больше, чем стол, за которым гримировался Фердинанд. Вряд ли Микулин обнаружит улики у потерпевшего, а вернее сказать, навеки почившего. На стене над зеркалом висели большие и маленькие фотографии, запечатлевшие все того же Фердинанда в разных ролях. Снимков было много, любил себя на фотографиях, иначе не развесил бы в таком количестве собственные изображения. Вещи его аккуратно сложены на стуле, а на столе лежали открытая коробка грима, вазелин, рассыпчатая пудра и салфетки. Микулин изучал ящики стола, как вдруг напряженная пауза разорвалась:

– Я знала… я знала, что произойдет что-нибудь подобное.

Это сказала актриса, игравшая роль леди Мильфорд. Сказала и разрыдалась, упав корпусом на столик, а лбом уткнувшись в руки. Высокий парик съехал на сторону, приоткрыв собранные в пучок волосы.

– Прекрати истерику, – пробасил актер, игравший папашу Фердинанда.

Оба папаши сидели здесь же. Они были похожи друг на друга, как борцы сумо, разница лишь в росте – папаша Фердинанда вдвое выше папаши усопшей героини. Но овал лица, двойной подбородок, выдающийся далеко вперед живот, даже цвет глаз схожи, словно актеры являлись братьями.

– Стало быть, вы знали, что двое ваших актеров умрут во время спектакля? – спросил Микулин, шаря по карманам пиджака Фердинанда.

Леди Мильфорд приподняла голову, растерянно захлопала приклеенными ресницами. По щекам ее текли слезы, оставляя черно-синие потеки. Микулин, не найдя в вещах Фердинанда ничего достойного внимания, облокотился о стол руками и посмотрел на леди:

– Так что вам известно о сегодняшних событиях?

– Ничего, – пролепетала она, всхлипывая и воровато поглядывая на собратьев. – О сегодняшних… я ничего не знаю. Я предполагала, что скоро друг дружку все убивать начнут. Просто у нас в театре обстановка, от которой недолго помешаться.

– Конкретней, – проговорил Микулин и выпрямился.

Она пожалела о сказанных словах, ибо коллеги смотрели на нее отстраненно, надев маски непричастности ко всему происходящему. Вот и вышло: нечаянно поддавшись эмоциям и неосторожно раскрыв рот, причастной оказалась она. Леди Мильфорд перестала рыдать, нервически вытирала щеки и глаза бумажной салфеткой и одновременно искала выход из трудного положения. А служители закона ждали дальнейших разъяснений, ждали от нее. Леди выпрямила спину, подняла подбородок и с гордым видом окинула взглядом присутствующих. Нет, никто не собирался ее поддерживать, никто и не подумал пояснить обстановку, повлекшую смерти. Тогда она, набравшись мужества, выпалила:

– А вы разве не видите? Все боятся слово сказать, потому что боятся увольнений. У нас сплошные заговоры в театре, каждый отвоевывает место за чужой счет…

– Нонна, ты перебираешь, – вставил Подсолнух, игравший папашу главной героини, от которой теперь останутся одни воспоминания.

– Да нет, это вы все перебираете! – окрысилась Нонна, или леди Мильфорд. – Перебрали! И ты в частности! Не надо делать таких лиц, будто вы не догадываетесь, что произошло. Кто-то убил Ушаковых. Убил на сцене. Да что тут гадать – их отравили! А почему? Неужели вы станете отрицать, что атмосфера в театре отвратная? Все друг другу не доверяют, каждый только и ждет, когда его товарищ утонет, или помогает ему утонуть! Потому что, когда в штатном расписании появятся свободные единицы, зарплату кому-то увеличат на пятьдесят рублей! Разве не так?

Степа из потока обличительных слов ничего не понял, но решил все-таки уточнить.

– Значит, – он осторожно подбирал слова, так как «убил» и «отравили» уже прозвучало, а доказательств пока нет, – причина смерти актеров в пятидесяти рублях к зарплате?

– Господи! – отчаянно взвизгнула Нонна. – Не надо так буквально понимать! Причин много. Я говорю совсем о другом.

– О чем же? – подхватил Микулин.

– О том, что все доведены до звериного состояния… – заревела Нонна.

– Успокойся, – подлетел к ней актер, игравший незначительную роль в спектакле, обнял рыдавшую в голос женщину за плечи.

– …если мы уже дошли до того, что… – захлебывалась она, никак не успокаиваясь, – …что… кто-то пошел на убийство… мне страшно здесь находиться!

Истерика набирала обороты. Худой как швабра актер по фамилии Галеев подал Нонне воды в стакане, налив из-под крана. Она взяла и уже поднесла к губам, намереваясь выпить воду, как вдруг кинула стакан на пол, закричала:

– Не надо мне воды! Я боюсь тут даже этим воздухом дышать!

– Ты совсем ошалела? Вода из крана! Я при тебе налил! – обиделся Галеев и с достоинством уселся на прежнее место, достал сигарету, мял ее.

– Все равно не буду пить! – бормотала, плача, Нонна. – Никому не верю. То, что произошло, это… это…

Не найдя слов, она снова разрыдалась в голос. Микулин попросил показать рабочий стол погибшей актрисы. Кудряшка повела через сцену на противоположную сторону, не решаясь смотреть на трупы, которые еще там лежали.

В женской гримерке застали интересную картину. Актриса лет пятидесяти с хвостиком, ее Степа тоже запомнил, уже переоделась и, стоя у окна, пила из горлышка бутылки. Заметив вошедших трех человек, она поспешно спрятала бутылку за спину и тоном извинения оправдалась:

– Я тут… э… попить решила…

Гримерку постепенно наполнял запах сивухи.

– Без закуски? – фыркнула кудряшка.

– Ой, не надо подначивать, – огрызнулась очень «культурно» актриса и плюхнулась на стул. – Тоже мне, трезвенница!

– Оставьте нас наедине, – попросил Микулин кудряшку. – Постойте. Принесите список всех, кто был занят в спектакле и кто обслуживал его. Я буду вызывать по списку, а вы обеспечьте изоляцию допрошенных свидетелей. – Видя, что кудряшка про изоляцию ничего не поняла, добавил: – Те, кого допрошу, не должны встречаться с теми, кто еще не допрошен.

Когда она вышла, актриса заткнула горлышко пробкой из плотно свернутой газеты, поставила бутылку водки на пол рядом с собой и уставилась на ментов с самым подобострастным выражением.

– Где место Ушаковой? – спросил Микулин.

Актриса молча указала подбородком на стол в углу. Он исследовал столик, где в беспорядке валялись гримировальные принадлежности, да и одежда была брошена на стуле кое-как, затем достал папку, авторучку. Положив лист чистой бумаги на папку, обратился к актрисе:

– Ваши имя и фамилия.

– Овчаренко Клавдия Анатольевна, – ответила она.

В это время кудряшка принесла программку спектакля:

– Я отметила галочками фамилии тех, кто был сегодня занят.

– Отметила! – хмыкнула Клавдия Анатольевна. – Она всех отметит, и подметит, и заметит, и заложит.

– Клава, прекрати! Людей постесняйся, – строго сказала кудряшка, затем вышла, неодобрительно качая головой.

Степа проверил, хорошо ли она закрыла за собой дверь, оседлал стул. Присмотревшись к Овчаренко, болтавшей ножкой, закинутой на колено, сделал вывод, что ей много меньше лет, чем ему показалось на первый взгляд. Явное пристрастие к алкоголю – отечность, мешки под глазами, да и повадки выдавали человека пьющего, причем сильно пьющего. Тем временем Микулин почесал затылок, не представляя, о чем спрашивать эту раскрашенную (она не успела снять грим) и пьяную куклу. Степа пришел на помощь:

– Не возражаешь, если я допрошу? Я все же смотрел спектакль…

– Валяй, – согласился Микулин, приготовившись писать.

– Клавдия Анатольевна, – начал Степа, – Ушаковы были муж и жена?

– Почти в разводе, – ответила Овчаренко.

– Как это – почти? Можно состоять в разводе или в браке, но «почти» странно звучит, не находите?

– Ой, я уже ничего не нахожу, – отмахнулась Овчаренко и наклонилась за бутылкой. – У меня от всего этого один кошмар в душе. Хотите? – предложила бутылку по очереди ментам.

– Гражданка, – протянул Микулин, – как вы себя ведете? Мы вас сейчас…

– Не пугай, мне и без тебя страшно. Так не хотите? Ну как хотите. – Она вынула газетную пробку, сделала несколько глотков, словно выпила компот, заткнула горлышко и поставила на пол. – Вы хоть представляете, что чувствует человек, отыграв спектакль и видя своих коллег в образе… трупов?! Нет? А у меня нет слов… описать… мое состояние.

Все-таки ее развезло, впрочем, в бутылке было меньше половины и, надо полагать, выпила ее она одна. Микулин безнадежно махнул рукой и глазами спросил Степу: что будем делать? Тот кивнул, мол, продолжим. Овчаренко не заметила бессловесных переговоров, поставила локоть на гримировальный столик, обхватив пятерней подбородок, проникновенно заговорила, поминутно вздыхая:

– Жуткая смерть. Вот так живешь, копошишься, а потом – раз! Не так страшно подохнуть от… инфаркта там… от гриппа… А вот… это страшно. Я тут сидела одна… и так тоскливо стало… мрак! Видите эти стены? Я в них торчу со дня окончания театрального училища, да. Всю свою жизнь я провела в этих стенах, и все. Ну, гастроли. Были когда-то, сейчас мы никуда не ездим. И что, чего я добилась? Заслуженная артистка, а кто обо мне знает? Кто знает в России, что есть такая Овчаренко? Мне до пенсии восемь лет, а потом что? Выкинут. Всех выбрасывают! Я пока держусь. И думаете, мне хорошо, что держусь? Нет… мне нехорошо. Я нищая, живу от зарплаты до зарплаты, которая заканчивается, как месячные, в три дня. А я живу! И подличаю. Потому что не мыслю себя без театра. А театр не принес мне ничего, кроме боли. Но без него не могу. Как тут быть? А? Вот скажите: как быть?

– Клавдия Анатольевна, – остановил поток откровения Степа, – а что, Ушаковы конфликтовали с коллегами?

– Пффф! – заерзала она. – Конечно. В нашем храме все конфликтуют! Кто скрыто, кто открыто… по-разному. Одним словом, храм… хрям-хрям, и нету.

– А вы конфликтуете?

– Я похожа на дуру? Я хочу играть. Хочу работать. А работу, роль, не получишь, кон… конфликтуя.

– Так, ясно, – сказал Степа, понимая, что Овчаренко допрашивать все равно что воду ситом черпать. – Не скажете ли, с кем именно конфликтовали Ушаковы?

– Ну… э… со многими. Знаете, я сейчас не в том настроении, чтобы оценить и вывод сделать. А по секрету скажу, – она перешла на шепот, подавшись корпусом вперед, – мне жить не надоело. Я плохо живу, но живу. Уж лучше так, чем никак.

– Хорошо, подпишите и идите, – протянул ей исписанный лист Микулин, которому диалог с пьяной бабой попросту надоел.

– Не, не, не! – замахала та обеими руками. – Ничего подписывать не буду.

Невозмутимый Микулин несколько растерялся:

– Да вы что, гражданка! Я вас привлеку…

– Привлекай, привлекай, – засобиралась Клавдия Анатольевна, не забыла водку сунуть в сумку. Вскочила, повалив стул, ринулась за пальто, висевшее на вешалке. – Вдруг я не то там… Завтра прочту и, может быть, подпишу… а так… не в том градусе…

– Пальто не трогать! – гаркнул Микулин, она отдернула руки. – Пока не закончен опрос свидетелей, никто не выйдет из здания театра.

– А как же я домой пойду? – в удивлении развела она руками. – Без пальто холодно.

– Вы что, не поняли? – свирепо прорычал Микулин, поднимаясь с места. – Или вам наручники надеть, чтоб понятней стало?

– Не надо! – выставила она вперед ладони, защищаясь от него. – Не надо наручников. Я все поняла. Не пойду домой, подожду. Я все поняла.

Овчаренко метнулась за дверь, а Микулин в сердцах бросил папку и авторучку на стол. За сегодняшний вечер он впервые вышел из себя:

– Они что, все тут пришибленные? Я от кого-нибудь добьюсь вразумительных ответов или нет?

– Ты же только начал допрашивать свидетелей…

В это время послышался грозный женский голос, перераставший в крики, и чеканящий шаг. В данной обстановке все эти громкие звуки показались не столько нелепыми, сколько дикими. Два трупа еще не остыли, а кто-то бесцеремонно разорался.

– Неужели еще кого-нибудь пришили? – обреченно вздохнул Микулин.

– Пойдем посмотрим, – сказал Степа, вставая.

### 4

Нет, никого не пришили, во всяком случае, пока. Это пожаловала директор театра, срочно вызванная администратором по случаю ЧП. Директор – высокая и худая женщина лет шестидесяти пяти, однако в сапогах на высоких и тонких каблуках, с рябым и некрасивым лицом, с химической завивкой, слегка растрепанная – наверняка ее подняли с постели. Стоя на сцене, она сурово свела брови к переносице и без того тонкие губы поджала, раскрыла блеклые глаза во всю ширь, глядя на тела, которые успели положить на носилки и накрыть простынями. Атмосфера заметно накалилась, хотя ни один из работников театра не рискнул предстать перед очами директора, а воздух, казалось, задрожал в ожидании взрыва. «Ну и ну! Одна тетка привнесла с собой ядерный заряд», – отметил про себя Степа и посмотрел на Микулина, который, как буйвол после ярма, уставился на новое действующее лицо, дескать, этой только не хватало.

– Что здесь произошло? – рявкнула директор, распахнула демисезонное пальто и поставила руки на бедра. По всему было видно, это пришла бесспорная, полноправная хозяйка сего заведения. – Что, я спрашиваю, здесь произошло? Какое ЧП?

Администратор, находившаяся у сцены внизу, – ни слова. Физиономия ее приобрела выражение обиды, как будто только что именно администраторшу обвинили в отравлении артистов. Степа разглядел еще одного человека, которого сразу не заметил из-за… да, из-за его незаметности. Неопределенного возраста, маленький, невыразительный мужчинка сидел, вжавшись в кресло первого ряда. Изредка его голова осторожно выныривала из тени, приподнимаясь над креслами, как головка черепахи из панциря, в такой момент Степа и заметил его. Тип неприятный, неприятно поблескивали и очки на его носу, а маленькие бесцветные глазки следили за всем поверх них. Тем временем директор, не дождавшись разъяснений, гаркнула:

– Где помреж?

– Я здесь, Эра Лукьяновна, – опасливо выглянула из-за кулис кудряшка с бюстом. Кажется, появлением директрисы она была напугана больше, чем двумя трупами, не вставшими на поклон в конце спектакля. Она плаксиво выговорила сухими губами: – Ушаковы умерли. Оба. Сразу. Во время спектакля.

– Почему у тебя на спектакле умерли актеры?!! – взревела директриса.

Степа незаметно прыснул. Вопрос прозвучал глупо, но что не ляпнешь в состоянии аффекта! Хотя все равно смешно и глупо.

– Гражданка, не кричите, – и Микулин двинулся навстречу директрисе. – Все же в этом дворце два трупа.

– Вы кто? – встрепенулась грозная директриса.

– Микулин, капитан милиции и старший опергруппы, прибывшей на место происшествия, – представился тот. – Могу я узнать, кто вы?

– Директор театра Эра Лукьяновна, – отчеканила та.

– Очень хорошо. Тогда я бы хотел поговорить с вами.

– Идемте, – сказала Эра Лукьяновна и ступила на первую ступеньку, намереваясь сойти со сцены. В поле ее зрения попала администраторша, которая от свирепого взгляда директрисы попятилась. А Эра Лукьяновна напустилась на нее: – Не могла мне сразу сказать? Что, язык отсох?

– Я хотела вас подготовить… – буркнула администратор, накуксившись.

– Спасибо, подготовила! – съязвила директриса, буквально сползая со ступенек, так как боялась свалиться вниз, уж больно неудобно в столь почтенном возрасте спускаться на высоких шпильках со ступенек без перил.

Сидевший на первом ряду мужчинка соскользнул с места и услужливо подал ей руку. Спустившись, Эра Лукьяновна зашагала как фельдфебель – твердо и уверенно, чему теперь не мешали высокие каблуки. Микулин оглянулся на Степу, сделал знак рукой, мол, идем со мной.

Эра Лукьяновна привела их в свой кабинет, обставленный безвкусно, но дорого. Особенно бросились в глаза искусственные цветы, сразу напомнившие Заречному о гробах и покойниках. Директриса расположилась в директорском кресле за столом, предложив милиционерам диван напротив. В кабинет приплелся и мужчинка, но Микулин вежливо попросил его выйти.

– Это наш руководитель творческого состава, – сказала в защиту мужчинки директриса. Она словно дала понять: он не может быть лишним, ну никак не может.

– Прекрасно, – произнес Микулин, садясь на диван с ковровым покрывалом. – С ним мы обязательно побеседуем, но после.

– Подожди у себя, Юлик, – сдалась директриса, мужчинка гордо вышел. – Что будете пить? Водку, коньяк, виски, вино, шампанское?

– Ничего, – сказал Микулин, хотя ему ужасно хотелось выпить. Но в этом заведении, как показали события, пить опасно. – Мы при исполнении. Ответьте, сколько человек в труппе?

– Восемнадцать, из них пять дармоедов, – откровенно высказалась она.

– Каких дармоедов? – не понял Степа.

– Известно каких! – почему-то вспылила она. И в дальнейшем Эра Лукьяновна разговаривала так, будто с ней спорят, а она доказывает прописные истины кретинам. Эта манера общения была свойственна ей со всеми без исключения. Впрочем, исключения есть – вышестоящее начальство, с которым она предельно мила. – Это те, кто ничего не делает, но регулярно получает заработную плату и еще при этом недоволен.

Она бы с удовольствием продолжила распространяться по поводу дармоедов, но ее прервал Микулин:

– Значит, в сегодняшнем спектакле занята не вся труппа, так?

– Да, десять актеров и технический персонал.

– Я знаю, мне принесли программку.

Ее тонкие, подкрашенные брови взметнулись вверх, но Микулин не посчитал нужным объяснить, почему интересовался количественным составом труппы. А интерес не праздный, если кто-то из незанятых актеров был в театре во время спектакля, само собой, он попадает в круг подозреваемых. Микулин задал следующий вопрос:

– Какие отношения были между Ушаковыми?

– Хм! – Эра Лукьяновна передернула плечами. – Он ушел к другой. Эта другая – наша молодая актриса, она тоже была занята в спектакле. Играла служанку. Должна сказать, он был редким бабником, даже за мной ухлестывал.

«Ну, ты и загнула! – возмутился про себя Степа. – Такой видный мужик не станет ухлестывать за старой обезьяной. У тебя, бабушка, мания величия. А вот служанку я, убей, не помню».

– А она? Я имею в виду, как Ушакова реагировала на его уход?

– Брошенная женщина… – развела руками Эра Лукьяновна, мол, этим все сказано. – Знаете, ей уже было все-таки тридцать семь. Ролей давно не получала, ее выставили на сокращение…

– Кто выставил? – спросил Степа.

– Художественный совет, а профком утвердил. Я к этому не имею отношения, только подписываю приказ. В нашем театре художественный совет решает, кто нужен театру, а кто нет. А она всю свою отрицательную энергию направила против меня, представляете? Бегала в управление культуры, к мэру на прием и замам мэра – жаловалась, что я ее травлю. Смешно, честное слово. И никак не хотела в зеркало посмотреться. Мы не можем содержать богадельню, кто же тогда играть будет? На дворе уже капитализм, развиваются новые отношения. Люди должны перестраиваться, искать другие источники дохода, если не нужны предприятию, а не жаловаться по инстанциям…

Степа припомнил: «О покойниках либо хорошее, либо ничего». Циничная откровенность директрисы покоробила. Вспомнился и актер, тоже порядочный циник, но которого не привлекли к ответственности в свое время. Возможно, в театре засело скопище негодяев, тогда гибель актеров прямо на сцене не должна вызывать ни потрясения, ни удивления. Только в данном случае все же кто-то конкретный бросил яд в кувшин или в бокал, следовательно, привлечь к ответственности можно… нет, нужно!

– Я видел у вас на сцене много немолодых артистов… – начал было Степа.

– А я про что! – не дала закончить фразу директриса. – Вот из-за таких, как Ушакова, мы не можем взять молодых, ставки заняты. И не выпихнешь из театра, у нее, видишь ли, премии, заслуги, которые были когда-то…

– Положим, у нее сейчас ничего нет, – резко оборвал ее Степа. – А враги у них в театре были?

– Еще бы! Вы не знаете, что такое артисты! Это же… они из-за роли загрызть друг друга готовы. До моего прихода у них здесь одни склоки были. Меня и назначили сюда директором только потому, что возлагали определенные надежды. Если уж я не справлюсь, то с ними никто не справится. Тогда театр закрыли бы. А я его вывела из кризиса, при мне он зазвучал…

– С кем конфликтовали Ушаковы? – перебил ее Микулин.

– Я же вам объясняю. Актеры – люди очень странные, непредсказуемые, неуравновешенные. У них то один в друзьях, то другой. Завтра друг уже враг, а другом становится вчерашний враг. Это ж нонцес какой-то.

Помимо «нонцеса» Степу вообще поразила речь Эры Лукьяновны. Говорила она с произношением иностранки из ближнего зарубежья, плохо владеющей русским языком, и неправильно расставляя ударения. Речь никак не соответствовала должности директора русского театра. Подобные погрешности можно услышать на рынке, куда приезжают из приграничных селений крестьяне продать плоды своего труда, но в театре… просто «нонцес какой-то».

– Значит, конкретных людей вы назвать не можете? – уточнил Степа.

– Я думаю, нет, конечно. Я в их связях запуталась, поэтому не забиваю голову. Но ЭТО сделать мог кто угодно.

– А что именно сделать? – прикинулся недогадливым Степа.

– Убить. Не удивлюсь, если и на меня будет покушение. Они ж меня ненавидят, потому что спуску не даю… Привыкли всех директоров и рыжиссеров снимать. Это мне кто-то пакость сделал. Другим способом снять меня не могут – трупы подсунули!

– Почему вы решили, что артистов убили? – снова спросил Степа.

– А что же, они сами на тот свет отправились? Ну я выведу эту гниду на чистую воду! – пригрозила пальчиком директриса. – Он у меня пятый угол найдет! Или она!

Степа, извинившись и сославшись на желание покурить, вышел из кабинета. Он не курит и практически не пьет, просто не терпит бесполезного разговора. Его невероятно заинтриговали смерти в театре, и он, в отличие от Микулина, просто грезил распутать этот клубок. Без экспертиз понятно, что произошло двойное убийство. Отравление. Но обстоятельства, сопутствовавшие сему факту, так сказать, были овеяны флером романтизма. И кто же этот человек, придумавший такой тонкий ход – отравить актеров в то время, когда они по пьесе выпивают яд? Что преследовал? Ведь рассчитал все до мелочей. На сцене и за кулисами масса народу, так или иначе, все проходили мимо кувшина и бокала, значит, вычислить отравителя не представляется возможным, ибо кто угодно мог незаметно бросить яд – тут директриса права. А раз невозможно, значит, вдвое, втрое интересней распутывать. И сейчас Степа был занят тем, что гадал, кому же из следователей попадет дело, от этого зависит, сможет ли Степа поучаствовать в раскрытии преступления. А Микулин что – опросит, заведет дело, которое потом сдадут в прокуратуру, и все. Хочется, очень-очень хочется покопаться…

### 5

Сбежав по ступеням со второго этажа в полутемное фойе, Степа задержался у портретов, развешанных по стенам. Вот они – артисты крупным планом. Лица у одних нарочито беззаботные, у других важно-серьезные, у некоторых загробно-фатальные, а у кого и философически умные. Да, на фотографиях, показалось Степе, не суть запечатлена. Очевидно, сидя перед фотообъективом, актеры тоже играли роли, играли тех людей, какими желали бы быть на самом деле. Вон и Клавдия Овчаренко счастливо улыбается, искрится вся, по фотографии не скажешь, что перед тобой заурядная пьяница.

Здесь же, в фойе, на стендах развешаны и снимки сцен из спектаклей. Степа, приблизившись насколько возможно к стендам, внимательно изучал фотографии, пытаясь узнать знакомых артистов. Роли, роли, роли… Это же не настоящие люди, а выдуманные образы. Какие они на самом деле? Тут-то и мелькнула интересная мысль…

– …и нас поодиночке, – услышал Степа обрывок фразы и притаился. Это был женский, довольно высокий голос.

– А что ты предлагаешь? – тихо произнес мужской, басовитый голос. – Опять ее снимать? Бесполезно.

– Я считаю, надо писать, – вновь сказала женщина.

– Куда? Кому? – безысходно вздохнул мужчина. – Уже писали, по инстанциям ходили, жаловались… А!

– Президенту писать надо, – настаивала женщина. – Собрать все факты, документы и отправить. У меня есть отдельная тетрадка, там все номера приказов и их содержание переписаны. Я все продумала. Отправлять надо с нарочным, чтоб письмо бросил в Москве. У нас, я точно знаю, корреспонденция в Москву проверяется прямо на почте, потом письма в высшие инстанции изымаются. А в письме надо написать, что с нами расправляются уже физически. Только нужно убедить всех, чтоб подписали.

– Со всего театра ты не соберешь подписи. Боятся люди.

– Сколько соберем. Не сидеть же сложа руки! Повторяю: нас прикончат.

– Да понимаю… – протянул мужчина, затем помолчал. – У президента без нас забот полно. И ты же не напишешь в письме, что Эпоха мокрушница? Нас привлекут за клевету.

– А я и не собираюсь писать, что она отравила Ушаковых, – возразила женщина. – Но она создала моральный климат в коллективе, способствующий этому. Прости, но совершены убийства, от них не открестишься. Если хочешь знать мое мнение, то Эпоха запросто могла подсыпать яд в бокал.

– Знаешь, Люся, ты того… – басовитый голос поменял окраску, стал вполне нормальным баритоном. – Ее в театре не было.

– Зато ее альфонс был! Не улавливаешь? Он проходил в свой бункер через сцену перед началом спектакля, а потом вышел тем же путем в антракте, кувшин и бокал уже стояли на реквизиторском столе. Ленка Ушакова с ним и с Эпохой на ножах была, Виталька Ушаков хоть и не воспылал страстью к мощам, но в последнее время лебезил. Для нашего альфонса это повод. Или мотив, называй как хочешь. Да он всех пришьет, кто посмеет оторвать от него Эпоху. Ты припомни, где он служил и за что медаль получил! Единожды убивший, убьет и вторично. Вот посмотришь, я окажусь права.

– Не знаю, может, и так… А я давно не пью и не ем на сцене. Брезгую. У Олимпиады мыши в цехе, моя Катя видела не раз. Предупреждала Олимпиаду: сделай санитарную обработку! Нет, ей все некогда.

– И мыши, и тараканы, – согласилась Люся. – Только не мышей надо бояться, ты разве не понял? Вот скандал будет! На весь город и на всю область. Короче, думай, завтра встретимся и обсудим.

– Да не соберешь ты подписи, не надейся…

Голоса перестали слышаться отчетливо, заговорщики удалялись по направлению к сцене. Степа осторожно выглянул из-за щита, стараясь разглядеть фигуры, но не успел, они уже скрылись за овальным поворотом стены. Заречный повторил шепотом:

– Эпоха. Люся. Альфонс. Служба и медаль.

В администраторской вызвал по телефону такси и выбежал на улицу. Яна спала в милицейской машине. Степа наклонился к ней, тихонечко сказал на ухо:

– Карета подана, Янка.

– Это ты? – промямлила сонно она, даже не открыв глаз. – Нашел убийц?

– К прискорбию, я не Эркюль Пуаро. Вставай, Яна.

– Тогда, значит, трупы ожили? – и не думала вставать она.

– Трупы уже в морге, – и Степа коснулся губами носика Яны. – Идем, такси ждет.

Яна тяжело поднялась, опираясь на Степу, пересела в такси, так и не проснувшись полностью. Степа назвал адрес, обнял девушку и всю дорогу думал, что завтрашний поход в бассейн, скорее всего, отменяется. А послезавтра боже упаси отменить поход в гости к родителям Янки. Но и это может произойти, если следователь согласится на его помощь. А если не согласится…

– …он будет полным козлом, – вырвалось вслух.

– Кто будет козлом? – пробормотала Яна.

– Да так, есть один…

Больше она ничего не спрашивала, а продолжила дремать. В дреме и по лестницам шла на седьмой этаж – лифт работает только до одиннадцати, и в комнате раздевалась механически. Степа лишь успел постелить постель, Яна тут же упала со стоном на кровать, укрылась одеялом и затихла. Он еще помылся под душем, выпил холодного чая с печеньем, только потом, стараясь не разбудить Яну, лег. Не спалось. Все же поход в театр оставил неизгладимое впечатление.

### 6

Шел четвертый час утра. Только-только уехала милиция, а свидетелей отпустили по домам. Галеев Лев остался ночевать в театре, спрятавшись под сценой. Директрисе не объяснишь, мол, бабок нет на такси, выставит на улицу все равно, в придачу разорется, поэтому пришлось унизительно прятаться. Но вот смолкли голоса, он выбрался из убежища, пришел в гримерку и долго стоял, не решаясь ни сесть, ни лечь на диванчик, давно отживший свой срок. Да разве уснуть после таких событий? Два трупа, каково?! У Галеева после спектакля волосы дыбом встали! Странно устроен человек, еще днем после репетиции поцапался с Виталиком по пустяку, который тогда не казался пустяком, Лев уже забыл даже, что послужило поводом к стычке. А в начале десятого вечера Виталик не поднялся на поклон. И Ленка не поднялась. Переполох царил за занавесом, все пытались разбудить Ушаковых, окликали их по именам, не решаясь дотронуться. В зале аплодисменты, надо было выходить на поклон. Вышли, еще не сообразив, что актеры, лежавшие за закрытым занавесом, никогда больше не встанут. После поклона зрители выходили из зала, а актеры и технический состав, примчавшиеся на панику, услышанную по трансляции, стояли вокруг Ушаковых. Машинист сцены, сидя на корточках, потрогал пульс у обоих, поднялся: