Андрей Дементьев
Стихотворения

© Дементьев А. Д., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

По строкам моей жизни

* * *

Есть что вспомнить. И о чем поразмышлять

Я бесконечно благодарен своим родителям за то, что они встретились когда-то в Твери и этот живописный край стал моей родиной. Малой, как теперь говорят. Именно в Твери я написал стихи, где есть такие строки:

Нас в детстве ветры по земле носили…
Я слушал лес и обнимал траву,
Еще не зная, что зовут Россией
Тот синий мир, в котором я живу.

Как раз посреди России и стоял наш небольшой дом с мезонином, где я провел лучшие годы своей жизни – детство, отрочество и юность. Неподалеку была Волга. Наверное, благодаря ей я с малых лет пристрастился к плаванию и гребле, а зимой к конькам и лыжам. Спорт ковал из меня сильного парня. Не будь спортсменом, вряд ли бы мне удалось спастись, когда однажды я провалился под волжский лед, где до меня уже тонули неосторожные земляки.

Сейчас наш деревянный домик хранится лишь на семейных фотографиях. А на улице, носящей имя великого писателя М. Е. Салтыкова-Щедрина, жившего когда-то неподалеку, поднялись многоэтажные дома. Среди них одиноко бродят мои воспоминания о довоенных мальчишеских радостях, о горьких испытаниях войны и первых литературных увлечениях. Рядом с нашим домом, метрах в двадцати от него, располагалось когда-то кавалерийское училище, курсантом которого был С. Я. Лемешев. Отсюда он уехал учиться в Московскую консерваторию. И я хорошо помню, как великий певец каждый год приезжал в родную Тверь, давал концерты для своих земляков в местном Колонном зале. Именно ему я обязан ранним увлечением музыкой – как классической, так и народной. Я рос среди мелодий. Мои дед и мама, которые хорошо пели, были страстными поклонниками Лемешева. И эта любовь передалась мне. В нашем доме бесконечно звучали арии и романсы в исполнении Сергея Яковлевича. Старенький патефон просто изнемогал от перегрузок. Может быть, потому на мои стихи написано так много песен, что с детства я почувствовал ритм и внутреннюю музыку слова.

Был у меня еще один отчий дом, в деревне Старый Погост, куда каждое лето я уезжал на каникулы к бабушке. Места там поразительные – маленькая речушка извивалась между обрывистыми берегами, с которых мы прыгали в прохладную и прозрачную воду, местами заросшую кувшинками и белыми лилиями. А «русский лес до небес» манил нас, мальчишек, своей загадочной зеленой тишиной и, конечно же, грибами и ягодами. Все это стало потом моей поэзией…

В 1936 году я пошел в школу, сразу отстав по болезни на целых два месяца. Но учился хорошо. Наши учителя были добры к нам и терпеливы. И хотя из детства мы перешли в войну и жизнь посуровела, она не стала для нас менее дорогой.

Уроки в те годы начинались со сводок Совинфорбюро, и карта, висевшая в нашем классе, была утыкана красными и синими флажками. Все жили тогда фронтом…

И, когда пришла долгожданная Победа, я уже заканчивал школу, сдав экстерном девятый класс, чтобы скорее стать самостоятельным. Потому что жили мы трудно и бедно. Мама одна воспитывала меня. Отец был арестован по печально знаменитой тогда 58 статье. Именно из-за отца и его братьев, которые тоже мотались по тюрьмам и лагерям, мне было отказано в поступлении сначала в Военно-медицинскую академию, а потом в Институт международных отношений.

Я поступил в Калининский педагогический институт (ныне Тверской государственный университет), откуда через три года по рекомендации известных советских поэтов Сергея Наровчатова и Михаила Луконина перешел в Литературный институт, выдержав творческий конкурс (15 авторов на одно место). Все эти нелегкие годы я чувствовал себя счастливым человеком. Еще бы! Быть студентом всемирно известного Литинститута – это ли не счастье для пишущего юнца?! Нам преподавали классики – Валентин Катаев, Константин Паустовский. Мы слушали лекции Твардовского, Симонова, Эренбурга, Исаковского, Бонди, Маршака… Но стихи писались тяжело, потому что надо было догонять упущенное в войну время, когда мы не имели возможности ни много читать, ни ходить на спектакли, ни вообще нормально жить.

С дипломом Литературного института я вернулся в родной город Калинин и только там почувствовал себя поэтом. Стали выходить книги, пришла известность. Все давалось нелегко – днем я трудился в редакции, ночью писал. А годы-то совсем молодые. Хотелось и погулять, и за девчонками поухаживать. И спорт не бросать. Я женился, родилась дочь Марина… Но все больше меня тянуло в Москву. Я понимал, что центр поэтической вселенной там, в столице. Помню, как-то заговорил об этом со своим земляком и старшим другом Борисом Николаевичем Полевым. Он гениально ответил: «Переезжайте в Москву, старик. Но помните, Москва – жестокий город. Пройдет стадо бизонов, на морде одни копыта останутся. Выдержите?»

Я выдержал. И работу в аппарате ЦК ВЛКСМ, где жили по непривычным мне законам бюрократии, но где в то же время учили меня мужскому братству и закаляли характер. И улюлюканье некоторых собратьев по перу вослед моей книге «Азарт», удостоенной в 1985 году Государственной премии СССР. Выдержал и предательство друзей, оставивших меня на другой же день, как я перестал быть главным редактором журнала «Юность», где они все так охотно печатались.

Но хорошего было больше. Были незабываемые поэтические вечера в Политехническом и в Лужниках, в сельских домах культуры и в знаменитом зале Чайковского. Двадцать один год я отдал журналу «Юность», который в те времена был поистине властителем дум. Каждый день я приходил в редакцию в ожидании чуда… И чудес хватало. Их творили наши авторы – Борис Васильев и Владимир Амлинский, Анатолий Алексин и Владимир Войнович, Андрей Вознесенский и Евгений Евтушенко… Всех не перечтешь. Но главное – мы, как повивальные бабки, принимали роды новой литературы: Тоболяк, Поляков, ершистые поэты из завтрашней классики. Сейчас я вспоминаю о тех годах с нежностью и грустью. А моя личная творческая жизнь шла своим чередом. Выходили книги. Стихи переводились на разные языки. Меня награждали, избирали, как водится, завидовали. Вся страна слушала и пела наши с Женей Мартыновым песни – «Отчий дом», «Лебединая верность», «Аленушка». Незаметно я становился мэтром в общем музыкальном доме. На мои стихи писалось все больше и больше песен. Арно Бабаджанян, Раймонд Паулс, Владимир Мигуля, Евгений Дога, Павел Аедоницкий были моими соавторами. Да и не только они. Я стал получать немалые гонорары. Популярность в те годы в стране Советов оплачивалась высоко.

В один из моих первых серьезных юбилеев с легкой руки фотокорреспондента ТАСС, опубликовавшего во всех газетах снимок поэтического вечера, к моей главной профессии – поэт – добавилось расхожее слово «песенник». Я испугался этого и перестал писать песни. Тем более что вскоре ушел из жизни мой первый композитор Евгений Мартынов. Меня вовсе не унизило слово «песенник». Просто я почувствовал опасность скатиться в тексты, потому что музыканты были очень уж нетерпеливы. А я привык работать не торопясь, подолгу, и поток меня не устраивал.

А ныне я вновь затосковал по мелодиям и стали появляться мои новые песни, как правило, написанные на стихи из сборников.

За эти годы вышло уже много книг. Последние по датам – «Виражи времени» (издательство «Молодая гвардия») и «У судьбы моей на краю» (издательство «Воскресение») выдержали по нескольку изданий. Меня это радует. И не только потому, что лично я, поэт Андрей Дементьев востребован. А прежде всего потому, что в России возрождается интерес к поэзии вообще, который не подавила наша тяжелая и непредсказуемая жизнь.

Время неумолимо. И жестоко одновременно. Как я гордился своими лауреатскими званиями и правительственными наградами, которые получал в разные годы за творчество, за книги, за труд. А теперь этим никого не удивишь. И больше того – рассмешишь, если вдруг напомнишь. Хотя до самой смерти я буду хранить в душе все то, что мне было дорого в далекие и недавние времена: и любимую, забытую невеждами литературу, и откровенность поэтических встреч, и верность своим стихам, в которых вся моя жизнь с ее взлетами и ошибками. Я не хочу приспосабливаться к тому, что мне не нравится. Не хочу суетиться, пытаясь вернуть или обрести чье-то внимание. Я хочу остаться самим собой и в нынешние времена, как бы они ни перекраивали вечные ценности. И потому в эту книгу я включаю произведения, написанные в разные годы, не боясь выглядеть в них старомодно, не боясь, что не впишусь в сегодняшние стереотипы. Конечно, личные горести и радости не должны выноситься на всеобщее обозрение. Поэтому я многое упускаю из этой исповеди. И благодарю судьбу за то, что получил право от своих читателей сказать в своих стихах все, что сказали бы они, но поручили это сделать мне, Андрею Дементьеву.

Мой двадцать первый век

* * *

«Площадь звезд». Начало века

Моим читателям

Когда надежда вдруг провиснет
И вера падает во мне,
Я вновь читаю ваши письма,
Чтоб выжить в горестной стране.

Исповедальная Россия
Глядит с бесхитростных страниц,
Как будто сквозь дожди косые
Я вижу всполохи зарниц.

За каждой строчкой чья-то доля,
Мечта, обида или грусть.
О, сколько в мире бед и боли!
И как тяжел их горький груз.

И перехватывает горло
От этих трепетных страниц.
Не знаю, кто еще так гордо
Мог выжить и не падать ниц.

Благодарю вас за доверье,
За эти отсветы любви…
И если я во что-то верю,
То потому лишь,
Что есть вы.

2003

«С тех горючих дней «Норд Оста»…»

С тех горючих дней «Норд Оста»
Не стихает в сердце боль.
До чего же было просто
Завязать с Москвою бой.

До чего же просто было
По свободному пути,
Обернув себя тротилом,
Прямо к сцене подойти.

Обандитился наш город…
И теперь любой хиляк,
Пьян с утра он иль наколот,
Может всех перестрелять.

А менты на перехвате
Вновь очнутся в дураках…
Скоро нам страны не хватит
Уместить свой гнев и страх.

И тревожно время мчится,
Словно горькая молва.
Хороша у нас столица —
Криминальная Москва.

2003

Тверской пейзаж

Я люблю апрельские рассветы.
Над округой – праздник тишины.
Старый дуб навесил эполеты
И река полна голубизны.

Здравствуй, день!
Побудь еще со мною.
Воздух льется в душу, как бальзам.
Этот свет и волшебство лесное
Расплескались по твоим глазам.

Скоро вновь сирень раскроет завязь
И поднимет голубой букет.
Я опять тебе в любви признаюсь,
Словно не промчалось столько лет.

Словно я тебя вчера увидел,
Увидал нежданно в первый раз.
Ты надела свой весенний свитер,
Цвета неба, цвета грустных глаз.

Ты сейчас, как девочка, прелестна
В искренней наивности своей.
Лес расставил на поляне кресла —
Модную округлость тополей.

Я люблю апрельские рассветы.
Я люблю их – если рядом ты.
Тих наш лес, как в кризисе поэты.
И красив, как в праздники менты.

2003

«Мы повстречались слишком поздно…»

Ане

Мы повстречались слишком поздно.
И я не знаю, чья вина.
Былая жизнь, как в небе звезды,
И далека, и холодна.

Не помяну обидным словом
Все, что случилось до тебя.
Былыми бедами не сломан,
Хотя не раз ломался я.

И в этой жизни все не просто.
Уходят годы и друзья.
Но светят мне земные звезды, —
Твои небесные глаза.

Благодарю судьбу и Небо,
Что без тебя теперь – ни дня.
Еще за то, что рядом не был,
Когда любила не меня.

Когда и я влюблялся часто.
Но на излете прежних чувств
Явилось мне такое счастье,
Что на иное не польщусь.

2003

«Мне снится вновь и не дает покоя…»

Мне снится вновь и не дает покоя
Моя Обетованная Земля,
Где вдоль дорог зимой цветут левкои
И подпирают небо тополя.

А небо голубое-голубое.
И солнце ослепительное в нем.
Нам, как нигде, здесь хорошо с тобою.
Со всеми вместе.
И когда вдвоем.

И я молю Всевышнего о том лишь,
Чтоб здесь был мир…
И ныне, и всегда…

Вставал рассвет над городом,
Ты помнишь?
И угасала поздняя звезда.

Иерусалим светился куполами,
Вычерчивая контуры церквей.
В лучах зари – как в золоченой раме —
Вновь поражал он красотой своей.

Еще с тобой мы встретим не однажды
Библейских зорь неповторимый вид,
Чтоб сумрак не касался жизни нашей,
Как не коснулся он моей любви.

2003

Израильские новобранцы

Провожают девчонки
Мальчишек в солдаты.
В боевые заботы,
В грядущие даты.

Улыбаются вслед,
И уходят за ними…
У войны здесь мужское
И женское имя.

На вчерашних невест
Нежно смотрят солдаты.
Словно в чем-то пред ними
Они виноваты.

А какой будет служба,
Знает только Всевышний…
Лишь бы все возвратились
Под родимые крыши…

2003

«В актовом зале литинститута…»

От студенческих общежитий до бессмертья – рукой подать.

М. Светлов

В актовом зале литинститута
Мы сдаем экзамены на самих себя.
Винокуров Женя, как юный Будда,
В кресле притих, листки теребя.

Здесь вся будущая литература —
Трифонов, Друнина, Соколов…
Смотрят классики то светло, то хмуро
На тех, кто их потеснить готов.

Мы получим с годами свои литпремии
За книги, за искренность и войну.
И останемся в том героическом времени,
Которое нам поставят в вину.

2003

Песенка про клоуна

Памяти Юрия Никулина

Каждый вечер в цирке грустный клоун
До упаду веселил народ.
Цирк всегда при клоуне был полон
И смеялся от его острот.

Говорил он – жизнь у нас такая —
Вместе к счастью мы ее толкаем.
И твердил с упрямством попугая:
Все равно я эту жизнь люблю.

Побудь еще… Манеж тебя зовет.
И наши души просятся в полет,
Когда весь цирк перед тобой встает,
Великий чародей.

Клоун был похож на Дон Кихота.
И, когда смеялся от души,
Мы не вспоминали о заботах
И за шуткой шли к нему и шли.

Знал он – все на этом свете зыбко.
И когда-то умолкает скрипка,
Но светла была его улыбка,
Чтобы нам не расставаться с ним.

Побудь еще… Манеж тебя зовет.
И наши души просятся в полет,
Когда весь цирк перед тобой встает,
Великий чародей.

2003

«Ненадежные друзья…»

Ненадежные друзья
Хуже недругов крутых.
Эти если бьют вподдых,
Так иного ждать нельзя.

Надо лишь держать удар,
Чтобы знали наперед —
В чью бы пользу ни был счет,
Мы из племени гусар.

Ненадежные друзья
Ненадежностью своей
Стольких предали друзей,
Честно глядя им в глаза.

2003

На пиру былых развалин

Как бы бедно мы ни жили,
Нас разденут короли.
Мы в стране своей чужие,
Словно старые рубли.

На пиру былых развалин
Мы остались не у дел.
Так страну разворовали,
Что сам Гиннесс обалдел.

Мы по-прежнему наивны,
Молча верим в честный труд.
Но под звук былого гимна
Снова нашу жизнь крадут.

У воров богатый опыт —
Красть под носом у властей.
А пока их всех прихлопнут,
Кожу нам сдерут с костей.

Все боролись с той напастью —
От Петра и до ЦК.
Но ворье хитрее власти,
Если есть в верхах рука.

Кто-то лечь хотел на рельсы,
Чтобы жизнь переменить.
Кто-то нас мечтал по-сельски
Кукурузой накормить.

Только жизнь не стала раем,
Как не стал порукой гимн.
Власть мы сами выбираем,
Чтоб потом и выть самим.
И, намаявшись работой,
Разуверившись в любви,
Мы уходим в анекдоты,
Чтобы слезы скрыть свои.

2002

Песенка о наполеоне

Однажды император,
Месье Наполеон
Покрыл британцев матом,
Поскольку был пленен.

На острове Елены
Он отбывал свой срок.
И так чурался плена,
Что с горя занемог.

Что ж оплошали вы, ваше величество?
Гения вдруг одолело количество.
Где это видано, чтоб Бонапарт
Так опустил свой великий талант?
Ваше величество, ваше величество,
Над Ватерлоо стоит тишина.
Если б могли вы заранее вычислить,
Чем завершится былая война.

Тогда бы вы, наверное,
Все сделали не так.
Ваш профиль над таверною
Как стершийся пятак.

Потомки победителей
Здесь пиво пьют за вас.
И двести лет грустите вы,
Не поднимая глаз.

Ваше величество, ваше величество,
Над Ватерлоо стоит тишина.
Если б могли вы заранее вычислить,
Чем завершится былая война.

2003

Мертвое море

В Мертвом море столько соли,
Сколько мрака в темноте.
Ты, – как лодка на приколе, —
Отдыхаешь на воде.

Под тобою только камни,
Да просоленный настил.
А вдали валун, как мамонт,
Бивни в воду опустил.

А вдали пустынный берег.
Иорданская земля.
Ты не хочешь мне поверить,
Что сейчас туда нельзя.

Что обманчив тихий берег.
И жестоки времена.
Невзначай еще подстрелят.
Разбирайся – чья вина.

Ведь не зря на этом месте
Был Содом – библейский град.
И плывет со мною крестик.
И плывет с тобой мой взгляд.

2003

Видение

Ни строки за месяц,
Только суета.
Мы «тусовки» месим,
А тетрадь чиста.

И компьютер дремлет,
Потушив экран.
Пролетает время,
Как аэроплан.

Ни следа, ни звука.
Сердце – как изгой.
Тяжела разлука
С избранной строкой.

Но блеснет надежда
Сквозь мою печаль…
И шепну я: «Где ж ты,
Болдинская даль?»

По закону дружбы,
По родству души
Сверху глянет Пушкин.
Вымолвит: «Пиши!»

Сквозь густой багрянец
Я услышу зов.
И душа воспрянет
От нежданных слов.

Муза вспомнит землю
И окажет честь.
И душа приемлет
Этот дар небес.

2003

Счастливчик

Я выиграть надеюсь
Престижный миллион,
Чтоб у дверей халдеи
Мне стали бить поклон.

Чтоб все меня любили
За то, что я богат.
И в гости приходили,
Как танки на парад.

Чтобы по всей округе
Гремело имя-рек.
Чтоб брал я на поруки
Голодных и калек.

Чтоб важное начальство
Ждало моих звонков.
И на экране часто
Теснил я м-ков.

А, впрочем, нет резона
Мне думать про барыш.
Я жил без миллиона,
Без киллеров и крыш.

И он все эти годы
Жил тоже без меня.
И ухожу я гордо,
Монетами звеня.

2003

«Встретил друга…»

Встретил друга.
Постояли, помолчали.
Видно, говорить нам стало не о чем.
Не попросишь – «Утоли мои печали…»,
Если у него на них свой перечень.

Не обижусь.
Да и он, наверно, не обидится.
Жизнь такая —
Все мы ею озабочены.
Хорошо еще, что удалось нам свидеться.
Ныне все мы у судьбы чернорабочие.

Будь здоров, земляк!
До новой встречи разовой.
Я в стихи, —
А ты в свой мир уходишь квантовый.
Если можешь,
Никому об этой встрече не рассказывай,
Потому что оба мы с тобою питекантропы.

2003

Вежливый чин

Раньше тебя родилась твоя вежливость,
Все заменив – и порывы, и честь.
Душу твою я напрасно выслеживал…
Нету души…
Только вежливость есть.

Как же ты вежлив бываешь в общении:
Просьбе с улыбкой откажешь.
Солжешь…
Кто-то, поверив умелому щебету,
Примет за правду лукавую ложь.

Ну, а Россия по-прежнему бедствует…
Стелишь ты мягко, да жестко ей спать.
И с нищетою бесстыдно соседствует
Новая знать.

2003

«Мы – дети Пасмурного времени…»

Мы – дети Пасмурного времени
На нас лежит его печать.
В моей душе, как в старом Бремене,
Устала музыка звучать.

Но не молчанье удручает,
А безнадежность тишины.
Никак корабль наш не отчалит
От берегов чужой вины.

А так хотелось выйти в море,
В его простор и звездопад!
Где мир приветлив, как «Good morning»,
И справедлив – как русский мат.

2001

Сказание о Чечне

Возвратился солдат с Чеченской войны.
Возвратился к невесте, в былые сны.
А девчонка ждала его ночи и дни.
Возвратился солдат живым из Чечни.

Не стволы бы ему на плечах носить,
Не кровавую грязь сапогами месить.
Слава Богу, вернулся живым домой.
Мир от слез и от горя окутан тьмой.

Минул век… За окном не пальба, а весна.
Но не хочет оставить солдата война.
Он ушел от нее, да она не ушла.
И по-прежнему ноет ночами душа.

И опять вспоминает он тех ребят,
С кем в засаде сидел и ходил в наряд.
И теперь уже точно – на все времена
Не оставит солдата былая война.

И решил он вернуться к друзьям своим,
Чтобы стало спокойней и легче им.
И узнали о том и невеста, и мать,
Что придется опять им солдата ждать.

Помоги ему, Господи, в том краю,
Где огнем испытал он судьбу свою.
Возврати долгожданный покой Чечне.
Помоги побрататься больной стране.

2003

«Разворована Россия…»

Разворована Россия.
Обездолена страна.
Никого мы не просили
Жизнь менять и времена.

Но уже нам жребий роздан.
И подсунут новый миф…

Так же вот крестьян в колхозы
Загоняли, не спросив,
Как теперь нас гонят к рынку,
Будто к собственной беде.
Ты ловись, ловися, рыбка,
В мутной рыночной воде.

И уж вы «не подведите»,
Олигархи-рыбаки…

Я иду к строке на митинг,
Всем запретам вопреки.

2003

Песенка про Булата

Жил когда-то рядом с нами
Добрый«бард всея Руси».
Он оставил нам на память
Десять песен о любви.

И когда они звучали,
Забывали мы печали.
У экрана или в зале
Замирала вся страна.

Вот уже сменился век.
Но все так же кружит снег.
И над шумом дискотек
Песня старая слышна.

Ах, Булат, прости нас, грешных.
Мы вступили в тот предел,
Где не в моде стала нежность,
О которой ты нам пел.

Жизнь твоя осталась в песне,
Значит, мы навеки вместе
На земле иль в поднебесье.
Лишь бы голос твой звучал.

Вот уже сменился век.
Но все так же кружит снег.
И над шумом дискотек
Песня старая слышна.

2003

«Мне б научиться легко расставаться…»

Мне б научиться легко расставаться
С тем, что уже не продолжится вновь:
С эхом недавних похвал и оваций,
С верностью, не удержавшей любовь.

Мне б научиться легко расставаться
С теми, кто предал в отчаянный час…

С улицей детства в цветенье акаций,
С песней, которая не удалась.

Я же пока тяжело расставался
С тем, с чем проститься настала пора, —
С музыкой нашего первого вальса,
С прошлым, что было грядущим вчера.

2003

Мученики моря

Боже мой!
Ну до чего ж мы низко пали!
Не считаясь с милосердием и болью,
Мы дельфинов приобщаем к бою,
Обучаем воевать со смертью в паре —
Мины обезвреживать собою.
А морские братья искренне нам верят,
Но доверчивость им дорого обходится.
Что считать дельфиновы потери,
Если велено за минами охотиться.
Бог накажет… И Природа не забудет
Уготованной дельфинам горькой участи.
Может, совесть нас когда-нибудь осудит,
Прежде чем в аду мы будем мучиться.

2003

Непостижимость

Мы все настолько в Лермонтова вжились,
Что кажется, нас нечем удивить…
Но гении – всегда непостижимость…
И где найти нам Ариадны нить?

Не понимаю, как в такие лета,
Когда душа наметилась едва,
Грядущее величие поэта
Нам открывали юные слова.

Как мог он видеть в позапрошлом веке,
Что «спит земля в сиянье голубом»?
Еще Гагарин не расставил вехи
И мир не вхож был в наш небесный дом.

Как рано он взорвал глаголом темень,
Чтоб светом обернуться на земле.
И отступил перед мальчишкой Демон,
Едва он уличил его во зле.

Наверное, он был посланец Бога?
Но почему Господь к нему был строг?
Оборвалась печальная дорога
На перекрестке гениальных строк.

Посланец Бога, он не знал, кем послан.
И, не сумев предчувствий одолеть,
Все чаще устремлялся сердцем к звездам,
Не думая, что звезды – тоже смерть.

Посланец Неба, жил он по-земному
И не считал обид своих и ран…
От бед спасала лишь дорога к дому
Да живопись возлюбленных Тархан.

2003

Последний вечер Лермонтова

Похожий на свои портреты,
Сидел он между двух сестер.
И, как положено поэтам,
Был и галантен, и остер.

Смеялись сестры. Он злословил.
Верней, задумчиво острил.
И в каждом жесте, в каждом слове
Неподражаем был и мил.

А за окошком краски меркли,
Ковры темнели на полу.
И как нахохлившийся беркут
Мартынов высился в углу.

Грядущий день его прославит.
Да слава будет тяжела…

Слетали звуки с белых клавиш,
Как с веток птичья ворожба.

2003

Кинжал

Как известно, ссора Лермонтова с Мартыновым произошла в доме генерала Верзилина после безобидной шутки поэта по поводу мартыновского кинжала. Не поняв юмора и не приняв извинений, Мартынов вызвал Лермонтова на дуэль.

Николай Мартынов
Приобрел кинжал.
И себя за это
Очень уважал.

Ибо в Пятигорске
Думали с тех пор,
Что кинжал за храбрость
Получил майор.

А на самом деле
Было все не так.
Он купил у горца
Золотой тесак.

Украшал кинжалом
Дорогой бешмет,
Поразить надеясь
Пятигорский свет.

Ничего ж другого
Не таилось в нем,
Чтоб пленить собою
Генеральский дом.

В тот июльский вечер,
В горький вечер тот
Лермонтов был весел,
Не жалел острот.
Музыка звучала
В гулкой тишине.
Никаких предчувствий,
Только синь в окне.

И, когда последний
Смолк в тиши аккорд,
Вдруг упала фраза,
Словно камень с гор.

Лермонтов не думал
Обижать его.
Просто с губ сорвалось
Больше ничего.

И хоть добродушен
Был девичий смех…
Но ведь над майором,
Да еще при всех.

А майор Мартынов
Так себя любил,
Что принять ту шутку
Не хватило сил.

И тогда был вызван
На дуэль поэт…
Впереди остался
Лишь один рассвет.

До чего ж нелепо
Все произошло.
Но молчало Небо.
И зверело зло.

2003

Некрополь

После гибели на дуэли Лермонтов был отпет в пятигорской церкви Святого Лазаря и похоронен на местном кладбище. По ходатайству его бабушки прах поэта через несколько месяцев перевезли в Тарханы.

Пятигорский некрополь.
Тишина и покой.
Здесь землею был принят
Гениальный изгой.

Белозубый поручик,
Обреченный пророк,
Сколько взял он на Небо
Ненаписанных строк!

Сколько зорь и закатов
Без него отцвело!
На растерянном камне —
Роковое число.

А над ним только небо
Да шуршание крыл,
И печальные горы,
Что при жизни любил.

Он не знал, что недолгим
Будет этот приют.
Что в родные Тарханы
Прах его увезут.

Но осталось святыней
Это место навек…
Грустно кружатся листья.
Тихо падает снег.

2002

«Я жил вдали от юности своей…»

Ане

Я жил вдали от юности своей,
Вдали от красоты тверских пейзажей.
И кроме грусти – ничего не нажил.

И кроме лет – не заимел друзей.
Все это было много лет назад,
Когда в Москву я из Твери уехал,
Когда моя наивность, словно эхо,

Осталась только в памяти цитат.
И непривычно было мне вдали —
Иные встречи, помыслы и лица…
И, если бы не суета столицы,

Мы раньше бы друг друга обрели.
Но все у нас свершилось и сбылось,
И наша жизнь обручена со счастьем.
Мы много лет своих лампад не гасим,
Поскольку не дано светить им врозь.

2001

«Для кого-то дружба – тоже бизнес…

Для кого-то дружба – тоже бизнес,
Выгодная сделка без потерь.
Если же итог пойдет на минус,
Новый друг укажет вам на дверь.

Сколько раз меня пытались свергнуть
С дружбы, переставшей быть в цене.
Было все вначале – лесть и верность.
До поры, пока ты на коне.

До поры, покуда ты им нужен,
Бизнесменам выборочных дружб.
Я стяну свою печаль потуже
В ожиданье непорочных душ.

2003

Русская эмиграция

Ностальгия – чужое, не русское слово.
Означает тоску по былым временам!
Но давно на дверях проржавели подковы,
Что в наследство оставило прошлое нам.

Как мне жаль их,
Достойных в своем отречении,
В неприятии всех этих лживых свобод, —
Именитых князей и наивной их челяди,
Без которых неполон был русский народ.

Как мне жаль,
Что они не вернулись в Россию…
И над старой Европой взошли имена
Тех, кто Родину в сердце озябшем носили,
Не надеясь, что их еще помнит страна.

Ничего не пройдет – ни печаль, ни обида.
И на плитах гранитных – их горестный след.
Завершилась великая горькая битва —
Победителей нет.

2001

«Что же это за страна…»

Памяти поэта Валентина Соколова, который тридцать лет своей недолгой жизни провел в лагерях и психушках. В неволе была написана им книга «Глоток озона».

Что же это за страна,
Убивавшая поэтов?!
Ненавистная страда
И запретов, и наветов.

Сколько гениальных строк,
В душах праведных родившись,
Получали тут же срок,
Чтоб пропасть в тюремных нишах?

Мой земляк – тверской поэт,
Жизнь свою отдавший тюрьмам,
Через тридцать с лишним лет
Рассказал, как жил и умер.

Не вписавшийся в режим,
Где свободой и не пахло,
Он был ею одержим,
Как зеленым ветром пашня.

Ты прости меня, земляк,
Что, когда я был в фаворе,
Ты глотал тюремный мрак,
Задыхаясь от неволи.

И хоть я не виноват
В том, что судьбы грызли волки,
Ты, наверно, был бы рад
Встретиться на книжной полке.

2001

«Как важно вовремя успеть…»

Как важно вовремя успеть
Сказать кому-то слово доброе,
Чтоб от волненья сердце дрогнуло! —
Ведь всё порушить может смерть.

Как важно вовремя успеть
Похлопотать или поздравить,
Плечо надежное подставить!
И знать, что будет так и впредь.

Но забываем мы подчас
Исполнить чью-то просьбу вовремя,
Не замечая, как обида кровная
Незримо отчуждает нас.

И запоздалая вина
Потом терзает наши души.
Всего-то надо – научиться слушать
Того, чья жизнь обнажена.

2001

«Не могу уйти из прошлого…»

Не могу уйти из прошлого,
Разорвать живую нить…
Все, что было там хорошего,
Мне б хотелось повторить:

Возвратить отца бы с матерью,
Вместе с молодостью их,
В дом,
Где стол с крахмальной скатертью
Собирал друзей моих.

И вернуть бы из трагедии
Сына в радостные дни,
Где мы с ним футболом бредили,
Жгли бенгальские огни.

Где дожди сменяли радуги
И года сквозь нас неслись.
Где на счастье звезды падали…
Да приметы не сбылись.

2001

«Я счастлив с тобой и спокоен…»

Ане

Я счастлив с тобой и спокоен,
Как может спокоен быть воин,
Когда он выходит из битвы,
В которой враги его биты.

Мы вновь возвращаемся в город,
Где серп в поднебесье и молот.
Давай же – серпом своим действуй
По барству, по лжи и лакейству.

А там по традиции давней
Я молотом с маху добавлю.
Нам так не хватало с тобою
Российского ближнего боя!

Не все наши недруги биты,
Не все позабыты обиды,
Кому-то по морде я должен…
И что не успел – мы продолжим.

2001

«Грустно мы встречаем Новый год…»

Ане

Грустно мы встречаем Новый год,
Потому что далеко Россия.
Там сейчас, наверно, снег идет,
Елки в окнах, стекла расписные.

Ряженые ходят по домам,
Им выносят рюмки на подносе.
Из домов выбрасывают хлам,
И носы краснеют на морозе.

А когда московские часы
Отсчитают прожитое время,
Мы с тобой под музыку попсы
Через страны чокнемся со всеми.

Но уж точно – следующий год
Встретим дома, где так славно жили.
Только я не знаю, что нас ждет,
Если мы сейчас уже чужие.

2001

Предсказание

Я люблю смотреть, как мчится конница
По экрану или по холсту…
Жаль, что всё когда-то плохо кончится,
Жизнь, как конь, умчится в пустоту.

Всё когда-нибудь, к несчастью, кончится.
Солнце станет экономить свет.
И однажды выйдут к морю сочинцы —
Ну а моря и в помине нет.

То ли испарится, то ли вытечет,
То ли всё разрушит ураган…
И Господь планету нашу вычеркнет
Из своих Божественных программ.

И она в космические дали
Улетит среди других планет…
И никто ей песен не подарит,
Не вздохнет, не погрустит вослед.

И Земля вовеки не узнает,
Что часы остановили ход…
Оборвется наша жизнь земная,
Хоть недолог был ее полет.

2001

«Пока я всем «услуживал»…»

Пока я всем «услуживал» —
Шедевры перечитывал
И ставил в номер «Юности»
И прозу, и стихи,
Я был угоден Битовым
И жил в тусовке дружеской
Средь мудрости и глупости,
Как Ванька от сохи.

И время это долгое
Во мне печалью корчилось,
Неслось сквозь чьи-то бедствия,
Цензурные бои.
А время было дорого.
Я крал его у творчества,
Чужие строки пестовал
И забывал свои.

А годы шли и множились.
И от журнала юного
Я ринулся в грядущее
И наверстал его.
И в эти дни погожие
Друзей как ветром сдунуло.
И было в том признание
Успеха моего.

2003

«Век Серебряный заглох…»

Век Серебряный заглох…
Возвратился каменный,
Где уже неведом Блок,
Не прочитан Анненский.

Из души не рвется зов.
И пустуют залы.
У властителей умов
Появились замы:

Непотребная попса
В тыщах вольт и мраке…
Бьются в ритме голоса,
Как крутые – в драке.

А уж как распалены
Короли улова…

Не хватает тишины,
Чтоб услышать Слово.

2001

«Левитановская осень…»

Левитановская осень.
Золотые берега.
Месяц в реку ножик бросил,
Будто вышел на врага.

Красоту осенней чащи
Нанести бы на холсты.
Жаль, что нету подходящих
Рам для этой красоты.

А холодными ночами
Истерзали лес ветра.

Всё у нас с тобой вначале,
Хоть осенняя пора.

2001

«Сколько же вокруг нас бл-ва!..»

Сколько же вокруг нас бл-ва!
Как в рулетке – ставок…
Не хочу приспособляться.
Воевать не стану.

С кем сражаться-то? С ворами?!
С их придворным званием?
Я и так опасно ранен
Разочарованием.

Жизнь пошла не по законам, —
Провались всё пропадом!
Припаду к святым иконам,
Помолюсь им шепотом.

Всё, что нам с тобою надо, —
Во Всевышней власти:
Чтоб от взгляда и до взгляда
Умещалось счастье.

2000

«У нас с тобой один знак Зодиака…»

У нас с тобой один знак Зодиака.
Не в этом ли причина наших бед.
Готов уйти я из созвездья Рака,
Чтоб разногласья все свести на нет.

Характеры у нас настолько схожи,
Что кажется – мы часть одной судьбы.
Одни и те же мысли нас тревожат,
И оба перед хамством мы слабы.

И беды одинаково встречаем.
И в спорах обоюдно горячи.
Когда азарт мой в гневе нескончаем,
Я мысленно прошу тебя – «Молчи!»

Ты не молчишь… И я кляну созвездье.
Но вскоре в дом приходит тишина.
Не потому ль мы в этой жизни вместе,
Что на двоих судьба у нас одна.

2001

«Мое лицо гуляло по экранам…»

Мое лицо гуляло по экранам
Среди восторга, песен и поэзии.
Я сам себе казался юным грандом,
И девочки в те годы мною грезили.

А за спиной кривили рот эстеты,
И снобы мне завидовали мелочно,
Считая – не по чину эполеты,
Что я на их пути всего лишь стрелочник.

Но я не с ними шел по этой жизни…
Среди моих читающих поклонников
Был старый друг Ираклий Абашидзе,
Володя Соколов и патриарх Андроников.

Их доброта и слава были рядом.
И потому я не был свергнут завистью.
Смотрю на все минувшее их взглядом,
Чтоб с будущим мне было легче справиться.

2001

«Не помню, как та речка называлась…»

Не помню, как та речка называлась,
Но помню, что была не широка.
Я умудрился порыбачить малость,
Но слишком круты были берега.

И я пошел искать другое место,
Забрав свой незатейливый улов.
И вдруг увидел, что река исчезла,
Как будто провалилась в черный ров.

Как будто бы и не было в помине
Плескавшейся у берега воды.
И словно в память о колдунье синей
На бывших берегах ее – цветы.

Но вдруг вдали вновь засинела лента:
И речка, побывавшая во мгле,
В простор зеленый вырвалась из плена
И весело помчалась по земле.

И я подумал – «Как вы с ней похожи.
Вот так порою среди бела дня,
Чтоб бедами своими не тревожить,
Душа твоя скрывалась от меня…»

2001

«Осенний день наполнен светом…»

Осенний день наполнен светом
И грустной музыкой листвы.
И распрощавшееся лето
Сжигает за собой мосты.

В лесу пустынно и печально.
На юг умчался птичий гам.
И в тишине исповедальной
Притих березовый орган.

2000

«Лермонтов безмерно рисковал…»

Лермонтов безмерно рисковал,
Вызывая недругов к барьеру.
И когда не принимал похвал,
И не ставил в грош свою карьеру.

Рисковал над начатым листом,
Чтоб душой с другими поделиться.
Но особый риск таился в том,
Что в себе хранили те страницы.

Рисковал, когдаявлялся в свет,
Потому что был остер в беседах.
Не красавец, но лихой корнет,
Поразивший смертью напоследок.

2000

Памяти Булата Окуджавы

Окончена великая страда,
И жизнь скатилась, как вода со склона.
Какого это стоило труда —
Не удостоить королей поклона.

Какого это стоило труда —
Вместить весь мир в свое больное сердце.
Разлука начала считать года…
И я хочу в минувшее всмотреться.

Твоя охота к перемене мест
Перемешала за окном пейзажи.
И твой последний роковой отъезд
Ни у кого в душе еще не зажил.

Прости, Булат, мы остаемся жить,
Приписаны к Арбатскому предместью.
Чтоб без тебя – тобою дорожить,
Как дорожил ты совестью и честью.

2000

«Пока мои дочери молоды…»

Пока мои дочери молоды,
Я буду держаться в седле.
А все там досужие доводы
О годах… – Оставьте себе.

Пока мои внуки готовятся
Подняться на собственный старт,
Я мудр буду, словно пословица,
И весел, как детский азарт.

И пусть им потом передастся
И опыт мой, и ремесло…
А мне за терпенье воздастся,
Когда они вскочат в седло.

2000

«Дарю свои книги знакомым…»

Дарю свои книги знакомым —
Властителям судеб и снобам,
Которым всегда не до книг.
Поэтому черт с ней, с обидой,
Когда полистав их для вида,
Они забывают о них.

Забросят на книжную полку,
Как в стог золотую иголку,
Где имя окутает тьма.
А я буду думать при этом,
Что стал их любимым поэтом,
Поскольку наивен весьма.

Когда же мы встретимся снова,
Сыграю уставшего сноба,
И тем их сражу наповал.
Но книг раздавать я не буду.
Плесну коньяку им в посуду.
Не слушая шумных похвал.

2003

«Была ты женщиной без имени…»

Была ты женщиной без имени.
В твоей загадочной стране —
Меж днями алыми и синими
Однажды ты явилась мне.

Я ни о чем тебя не спрашивал.
Смотрел, надеялся и ждал.
Как будто жизнь твою вчерашнюю
По синим отблескам читал.

Ты улыбнулась мне доверчиво
И, не спеша, ушла в закат.
И от несбывшегося вечера
Остался только влажный взгляд.

2000

«Сколько спотыкался я и падал

Ане

Сколько спотыкался я и падал,
Только чтоб не разминуться нам!
И пока мы вместе,
И пока ты рядом —
Наша жизнь угодна Небесам.

И за этот долгий путь к надежде
Бог вознаградил мои труды:
Старые друзья верны, как прежде,
И враги слабеют от вражды.

Я не Нострадамус и не Мессинг.
Мне не предсказать своей судьбы.
Знаю лишь одно: пока мы вместе,
Будет так, как загадали мы.

Сколько б годы нам ни слали на дом
Горестей, испытывая нас,
Верую лишь в то – пока ты рядом,
Нам судьба за всё добром воздаст.

Я не знаю, мало или много
Впереди у нас счастливых лет.
Но пока мы вместе – не предаст дорога,
Не устанет сердце, не сгорит рассвет.

2001

«Наверное, мы все во власти судеб…»

Наверное, мы все во власти судеб.
И каждому намечена черта.
Но жизнь свою у Неба не отсудишь,
Когда она бездарно прожита.

И прав поэт – пусть неудачник плачет,
Коль слепо он доверился судьбе.
А мне хотелось жизнь прожить иначе
И, веря в рок, не изменять себе.

Хотя и не дано всего предвидеть,
Но каждый все же чуточку пророк,
Когда вставал я, как былинный витязь,
На перепутье нескольких дорог,

Я понимал, что все решает выбор,
Но он не подотчетен Небесам.
И, чтоб тебе счастливый жребий выпал,
Вначале все решить ты должен сам.

Не потому ли путь мой был отмечен
Невероятной путаницей вех,
Чтоб среди них я отыскал тот вечер,
Который нас соединил навек.

2000

Берново

Марине

Тверская земля с ее далью и реками
До боли похожа на псковский пейзаж.
Где осень – ветрами озвученный реквием.
А лес, словно вставленный в небо витраж.

Когда приезжал Александр Сергеич,
Устав от столицы, в тверские места,
Обиды свои почитал он за мелочь,
И душу лечила от бед красота.

Старинный Торжок, тихий домик Олениных.
И вечно желанный Берновский уют:
Крыльцо, утопавшее в радостной зелени,
И грустно заросший кувшинками пруд.

И все ему по сердцу было в Бернове:
Старинная зала и вид из окна…

Белеют листы и перо наготове.
И слышно, как входит к нему тишина.

2001

Посвящения

* * *

«Как важно вовремя успеть сказать кому-то слово доброе»

«Я все с тобой могу осилить…»

Ане

Я все с тобой могу осилить
И все могу преодолеть.
Лишь не смогу забыть Россию,
Вдали от дома умереть.

Как ни прекрасна здесь природа,
И сколько б ни было друзей,
Хочу домой.
И час исхода
Неотвратим в судьбе моей.

Когда вернемся мы обратно
В свои российские дела,
Я знаю, что ты будешь рада
Не меньше, чем уже была.

Но вдруг однажды к нам обоим
Придет во сне Иерусалим…
И, если мы чего-то стоим,
Мы в то же утро улетим.

И, окунувшись в жаркий полдень,
Сойдем в библейскую страну.
И все, что было с нами, – вспомним.
И грусть воспримем, как вину.

1999

«Я лишь теперь, на склоне лет…»

Марине

Я лишь теперь, на склоне лет,
Истосковался о минувшем.
Но к прошлому возврата нет,
Как нет покоя нашим душам.

Да и какой сейчас покой,
Когда в нас каждый миг тревожен.
Несправедливостью людской
Он в нас безжалостно низложен.

Прости, что столько долгих лет
Мы жили на широтах разных.
Но ты была во мне, как свет,
Не дав душе моей угаснуть.

И как бы ни были круты
Мои дороги, чья-то ярость, —
Я помнил – есть на свете ты.
И всё плохое забывалось.

1993

«Я не знаю, много ль мне осталось…»

Наташе

Я не знаю, много ль мне осталось…
Знаю – долгой не бывает старость.

Впрочем, сколько ни живи на свете,
Что-то продолжать придется детям.

Например, вернуть друзей забытых,
Что погрязли в славе иль обидах.

Дать понять врагам, что не простил их.
Я при жизни это был не в силах, —

То ли доброта моя мешала,
То ли гнев мой побеждала жалость…

Я не знаю, сколько мне осталось.
Лишь бы не нашла меня усталость —

От друзей, от жизни, от работы.
Чтоб всегда еще хотелось что-то.

1998

Яблоко

Зурабу Церетели

Адам и Ева были так наивны
И так чисты в желаниях своих,
Как непорочны перед небом ливни,
Когда земля благословляет их.

Всё начиналось с яблока и Змея.
Былые годы стали вдруг пусты…
И, поразив рай красотой своею,
Сошла на землю жрица красоты.

Всё начиналось горестно и трудно —
С греховной и таинственной любви.
Но жизнь явилась как начало чуда
И отдала им радости свои.

Спасибо Змею за его коварство,
За искушенье вдоволь и чуть-чуть…
На все века – и поражай, и властвуй,
Прекрасная греховность наших чувств.

В нас нет стыда, когда любовь во имя
Волшебных чар и радости людской.
И в наших генах буйствует поныне
Земная страсть, сменившая покой.

И мы уходим в древний мир преданий,
В метафоры пророческих камней.
И, не боясь вины и оправданий,
Чужую жизнь мы чувствуем своей.

2003

«Я сбросил четверть века…»

Алексею Пьянову

Я сбросил четверть века,
Как сбрасывают вес.
Луч из созвездья Вега
Ко мне сошел с небес.
И высветил те годы,
Что минули давно,
Где жили мы вольготно,
И честно, и грешно.
Еще в стране порядок
И дальние друзья
Душою с нами рядом,
Как им теперь нельзя.
Еще у нефти с газом
В хозяевах – страна.
И нет гробов с Кавказа,
И не в чести шпана.
Еще читают книги
В трамваях и метро.
И не сорвались в крике
Ни совесть, ни добро.
Как жаль, что всё распалось..
И братская земля
Теперь в крови и залпах.
И надо жить с нуля.
И все мои потери,
И горести твои
Уже стучатся в двери
С угрозой: «Отвори!»
Я сбросил четверть века
И ощутил себя
Азартным человеком,
Сорвавшимся с седла.

2001

«Нелегко нам расставаться с прошлым…»

Иосифу Кобзону

Нелегко нам расставаться с прошлым,
Но стучит грядущее в окно.
То, что мир и пережил, и прожил, —
Музыкой твоей освящено.

Жизнь спешит… Но не спеши, Иосиф.
Ведь душа по-прежнему парит.
Твой сентябрь, как Болдинская осень,
Где талант бессмертие творит.

Ты сейчас на царственной вершине.
Это только избранным дано.
То добро, что люди совершили, —
Музыкой твоей освящено.

Вот уже дожди заморосили.
Но земле к лицу янтарный цвет.
Без тебя нет песен у России.
А без песен и России нет.

1997

«Возраст никуда уже не денешь…»

Николаю Сличенко

Возраст никуда уже не денешь.
Ни продать его, ни подарить.
Нет такого бартера и денег,
Чтоб вернуть утраченную прыть.

Не считаю прожитые годы.
Возраст – состояние души.
Правда, ломит спину в непогоду
И пешком не мерю этажи.

Но когда искусство призывает —
В наших душах вспыхивает свет.
Кто тебе тогда года считает…
Возраста у вдохновенья нет.

1999

Крест одиночества

Илье Глазунову

В художнике превыше страсти долг,
А жизнь на грани радости и боли.
Но чтобы голос Неба не умолк,
Душа не может пребывать в неволе.

Твой перекресток – словно тень Креста.
Пойдешь налево – поминай как звали.
Пойдешь направо – гиблые места.
А позади молчание развалин.

Но ты остался возле алтаря.
И кто-то шепчет: «Божий раб в опале…»
Другие, ничего не говоря,
Тебя давно на том Кресте распяли.

Минует жизнь… И ты сойдешь с Креста,
Чтоб снова жить неистово в грядущем.
И кровь твоя с последнего холста
Незримо будет капать в наши души.

В художнике превыше страсти долг.
Превыше славы – к славе той дорога.
Но чтобы голос Неба не умолк,
Душа должна возвыситься до Бога.

1992

Гадание на книге

Анатолию Алексину

Гадаю по книге поэта…
Страницу открыв наугад,
Вхожу в чье-то горькое лето
И в чей-то измученный взгляд.

Мне грустно от этих страданий,
От боли, идущей с лица.
И я, позабыв о гаданье,
Читаю стихи до конца.

И вновь открываю страницу,
Чтоб сверить с судьбою своей
Летящую в прошлое птицу
Среди догоревших огней.

Гадаю по книге поэта,
А кажется – просто иду
По улице, вставшей из света,
Хранящей ночную звезду.

По жизни, ушедшей куда-то,
И памяти долгой о ней.
Иду, как всегда, виновато
По горестям мамы моей.

И весь я отныне разгадан,
Открыт, как вдали облака.
Иду от восходов к закатам,
Пока не погаснет строка.

2000

«Ты любил писать красивых женщин…»

Александру Шилову

Ты любил писать красивых женщин,
Может, даже больше, чем пейзаж,
Где роса нанизана, как жемчуг…
И в восторге кисть и карандаш.
И не тем ли дорого искусство,
Что с былым не порывает нить,
Говоря то радостно, то грустно
Обо всем, что не дано забыть?

И о том, как мучился художник
Возле молчаливого холста,
Чтобы, пересилив невозможность,
Восходила к людям красота.

Сколько ты воспел красивых женщин!
Сколько их тебя еще томят…
Если даже суждено обжечься,
Жизнь отдашь ты
За весенний взгляд.

Потому что в каждый женский образ
Ты влюблялся, словно в первый раз.
Буйство красок – как нежданный возглас,
Как восторг, что никогда не гас.

Всё минует…
Но твою влюбленность
Гениально сберегут холсты.
И войдут в бессмертье поименно
Все,
Кого запомнил кистью ты.

2001

«Говорят, при рожденьи любому из нас…»

Владимиру Суслову

Говорят, при рожденьи любому из нас
Уготована участь своя.
Кто-то взял у отца синеву его глаз
И умчал с ней в чужие края.

Кто-то добрым характером в маму пошел.
Но не в славе теперь доброта.
Как бы ни был наш путь и тернист, и тяжел, —
Все равно жизнь – всегда высота.

Уготована каждому участь своя.
Я о милости Бога молю,
Чтоб в России не гибли ничьи сыновья.
Не скатилась надежда к нулю.

Будьте счастливы, люди, во веки веков,
Если даже все будни круты.
Отболят наши души от новых оков,
От позорных оков нищеты.

2003

«Кто на Западе не издан…»

Василию Лановому

Кто на Западе не издан,
Тот для наших снобов ноль.
Я ж доверил русским избам
И любовь свою, и боль.

Исповедывался людям,
С кем под небом жил одним.
Верю я лишь этим судьям.
И подсуден только им.

Не косил глаза на Запад.
Не искал уютных мест.
И богатств здесь не нахапал.
Нес, как все, свой тяжкий крест.

И России благодарен,
Что в цене мои слова.
Что они не облетают,
Как пожухлая листва.

2003

Парад в Иерусалиме

Михаилу Зархи

Девятого Мая с утра
Уходят на фронт ветераны…
Уходят в кровавые годы,
В окопы свои и атаки.
Не всем суждено было выжить,
Но всем суждено победить.

И вновь они к подвигам годны,
Хотя разболелись их раны,
Как память болит в непогоды.
И громко проносятся танки
По судьбам, по горестным годам…
И так им не терпится жить.

Сверкают победно медали,
Блестят ордена, как обновы,
На стареньких кителях.
Они их на праздник достали,
Чтоб сердцем почувствовать снова
Великую нашу Победу,
Добытую ими в боях.

Идут ветераны сквозь годы,
Сквозь память свою и бессмертье.
Стараясь держать то равненье,
Что только солдатам дано.
И подняты головы гордо.
И кажется – замерло время,
Как вздох над солдатским конвертом,
Как отсвет Победы в окно.

2000

Российские израильтяне

Александру Поволоцкому

Затих самолет и прорвалось волненье.
Над скрытым восторгом —
Мальчишеский гвалт.
Старик опустился при всех на колени
И Землю Святую поцеловал.

Страна не забыта… Забыты обиды,
Которых в той жизни хватало с лихвой.
И кто-то, быть может, подастся в хасиды,
А кто-то лишь сменит свой адрес и строй.

В России могли их словами поранить…
Израиль их «русскими» с ходу нарек.
И «Русская улица» – это как память
Всему, что уже отслужило свой срок.

Но в сердце хранятся семейные даты.
И праздникам нашим оказана честь.
Российские парни уходят в солдаты.
И русская речь не кончается здесь.

А в душах иная страна прорастает
Сквозь беды и радость, бои и бедлам…
И молодость, словно израильский танец,
Несется по прошлым и будущим дням.

И местный пейзаж, как полотна Гогена,
Привычен уже и прочтен наизусть.
И только навеки останется в генах
Необъяснимая русская грусть.

2003

Весенняя телеграмма

Рине Гринберг. Вице-мэру. Кармиэль.

Если можешь – приезжай в Иерусалим.
На дворе давно уже апрель —
Я хочу тебя поздравить с ним.

Пусть покинет душу суета…
В синих окнах – Гойя и Сезанн.
И апрельских красок красота
Очень уж идет твоим глазам.

И хотя твой север несравним
С южными пейзажами пустынь, —
Все же приезжай в Иерусалим.
У Стены мы рядом постоим.

Вместе Старым городом пройдем.
И с балкона дома моего
Ты увидишь в полночи свой дом,
Ибо свет исходит от него.

И среди забот и добрых дел
Береги души своей уют.
Вот и все, что я сказать хотел.
Длинных телеграмм здесь не дают.

2000

В больнице Шаарей-Цедек

Иосифу Альбертону

Слева от меня звучит иврит, —
Что-то дед хирургу говорит.
Справа от меня лежит араб,
Как сосед – он так же стар и слаб.

Сын араба молится в углу,
Коврик постеливши на полу.
Сын еврея, отодвинув стул,
Первый раз за сутки прикорнул.

А меж ними русский. Это – я.
Интернациональная семья.
И спасает жизни всем хирург —
И тому – кто недруг,
И кто – друг.

И лежу я, как посредник, тут,
Зная, что опять бои идут.
И араб, что справа, и еврей —
Ждут чего-то от души моей.

А душа сгорела в том огне,
Что пронесся смерчем по стране.
И рыдает боль моя навзрыд…
Как мне близок в этот миг иврит.

2001

Иерусалим

«В том, что рядом твое крыло…»

Бырганым Айтимовой

В том, что рядом твое крыло,
Я, наверно, судьбе обязан.
Мне на светлых людей везло,
Как старателям – на алмазы.

Мне на светлых людей везло,
Как на музыку – речке Сетунь.
И, когда воцарялось зло,
Я спасался их добрым светом.

Говорят, чтобы сильным быть,
Надо, чтобы душа парила…
Ну, а мне по земле ходить,
У нее набираться силы.

И во власти земных красот
Время жизнь мою подытожит…
Мне на светлых людей везет —
Я ведь с ними светлею тоже.

2001

«Я живу открыто…»

Родиону Щедрину

Я живу открыто,
Не хитрю с друзьями,
Для чужой обиды
Не бываю занят.

От чужого горя
В вежливость не прячусь.
С дураком не спорю,
В дураках не значусь.

В скольких бедах выжил,
В скольких дружбах умер!
От льстецов да выжиг
Охраняет юмор.

Против всех напастей
Есть одна защита:
Дом и душу настежь…
Я живу открыто.

В дружбе, в буднях быта
Завистью не болен.
Я живу открыто,
Как мишень на поле.

1982

«После всех неистовых оваций…»

Николаю Баскову

После всех неистовых оваций,
После всех триумфов и побед
Ты сумел самим собой остаться,
Соловьем, встречающим рассвет.

Я включаю в горькую минуту
Голос твой, спасающий от бед.
И душа моя одолевает смуту.
Это ты ей посылаешь свет.

Милый Ленский, дорогой Карузо,
Не сердись на зависть мелких банд.
Слава тоже может быть обузой.
Но превыше славы – твой талант.

Будь Послом Объединенных Наций,
Чтоб искусством мир объединить.
Музыке хочу в любви признаться.
Нам с тобой еще всю жизнь дружить.

И хотя полвека между нами,
Юн талант и Муза молода.
Я опять перед экраном замер…
Коля Басков…

Коля, будь всегда!

2003

«Хороших людей много меньше…»

Павлу Бородину

Хороших людей много меньше,
Как мало талантливых книг.
И лучшие люди – средь женщин.
И худшие – тоже средь них.

Хороших людей слишком мало,
Чтоб жизнь наша стала добрей,
Чтоб каждая русская мама
Спокойна была за детей.

Но как бы нас жизнь ни ломала,
В ней некое есть волшебство…
Хороших людей слишком мало.
И все-таки их большинство.

1999

В бильярдной

Григорию Поженяну

Здесь, в бильярдной,
Всё полно тобою.
Полно острот.
Ударов,
Суеты…
Зеленое сукно,
Как поле боя,
Где жизнь свою
Разыгрываешь ты.

Ждет проигрыш тебя
Или победа?
Но ставки высоки,
Как имена.
И гений сцены
Ставит на поэта,
Как будто у поэтов есть цена.

Вокруг стола вышагивая круто,
Ты держишь кий,
Как грозное копье.
Последний шар…
И долгая минута.
И долгая надежда на нее.

Разинув рты,
Своих шаров ждут лузы.
И вот он, твой
Решающий удар…
За время,
Что украдено у Музы,
Ты вновь получишь
Крупный гонорар.
О, как горьки все эти гонорары!
Пособие от дьявольской игры
За те стихи, что не берут журналы,
За те стихи,
Что, словно кий,
Остры.

Но вдруг, поняв мое недоуменье,
Ты говоришь:
«Хочу с тобой сыграть…
Как видишь, продается вдохновенье,
Коль невозможно рукопись продать…»

1982

«И я живу в соседстве с завистью…»

Валерию Эльмановичу

И я живу в соседстве с завистью,
В ее безжалостном кругу.
Спасаясь, как Астафьев затесью:
«Да я вас всех видал в гробу…»

И эта ярость мимолетная
Не подведет меня и впредь.
Россия – как площадка взлетная,
Да только некуда лететь.

Какими ни были б пророчества, —
Здесь все мое – земля, нужда…
Здесь всенародно одиночество.
И так общительна вражда.

Не жду, чтобы лишила отчества
Меня заморская земля.
И здесь уже мне жить не хочется.
И ТАМ нет жизни для меня.

1992

Риск

Валентину Осипову

Непостижима жизнь без риска…
А кто из нас не рисковал:
На льду – до выбитых менисков?
В стихах – далеких от похвал?

Есть риск большой.
И есть риск малый.
Но лишь исток у них один —
Душа бы только понимала,
Что людям риск необходим.

Непостижима жизнь без риска…
Рискуя, сердце рвется ввысь.
Вот небо, – кажется, так близко.
А скольких мы не дождались!

Не принимаю осторожность,
Что стала трусостью уже.
Входите в риск, как входят в должность,
Когда та должность по душе.

1983

Анна

Прости, что я в тебя влюблен
Уже под занавес, в финал…
Всю жизнь блуждая меж имен,
Я на твое их поменял.

Я выбрал имя неспроста —
Оно из Пушкинских времен,
Из грустной музыки, с холста
И с чудодейственных икон…

Но полон тайн открытый звук…
Хочу понять – что он таит?
То ли предчувствие разлук,
То ль эхо будущих обид.

И, чтоб развеять этот страх,
Я повторяю имя вслух…
И слышу свет в твоих глазах
Так, что захватывает дух.

1998

Женька

Евгению Беренштейну

В то утро море неспокойно было,
И так шумел у берега прибой,
Как будто где-то батарея била,
И волны эхо принесли с собой.

Но вот встает мой давний кореш Женька
И медленно ступает на песок.
Вслед вытянулась тоненькая шейка.
Он краем глаза шейку ту усек.

Мы были с Женькой веселы и юны.
Нам шла тогда двадцатая весна.
Вот он на пену по привычке дунул
И в синий вал метнулся, как блесна.

О, сколько раз уже такое было:
И эта синь, и этот спор с волной.
Но как бы даль морская ни манила,
Он чувствует свой берег за спиной.

Волна то вскинет Женьку, то окатит…
И я плыву к нему наперерез.
И вот уже вдвоем на перекате
Мы брошены волною до небес.

А после, как с любительских открыток,
Выходим мы из кайфа своего.
И море провожает нас сердито,
Как будто мы обидели его.

И падаем на раскаленный берег
Среди бутылок «пепси» и конфет.
И в этот миг миролюбиво верим,
Что лучше моря счастья в мире нет.

1975

«Как трудно возвратиться вдруг…»

В. Е. Максимову

Как трудно возвратиться вдруг
В былую жизнь, к былым потерям.
А что там – ложь или испуг?
И дома нет – остались двери.

И что в минувшем – кроме книг,
Познавшим эшафот Главлита?
И кто услышит давний крик,
Сошедший в душу, как молитва?

Господь нам завещал терпеть
И не держать на сердце камень.
Пока бесспорна только смерть.
А жизнь по-прежнему лукавит.

И все ж спасибо за урок,
Что мы стыдливо извлекаем
Из ваших убиенных строк,
Уже забыв, а был ли Каин?

1993

В изгнании

Галине Вишневской

И даже выслали голос,
А имя снесли с афиш.
И жизнь ее раскололась
На прошлое и Париж.

Чужие моря и суши
Делила среди обид.
А как поделить ей душу,
Когда она так болит?

Пусть время за нас доспорит.
Но помню я до сих пор,
Как люди чужое горе
Легко возвели в позор.

Кто знал, как она страдала,
Лишив нас в недобрый час
Своей красоты и дара,
Печально лишаясь нас.

Но сердце, как верный берег,
Где музыка и друзья…
В Россию лишь можно верить,
А жить в ней давно нельзя.

1995

Фантазия

Аре Абрамяну

Переплываю озеро Севан…
Для этого мне трех минут хватило.
Поверьте мне, я говорю, как было.
Висел над синим озером туман.

Причудливые формы берегов
И необычны были, и красивы.
И друг спросил:
«Ну, ты уже готов?
Давай поддержим гаснущие силы…»

Он мне плеснул армянского в стакан.
Мы сели с ним за невысокий столик.
«Скучаю я по озеру Севан…» —
И улыбнулся с затаенной болью.

Большая карта озера Севан
Передо мною на стене висела.
И очертанья нашего бассейна
С ней совпадали…

Вот и весь обман.

2003

«Я в дружбе верен, как собака…»

Валерию Чернову

Я в дружбе верен, как собака.
И, если друг попал в беду,
Пусть и не просит он,
Однако
Я выручать его пойду.

Мужская дружба суховата
И сладких слов не признает.
Она с решимостью солдата
Над амбразурой бед встает.

2002

Арад

Але Рубин

Для меня пустыня Негев
Необычна и загадочна,
Как, наверно, снег для негров
Или фильмы для Хоттабыча.

На востоке той пустыни,
Где ветра дороги вымели,
По ночам оазис стынет —
Новый город с древним именем.

А вокруг него пустыня,
Обнаженная, как искренность.
И над скалами пустыми
Только небо и таинственность.

Но, когда восходит солнце,
Город тот преображается.
Он сквозь лилии смеется,
Сам себе он поражается.

В живописном том укрытии
Я влюбился, будто смолоду,
И в его веселых жителей,
И еще в их верность городу.

Приезжаю как на праздник
На крутую землю Негева.
Навидался стран я разных,
А сравнить с Арадом некого.

2000

Девяностые годы

* * *

«Я счастлив с тобой и спокоен…»

«Ты остаешься, а я ухожу……»

Ане

Ты остаешься, а я ухожу…
Что-то в нас есть, не подвластное смерти.
Пусть все идет по тому чертежу,
Что без меня тебе Время начертит.

Ты остаешься, а я ухожу.
Долгая жизнь,
Как пиджак, обносилась.
Муза ютится, подобно бомжу,
В душах чужих,
Оказавших ей милость.

Пусть мне простят, что останусь в долгу,
Мне бы успеть на тебя насмотреться.
Все те слова, что тебе берегу,
В книгах найдешь
Или в собственном сердце.

1999

«Я в равенство не верил никогда…»

Я в равенство не верил никогда.
Прощай, экономическое чудо.
Кому – богатство, а кому – нужда.
Кому – хоромы, а кому – лачуга.

Права и льготы у былых вельмож
Забрали, чтоб отдать их депутатам.
Певцы сменились, да осталась ложь.
И стрелки мчат по старым циферблатам.

Уходят годы, а в моем краю
Родные деревеньки так же жалки.
Учительницу первую мою
Лишь выселила смерть из коммуналки.

1993

«В ясную погоду…»

В ясную погоду
«Юности» моей
Был я всем в угоду,
Стольких знал друзей.

За крамолу битый,
Возглавлял журнал.
Даже сам А. Битов
Как-то повесть дал.

Часто Вознесенский
Снисходил до нас.
Наш тираж вселенский
Был ему как раз.

И, поправив гранку,
Искромсав листы,
Уезжал в загранку
Гений суеты.

Имена, фамилии,
Блеск и мишура…
Что-то все забыли,
Как жилось вчера.

Вспоминаю с грустью
Сгинувших друзей.
Хор былых напутствий,
Их крутой елей.

1994

Мойка, 12

Марине

Душа его вернулась в этот дом.
Он счастлив был в своем веселом доме.
Отчаянье и боль пришли потом,
Когда его ничтожный Геккерн донял.

Среди знакомых дорогих святынь
Ты чувствуешь – он постоянно рядом…
Вот тот диван, где медленная стынь
Сковала сердце, овладела взглядом.

И каждый раз, ступая на порог,
Ты входишь в мир – загадочный и грустный.
И с высоты его бессмертных строк
Нисходит в душу чистое искусство.

Я иногда ловлю себя на том,
Что всё он видит из далекой дали,
И открывает свой великий дом
Твоей любви, восторгу и печали.

1999

«Пришли крутые времена…»

Пришли крутые времена…
Авторитет России продан…
Идет холодная война
Между властями и народом.

Идет холодная война
От пораженья к пораженью.
Ни та, ни эта сторона
Не проявляют сожаленья.

И станут биться до конца.
Одни, чтоб выжить на пределе.
Другие – в поисках лица,
Чтоб люди верить захотели.

Но их надежда не сбылась.
Нас так обманывали часто,
Что, как бы ни менялась власть,
Здесь не меняются несчастья.

Идет холодная война…
И гибнут вера и надежды.
И власть опять обречена,
А я кричу: «Россия, где ж ты?»

1998

«Страна моя – и.о. России…»

Страна моя – и.о. России
С и.о. премьера и царем —
Живет в надежде на Мессию,
С кем жизнь иную изберем.

Но что-то нет пока Мессии.
И шанс прийти покуда мал.
И.о. была когда-то в силе,
И мир лишь ахать успевал.

Спасибо вам, отцы-вельможи
За обновленную страну,
Где мы теперь спокойно можем
Из тысяч бед избрать одну.

Спасибо вам, отцы-министры,
И самый знатный из Емель,
За то, что вы легко и быстро
Нас посадили всех на мель.

Как будто вы не виноваты
В том, что теперь позорен труд,
И так мала у нас зарплата,
Что сразу за год выдают.

Вы где-то денег напросили,
Чтоб не испытывать вины…
Мы все теперь – и.о. России,
И.о. потерянной страны.

1998

«Я одинокий волк…»

Я одинокий волк…
Я не хочу быть в стае.
Пожар в крови уже заметно стих.
И одинокий след мой
По весне растает,
Как тает сила в мускулах моих.

Мне в одиночку выжить не удастся.
Крутую зиму мне не одолеть.
Но чтобы волком до конца остаться,
В отчаянном броске
Хочу я встретить смерть.

В последний раз вкушу азарт погони,
Пройду по краю на семи ветрах.
Я старый волк.
Но я пока в законе,
И мой оскал еще внушает страх.

1993

«Неповторим осенний Ленинград!..»

Марине

Неповторим осенний Ленинград!
Неповторима пушкинская осень.
Замешивает краски листопад
И медленно на землю их наносит.

И вновь адмиралтейская игла
На туче швы незримые сшивает,
Чтоб туча воду наземь не слила,
И без того в подтеках мостовая.

Неповторим осенний Ленинград.
Играют тени на углу фронтальном.
Ветвями перечеркнут Летний сад,
Где статуи, как узники, печальны.

А небо все в мозаике листвы.
Зеленый, алый, бронзовый и синий —
Цвета перемешались… Но, увы,
К утру их обесцветит белый иней.

Неповторим осенний Ленинград!
Когда он юн, когда могуч иль болен.
Над страшной дамбой – тишина и смрад
Неповторимо борются с прибоем.

Вечерний сумрак окнами зажат,
А в небе загорается лампада.
Вновь блики на Исаакии дрожат.
И на землю спускается прохлада.
Наверно, так же был неповторим
Осенний Петербург в былые годы.
И память, словно добрый пилигрим,
Ведет меня под каменные своды.

Неповторима и моя любовь,
И наша боль – с надеждой и мольбою,
Когда он в сердце оживает вновь,
«Великий город с областной судьбою…»

1990

«Кто-то надеется жить…»

Наташе

Кто-то надеется жить
Долго… И дай-то Бог.
А мне бы лишь одолжить
У Времени малый срок.

Чтобы успеть сказать
Другу, что он мне мил.
Да еще показать
Внукам зеленый мир.

Да, может быть, повидать
Деревню Старый Погост,
Где юной была моя мать,
Где с травами шел я в рост.

Где батя учил добру,
Скворечник к сосне крепя.

Я в поле ромашки рву,
Похожие на тебя.

Есть просьба еще одна.
О, если б помочь я мог,
Чтоб ожила страна,
Которую проклял Бог.

1991

«Как тебе сейчас живется?..»

Как тебе сейчас живется?
Ты все так же молода?
Между нами мили, версты,
Километры и года.

Между нами – наша юность.
И прощальные полдня…
Ты мне грустно улыбнулась,
Чтоб поплакать без меня.

Жизнь ушла и воротилась
Вещим сном наедине…
Оказала ты мне милость
Тем, что помнишь обо мне.

Значит, все-таки любила,
Потому что в те года
Все у нас впервые было.
Только жаль – не навсегда.

Как тебе теперь живется?
Предсказал ли встречу Грин?
Повторяются ли весны,
Те, что мы не повторим?

1998

«Я теперь озвучиваю «Вести»…»

Я теперь озвучиваю «Вести»
И для текстов приобрел тетрадь.
Но мое лицо и голос
Вместе
«Вести» не желают совмещать.

Стал и я поденщиком безликим,
Уступив свой авторский экран
Всяким шоу да убогим клипам
Вперемешку с пошлостью реклам.

Как сказал один чиновник важный —
Ни заслуги, ни авторитет
Не помогут, ежели однажды
Лихачи столкнут тебя в кювет…

И страна, любившая поэтов,
Правду говоривших ей в глаза,
Немоты пророческой отведав,
Позабудет наши голоса.

1997

Чиновнику

За вами должность, а за мною имя.
Сослав меня в почетную безвестность,
Не справитесь вы с книгами моими, —
Я всё равно в читателях воскресну.

Но вам такая доля не досталась.
И как сказал про вас великий критик, —
Посредственность опасней, чем бездарность.
А почему – у классика прочтите.

Кайфуйте дальше – благо, кайф оплачен.
Он вам теперь по должности положен.
Но только не пытайтесь что-то значить —
Чем в лужу сесть, сидите тихо в ложе.

1999

«Я на выборах проиграл…»

Я на выборах проиграл.
Я посредственность не осилил.
Но она-то и правит бал,
Прибирает к рукам Россию.

Мне казалось – в родном краю
Непременно я должен выиграть.
Ведь любую строку мою
Земляки могут брать в эпиграф.

Убеждали меня друзья —
Что политика выйдет боком,
Что себе изменять нельзя.
Ты – поэт. Значит, избран Богом.

В эти серые времена,
Может быть, для кого-то радость,
Что в почете не имена,
А безликая заурядность.

1995

Береза в Мозамбике

В Мозамбике в просторном посольском саду
Посадили росток от березовой грусти.
И под солнцем чужим набирал высоту,
Словно к дому тянулся,
Тот маленький прутик.

Поливали его, от жары берегли.
И однажды под осень,
В средине апреля,
В память русской весны,
В честь родимой земли
Появилась на прутике первая зелень.

И теперь, когда осень спешит в Мозамбик,
Через желтые листья березы российской
Пробивается зелени тихий родник,
И далекое снова становится близко…

Это память России в березе живет.
И, быть может, ей слышатся майские грозы.
Потому она осенью грустно цветет,
И текут по стволу запоздалые слезы.

Солдатские матери

Матери солдат, воюющих в Чечне,
Всё еще надеются на чудо.
И в тревоге ждут вестей оттуда.
И свои проклятья шлют войне.

Те, кто могут, едут на войну,
Чтобы вырвать сыновей из ада.
Власть считает – все идет как надо,
Лишь бы на себя не брать вину.

Но позора этого не смыть,
Не сокрыть его верховной ложью.
Материнский суд, что кара Божья,
Не позволит ничего забыть.

1995

Монолог певицы

Я хочу пойти во власть, —
Чем я хуже Хакамады.
Точно, я пойду во власть,
Чтобы ниже ей не пасть.

Я хочу пойти во власть, —
Что-то есть в ней от эстрады.
Посмеемся в Думе всласть,
Чтоб от горя не пропасть.

Я хочу пойти во власть, —
Мужики там осрамились.
Им бы драться лишь да спать,
Вот и вся их ипостась.

Точно, я пойду во власть.
Окажу такую милость.
Эй, вы, нынешние, слазь!
Сколько можно время красть?!

1995

«Прощаясь с прошлым…»

Прощаясь с прошлым,
Я прощусь с тобой.
Не сожалей, что все уже в минувшем.
Из всех друзей твоих
Я не был лучшим.
И наш разрыв ты не считай бедой.

Уже давно вступили мы в разлад.
Моя душа – как море в час отлива.
И прошлых лет – достойных и счастливых —
Никто не может нам вернуть назад.

Но я судьбе признателен навек
За все, что было в этой жизни с нами.
И время снимет с душ тяжелый камень.
И боль уйдет – как сходит в марте снег.

1994

«Бессонницей измотаны…»

Ане

Бессонницей измотаны,
Мы ехали в Нью-Йорк.
Зеленый мир за окнами
Был молчалив и строг.

Лишь надписи нерусские
На стрелках и мостах
Разрушили иллюзию,
Что мы в родных местах.

И, вставленные в рамку
Автобусных окон,
Пейзажи спозаранку
Мелькали с двух сторон.

К полудню небо бледное
Нахмурило чело.
Воображенье бедное
Метафору нашло,

Что домиков отпадных
Так непривычен стиль,
Как будто бы нежданно
Мы въехали в мультфильм.

1995

США

«Она призналась: «Я тебя люблю…»…»

Она призналась: «Я тебя люблю…»
Но он не верил, что она отважится
Свой Май отдать седому Декабрю.
И он сказал: «Тебе все это кажется…»

Их разделяла жизнь, а не года.
Он прошлым жил. Она была там саженцем.
Он говорил ей: «Как ты молода…»
Она смеялась: «Это просто кажется…»

И лишь в разлуке осенило их,
Какой любовью одарил Господь их.
Исчезло все – остался только миг,
Когда он мог, волнуясь, сесть напротив.

Когда слова, которым равных нет,
Обозначали радость, страсть и муку.
Когда в запасе было столько лет,
Что их с лихвой хватило на разлуку.

1994

«Зураб сказал…»

Зурабу Церетели

Зураб сказал:
Металл проснуться должен,
Чтоб музыку отдать колоколам.
А до того он, словно царь, низложен,
И ждет мелодий молчаливый Храм.
Зураб сказал:

Нет ничего прекрасней,
Чем сумеречный звон колоколов,
Когда закат под эти ноты гаснет,
И всё понятно, и не надо слов.

И вот над возродившимся собором
Поплыл впервые колокольный звон.
И тихо замер потрясенный город,
Как будто исповедовался он.

Минует всё. Останется искусство
И к Богу устремленные глаза.
Металл проснулся от чужого чувства,
Как в небе просыпается гроза.

И я стою, как пушкинский Евгений,
Пред новою загадкою Петра,
Вновь убеждаясь – всё, что может гений,
Понятно только гениям добра.

1999

«Еще холста он не коснулся…»

Зурабу Церетели

Еще холста он не коснулся,
Но холст его преобразил.
Он виновато улыбнулся,
Как будто нас уйти просил.

В лучах волнения и света
Плывут его полутона.
И никого с ним рядом нету,
А есть восторг и тишина.

Играла музыка…
Художник
Шел сквозь печаль и торжество.
О, сколько мир искусству должен!
Хотя не должен ничего.

1993

«В отеле, где живем мы…»

В отеле, где живем мы,
Из окна
Прекрасный вид:
Серебряные горы,
Лесистые холмы
И белизна
Нетронутого снега…
И узоры
Причудливо заснеженных ветвей.
И лыжники – как гномы, —
У которых
Одежда новогодних фонарей.

А ночью над горами синий холод.
И лунный свет.
И таинство снегов.
И небосвод, что звездами исколот.
И чуткий скрип невидимых шагов.

Как хорошо порой уединиться, —
Ни суеты, ни телефонных встреч, —
И ощутить себя свободной птицей.
И это ощущение сберечь.

1995

Франкония, США

«Я брожу по майскому Парижу…»

Я брожу по майскому Парижу.
Жаль, что впереди всего три дня.
Все надеюсь, что еще увижу
Женщин, изумивших бы меня.

Я искал их при любой погоде…
Наконец всё объяснил мне гид:
Что пешком красавицы не ходят.
И сменил я поиск Афродит.

На такси за ними я гонялся,
На стоянках все смотрел в окно.
По бульварам, словно в старом вальсе,
Обгонял я модные «Рено».

Я искал их – черных или рыжих…
Но не повезло мне в этот раз.
До сих пор не верю, что в Париже
Женщины красивей, чем у нас.

1997

«Властители дум ненавидели власть…»

Властители дум ненавидели власть…
Теперь же иные у них отношенья.
И новая власть им по вкусу пришлась,
Ирония вдруг поменяла мишени.

И бывший бунтарь, затихающий бард,
Свободу свою не предавший ни разу,
Теперь комплименты выслушивать рад,
Не сразу поняв, что всучили награду.

И Пушкина некогда царь приручал,
Да только напрасно…
А нынешний «гений»,
Чей голос Систему в сердцах раскачал,
Готов преклонить перед властью колени.

1993

Памяти друга Юры Григорьева

Ты прости друзьям свой смертный час.
Ты прости – предчувствий не хватило,
Чтобы кто-то, за тобой умчась,
Уберег тебя от черной силы.

У дороги положу цветы,
Где навек твое померкло небо.
Господи, ну как же всё нелепо!
Как жестоко – эта смерть и ты.

Я сказать при жизни не успел,
Как ты в дружбе нашей был надежен.
И до главных помыслов и дел,
Может быть, всего полдня не дожил.

Я тебе при жизни не сказал
Этих слов… Я не успел при жизни.
Кто же думал, что так будет мал
Путь твой – от рождения до тризны.

Кто же знал, что ты в последний раз
Бросил взгляд на свет родимых окон.
На твоей дороге одиноко,
Как в душе у каждого из нас.

Все мы перейдем свою межу.
И, когда я вытяну свой жребий,
Всё, что не сказал тебе, – скажу,
Только бы нам встретиться на небе.

1993

«Вся страна играет в лотерею…»

Вся страна играет в лотерею.
И организаторы ее
Думают, что станем мы добрее,
Выиграв зарплату иль жилье.

Может быть, и выиграет кто-то.
Большинству же выпадет билет
С той же бесконечною работой,
При которой крупных денег нет.

Но страна играет в лотерею
Около отчаянья и бед.
Не придумав ничего мудрее —
Верит в чудо…
А его всё нет.

1991

«Меж жизнью и смертью…»

Меж жизнью и смертью
Есть некий предел.
Душа перед ним
Одиноко робеет.
Я тоже нежданно
На миг оробел,
Когда вдруг увидел
Неведомый берег.
А сколько мне плыть —
Это ведает Бог.
Но сердцу не терпится
Вновь обернуться
На берег,
Где все еще слышится вздох,
К которому мне никогда не вернуться.
Как страшен покой,
Охвативший меня.
И нет напряжения прошлого
В токах.
А жизни всегда не хватает полдня,
Чтоб взять на себя
Подведенье итогов.
Пришло это время.
Иль только придет.
И жизнь, словно чай,
Ускользает из блюдца.
И страшно уже торопиться вперед.
Как страшно в былое свое оглянуться.

1990

Концерт в Пицунде

Микаэлу Таривердиеву

Звучит орган в пицундском храме.
Нисходит музыка с небес.
И что-то происходит с нами,
Коль мир за окнами исчез.

А белый ангел возле клавиш
Творит на людях торжество.
О чем ты души вопрошаешь
Из вдохновенья своего?

Звучит орган в прохладных сводах,
В печальных сводах допоздна…
И возрождается свобода,
И оживает старина.

А сверху смотрят фрески немо
В земном предчувствии чудес.
Восходит музыка на небо, Едва сошедшая с небес.

1991

Гороскоп

Я в прошлой жизни был пастух.
Я пас коров до самой старости.
Не потому ли чувство стадности
И ныне мой смущает дух?

А в этой жизни я поэт.
Пасу рифмованное стадо
На белых выгонах тетрадок,
Поскольку книжных пастбищ нет.

Их жадно бизнес разобрал
И тут же сделал дефицитом.
Бессмысленно быть знаменитым
В стране, где пошлость правит бал.

А кем я буду в жизни той,
Что ждет меня за гранью смерти,
Мне все равно… Но уж поверьте,
Я там не встречусь с суетой.

1992

«Я ничего и никому не должен…»

Я ничего и никому не должен.
Не должен клясться в верности стране
За то, что с ней до нищеты я дожил.
За то, что треть земли моей в огне.

Я ничего и никому не должен.
Мне «молодые волки» не указ.
Они, конечно, много нас моложе,
Но вовсе не талантливее нас.

И новый мир по-старому ничтожен
Среди своих раздоров и корыт.
Я ничего и никому не должен,
Поскольку никогда не жил в кредит.

1992

«Старинный зал, старинный вальс…»

Старинный зал, старинный вальс, —
Почти Дворянское собрание.
Тогда не мог я знать заранее,
Что этот вечер сблизит нас.

Благодарю вас за восторг!
Я думал – «Боже мой, откуда
Здесь оказалось это чудо,
С лицом, запомнившим Восток?»

И я уже не представлял
Вас в этом веке, в этом мире:
В метро иль в чьей-нибудь квартире.
Вам так к лицу был этот зал.

Играла музыка…
И вдруг
Пришло предчувствие внезапно,
Что все у нас случится завтра —
Мои слова и ваш испуг.

1990

«Если жизнь вас чем-то огорошит…»

Если жизнь вас чем-то огорошит —
Горькою разлукой или злом, —
Вспомните о чем-нибудь хорошем,
Что осталось некогда в былом.

Вспомните ночную нежность моря,
Утреннюю музыку лесов…
И тогда утихнет ваше горе,
Отойдет на несколько часов.

Полегчает вам от встречи с прошлым.
Вы себе признаетесь тогда:
Боже мой, как счастливо я прожил
Некие мгновенья и года.

Я воспоминанием спасаюсь,
Ухожу в любимый день иль год.
Силами в минувшем запасаюсь
Против всех сегодняшних невзгод.

В тяжкой хвори иль навете грязном,
Когда жизнь – как молчаливый крик, —
Вспомните о чем-нибудь прекрасном,
Вновь переживите этот миг.

1991

«А в метро на переходах…»

А в метро на переходах
Много нищих, как в войну.
Просят денег у народа,
Ну, а кто подаст ему?

Раскошеливайся, Запад!
Аппетит неукротим.
Мы стоим на задних лапах,
Потому что есть хотим.

А поодаль барахолка.
Вся Москва торгует тут.
Ждать, наверное, недолго —
И страну распродадут.

И, устав от словоблудии,
Я кричу у стен Кремля:
– Что же с нами завтра будет?
Что же с нами будет, бля?!

1995

Прощёное воскресенье

Прощаю всех, кого простить нельзя,
Кто клеветой мостил мои дороги.
Господь учил: «Не будьте к ближним строги —
Вас все равно всех помирит земля».

Прощаю тех, кто добрые слова
Мне говорил, не веря в них нисколько.
И, все-таки, как ни было мне горько,
Доверчивость моя была права.

Прощаю всех я, кто желал мне зла.
Но местью душу я свою не тешил,
Поскольку в битвах тоже не безгрешен, —
Кого-то и моя нашла стрела.

1992

«Кому Господь благоволит…»

Евгению Мартынову

Кому Господь благоволит,
Того Он забирает рано.
И до сих пор во мне болит
Незаживающая рана.

Едва лишь вырвавшись на свет,
Осталась музыка без звука.
И недопетый твой куплет
Куда-то спрятала разлука.

Не много ты успел нам спеть.
Но то, что спето, – не исчезнет.
Оборвала внезапно смерть
На лебединой ноте песню.

А ныне, словно на таран,
Несется пошлость по экранам.
И вряд ли светлый твой талант
Вписался б в этот хор бездарный.

Ах, Лель… Какой была весна,
Когда из сказки ты явился,
Когда влюбленная страна
Ждала тебя, как мать, у пирса.

Я ставлю диск твой…
Сколько лет
Прошло,
Как сердце раскололось…
И вновь я верю – смерти нет,
Когда звучит твой чудный голос.

1998

Памяти мамы

Повидаться лишний раз
Было некогда.
Я теперь спешить горазд,
Только некуда.

Было некогда, стало некуда.
Если можешь, то прости…
Все мы дети суеты,
Ее рекруты.

Прихожу в твой дом пустой,
Грустно в нем и тихо.
Ставлю рюмочки на стол
И кладу гвоздики.

Сколько праздников с тобой
Мы не встретили.
А теперь лишь я да боль.
Нету третьего.

Посижу и помяну
Одиноко.
Ты услышь мою вину,
Ради Бога…

1998

«Нас старят не годы, а беды…»

Ане

Нас старят не годы, а беды
И боль от нежданных утрат.
И я выбираюсь из бездны,
Боясь оглянуться назад.

Господь иль судьба – я не знаю —
Вернули надежду душе.
Иду я по самому краю
В последнем своем вираже.

И нету ни боли, ни страха,
Ни прошлых обид и ни ссор.
Хоть жизнь – как нежданная плаха —
Означила свои приговор.

Но я ничему не поверил
И даже не сбавил шаги.
И лишь у спасительной двери
Я тихо сказал: «Помоги»…

И руки к глазам твоим поднял,
Почти умирая уже.
И в это мгновение понял,
Откуда надежда в душе.

1999

«Люблю пейзаж проселочных дорог…»

Люблю пейзаж проселочных дорог
С их живописными изгибами,
С белесой пылью из-под ног…

Как жаль – всему приходит срок —
Проселки под асфальтом сгинули.

Но если вдруг в чужой стране
Я натыкаюсь на проселок,
Вновь возвращается ко мне
Былая память дней веселых —
С тверской рыбалкой поутру,
Но чаще все ж – с грибным скитаньем
И с благодарностью костру,
Когда гроза в лесу застанет…

Люблю пейзаж проселочных дорог.
Как жаль – всему отпущен срок.

1999

«Когда накатывают волны гнева…»

Когда накатывают волны гнева
И кажется, – любовь дает отбой, —
Взгляни в глаза мне —
И увидишь Небо,
Которое венчало нас с тобой.

И, если сможешь, – пересиль обиду
И сосчитай хотя б до десяти.
Рассмейся или улыбнись для виду.
И выдохнем друг другу мы —
«Прости…»

1998

«В беде моя Россия много лет…»

В беде моя Россия много лет.
Как жаль, что к власти
Бездари приходят.
И нет уже доверия в народе
Ни к тем, кто лыс,
Ни к тем, кто слаб и сед.

Неужто так Россия оскудела
На умных и порядочных людей,
Что все мы возле избранного тела
Должны мириться с участью своей?

Прощай, страна, дарившая когда-то
Бессмертные дела и имена.
В позоре нашем ты не виновата
И в бедности вселенской не грешна.

Но где тот бунт – крутой и беспощадный,
Бунт разума и совести людской?
Могу ответить я одной строкой.
Но, к сожаленью, текст мой – непечатный.

1998

«В дружбе нет ни титулов, ни званий…»

В дружбе нет ни титулов, ни званий,
Все мы перед ней навек равны.
Старый друг остался прежним Ваней,
Хоть надел с лампасами штаны.

Я издал уже немало книжек,
Чем, признаться, бесконечно горд.
Только без друзей бы я не выжил
В самый тот невыносимый год.

И в далеком городе Бат-Яме
Мишка Резник – бывший замполит
Под матросской лентой в древней раме
Наше детство бережно хранит.

Разбросала нас судьба по странам,
Раскидала наш гвардейский класс.
Как к ненастью в батьках ныли раны,
Так в разлуке ноет дружба в нас.

1999

«Как жаль, что мы не подружились…»

Юрию Левитанскому

Как жаль, что мы не подружились…
Но дружбе не присущ аврал.
Ты был похож на старый «Виллис»,
Который все дороги брал.

И наш подъем ты б смог осилить,
Где замыкался общий круг.
Но я уехал из России,
А ты ее покинул вдруг.

Я прилетел с тобой проститься.
И запоздавшие слова
Уже могли и не случиться,
Поскольку смерть всегда права.

Но вопреки ее запретам
Я нарушаю твой покой.
Не запретишь дружить поэтам
Хотя б единственной строкой.

«Вы полагаете…»
«Да, полагаю…»

1999

«Звоню друзьям…»

Звоню друзьям.
Они все на приеме,
Где президент,
Охаянный страной,
Внушал им навести порядок
В доме,
Поскольку сам то болен,
То хмельной.

Не получилась праздничной
Тусовка,
Хоть собрались не слабые умы.
Но, видно, стало очень им неловко
За этот пир во времена чумы.

И стыдно стало, что в такое время,
Когда народ измучился от бед,
Они не разделили боль со всеми,
А поделили с Ельциным фуршет.

Простите их… Они слегка зазнались.
Погрязли, забурели, обрели…
И жизнь других —
Для них такая ж малость,
Как в ГКО пропавшие рубли.

1999

«Наше время ушло…»

Наше время ушло…
Это мы задержались,
Потому что Россия без нас пропадет.
Мы свободой уже допьяна надышались.
И не раз заслоняли ее от невзгод.

И да будет счастливым грядущее время!
А когда нас не станет,
Не делайте вид,
Будто не было нас…
В землю брошено семя.
Собирать урожай вам еще предстоит.

Наше время ушло…
Мы чуть-чуть задержались,
Потому что с себя не снимаем вину.
Как мое поколенье унизила жалость,
Так унизили бедностью нашу страну.

1998

«Мне всегда бывает грустно…»

Мне всегда бывает грустно
Обмануться в тех, кто мил.
И жалеть, что рано чувства
Перед ними обнажил.

Но уж так пошло издревле —
Человек то раб, то князь.
И ответом на доверье
Может вспыхнуть неприязнь.

От похвал или оваций,
От удач, идущих вверх,
Кто-то в зависть мог сорваться,
Ибо свет его померк.

Это все смешно и грустно,
Потому что суета.
Я доплыл уже до русла,
Где покой и красота.

Где все страхи беспричинны
Перед вечностью Творца.
И где годы – как песчинки
Иль цветочная пыльца.

Но подводит нас натура,
Человеческая суть.
Мы живем с упорством тура —
Хоть кого-то, но боднуть.

1999

Тверская хроника

Еще весной мы сняли эту дачу.
Лес у дороги, речка за окном.
И к тем красотам Бог послал впридачу
Твое соседство…
Но о нем потом.

Наш старый дом был окружен сиренью.
И цвет ее так шел твоим глазам.
Но, видно, ты была не в настроеньи,
Когда об этом я тебе сказал.

И ничего меж нами не случилось.
Посередине радости и зла
Моя душа от прошлого лечилась,
Твоя душа грядущего ждала.

Но помню я, как в первый день июля
Мы в лес вошли… И птицы пели нам.
Там будущее мы твое вернули
И честно поделили пополам.

Как странно, но две спелых землянички,
Что ты мне положила на ладонь,
Как будто бы две вспыхнувшие спички,
В нас разожгли невидимый огонь.

И в том огне, спасаясь от былого,
От бед его, коварства и утрат,
Я произнес единственное слово.
И никогда не брал его назад.

1995

Московская хроника

Я ехал на троллейбусе от Сокола.
Стоял июль и мучила жара.
Вдруг ты вошла и тихо села около,
Как будто мы расстались лишь вчера.

Но мы друг друга так давно не видели!
Я в эту встречу впал, как в забытье.
И долго брал билеты у водителя,
Чтоб как-то скрыть волнение свое.

Мы вскоре вышли около метро.
Нас встретили цветочные завалы.
Старушка там ромашки продавала —
Их было непочатое ведро.

И вспомнил я то радостное лето,
Когда мы жили в устьенской избе.
Такие же роскошные букеты
Я прямо с поля приносил тебе.

И это я ведро опустошил.
И всю охапку полевых ромашек
К твоим глазам я на руки сложил,
Как память встреч и ожиданий наших.

Ты улыбнулась на мою забаву.
Но взгляд твой был – как затаенный крик.
И я подумал:
«Мы как два состава
На полустанке встретились на миг».

И разошлись.
Но каждый год в июле
Стоят ромашки на моем окне.

Они меня в былое не вернули,
Но берегут минувшее во мне.

1995

Позднее признание

В неизбытом том десятилетье
Наше слово с делом разошлось.
Потому не верили нам дети,
Потому и души были врозь.

Жили мы то горько, то лукаво,
Думая: иного счастья нет.
И, по сути, не имели права
Быть примером для идущих вслед.

И мирились с тем, что было плохо,
Позабыв о совести своей.
Но смотрела нам в глаза эпоха
Чистыми глазами сыновей.

Время нам приписывало смелость.
И, пред ним испытывая страх,
Очень уж нам выглядеть хотелось
Подлинными в собственных глазах.

1994

«Ты сказал мне…»

Ты сказал мне,
Что превыше дружбы
Нет на этом свете ничего.
И добавил, улыбнувшись грустно, —
«Потерял я друга своего…
Он всегда был рядом в час тяжелый.
И на болтовню не тратил пыл.
С виду крепкий, как осенний желудь,
Он таким и в нашей дружбе был.

Скольких я потом из сердца выгнал,
Сравнивая с корешем моим.
Он умел дружить и жить без выгод,
Потому и стал незаменим…»

1999

«Президенты сменяют друг друга…»

Президенты сменяют друг друга.
Только жизнь наша без перемен.
Все никак мы не выйдем из круга,
Не поднимем Россию с колен.

Как жилось моим сверстникам трудно,
Так и дальше придется им жить.
Президенты сменяют друг друга,
Продолжая былому служить.

И с усердьем бюджет наш латают,
Как латает портниха штаны.
Мы сбиваемся в легкие стаи
В ожидании новой весны.

И она в свое время приходит,
Растянув журавлиную нить.

И, пока есть надежда в народе,
Может все он понять и простить.

1999

«На скалах растут оливы…»

Ане

На скалах растут оливы.
На камне цветут цветы.
Живут средь камней олимы[1],
Как рядом со мною – ты.

Я твой нареченный камень.
Крутой и надежный грунт.
Попробуй меня руками,
Почувствуешь, как я груб.

Но весь я пророс цветами.
И нежностью их пророс.
Со мной тебе легче станет
В минуты ветров и гроз.

Я твой нареченный камень,
Согретый огнем любви.
Когда же мы в бездну канем,
Ты вновь меня позови.

1998

Восьмидесятые годы

* * *

Я принял штурвал журнала «Юность». 1981 год

Характер

У мужчины должен быть характер.
Лучше, если тихий,
Словно кратер,
Под которым буря и огонь.

У мужчины должен быть характер,
Добрый взгляд
И крепкая ладонь.
Чтобы пламя сердце не сожгло,
Можно душу отвести на людях,
Лишь бы в сердце не копилось зло.

У мужчины должен быть характер.
Если есть —
Считай, что повезло.

1980

Пока заря в душе восходит…

Любовь не только возвышает —
Любовь порой нас разрушает,
Ломает судьбы и сердца…
В своих желаниях прекрасна,
Она бывает так опасна,
Как взрыв, как девять грамм свинца.

Она врывается внезапно,
И ты уже не можешь завтра
Не видеть милого лица.

Любовь не только возвышает —
Любовь вершит и всё решает.
А мы уходим в этот плен
И не мечтаем о свободе.
Пока заря в душе восходит,
Душа не хочет перемен.

1983

Этюд

А. Алексину

Мне с летом расставаться жаль.
С его теплом,
Цветами поздними.
Необъяснимую печаль
Таят в себе
Красоты осени.

Не слышно птичьих голосов.
И небеса —
Как парус стираный.
Прохладный малахит лесов
Янтарной грустью инкрустирован.

Над полем мечутся ветра.
Я запасаюсь солнцем на зиму.
И всё во мне:
Печаль костра
И вздох листвы,
Летящей на землю.

1983

«Срывают отчий дом…»

Срывают отчий дом.
Как будто душу рушат.
Всё прошлое – на слом.
Прощаемся с минувшим.

Прощаемся с собой,
Ведь столько лет послушно,
Как маленький собор,
Хранил он наши души!

Всю жизнь мы жили в нем,
Беду и радость знали.
Охвачены огнем
Мои воспоминанья.

Как жаль, что довелось
Дожить до дня такого…
Отец не прячет слез.
Застряло в горле слово.

И дом в последний раз
Глядит на всех незряче.
То ли жалеет нас,
То ль о минувшем плачет.

1982

«Сандаловый профиль Плисецкой…»

Сандаловый профиль Плисецкой
Взошел над земной суетой,
Над чьей-то безликостью светской,
Над хитростью и добротой.

Осенняя лебедь в полете.
Чем выше – тем ярче видна.
– Ну как вы внизу там живете?
Какие у вас времена?

Вы Музыкой зачаты, Майя,
Серебряная струна.
Бессмертие – как это мало,
Когда ему жизнь отдана!

Во власти трагических судеб
Вы веку верны своему.
А гения время не судит —
Оно только служит ему.

Великая пантомима —
Ни бросить, ни подарить.
Но всё на Земле повторимо,
Лишь небо нельзя повторить.

Сандаловый профиль Плисецкой
Над временем – как небеса.
В доверчивости полудетской
Омытые грустью глаза…

Из зала я, как из колодца,
Смотрю в эту вечную синь.
– Ну как наверху Вам живется? —
Я Лебедя тихо спросил.

1982

«Среди печали и утех…»

В. Амлинскому

Среди печали и утех,
Наверно, что-то я не видел.
Прошу прощения у тех,
Кого нечаянно обидел.

Когда бы это ни случилось —
Вчера лишь иль давным-давно,
Ушла обида иль забылась, —
Прошу прощенья всё равно…

Прошу прощенья у любви —
Наедине, не при народе, —
Что уходил в стихи свои,
Как в одиночество уходят.

И у наставников своих
Прошу прощенья запоздало,
Что вспоминал не часто их,
Затосковал, когда не стало.

А вот у ненависти я
Просить прощения не стану
За то, что молодость моя
Ей доброту предпочитала.

Не удивляйтесь, что сейчас,
Когда судьба мне время дарит,
Прошу прощения у вас.

Но знаю я: последний час
Обычно не предупреждает…

1983

Сыновья

Наивные акселераты,
Смешные наши малыши!
Они, наверно, втайне рады,
Что батек в росте обошли.

Мы были в их года пожиже —
Война, разруха, недород.
Тогда нам впору было б выжить
От тех харчей, от тех невзгод.

Смотрю на сына – и пугаюсь:
Что ждет их в этом мире гроз?
Он так доверчив, словно аист,
Что нам с тобой его принес.

1983

«Друг познаётся в удаче…»

О. Комову

Друг познаётся в удаче
Так же, порой, как в беде, —
Если он душу не прячет,
Чувства не держит в узде.

Друг познаётся в удаче.
Если удача твоя
Друга не радует – значит,
Друг твой лукав, как змея.

Или же горькая зависть
Разум затмила его,
И, на успех твой позарясь,
Он не простит ничего.

Он не простит… Но иначе
Скажет об этом тебе.
Друг познаётся в удаче
Больше порой, чем в беде.

1982

Давнее сновидение

Снова мы расстаемся с тобою.
За окном опускается ночь —
Со слезами, с надеждой и болью,
С невозможностью чем-то помочь.

Нам в разлуке не будет покоя.
Как же слезы твои солоны!
Слишком коротко счастье людское,
Слишком редки прекрасные сны.

Посреди самолетного грома
Я впервые подумал о том,
Что Земля потому так огромна,
Что в разлуке на ней мы живем.

1983

Баллада о любви

– Я жить без тебя не могу.
Я с первого дня это понял…
Как будто на полном скаку
Коня вдруг над пропастью поднял.

– И я без тебя не могу.
Я столько ждала! И устала.
Как будто на белом снегу
Гроза мою душу застала…

Сошлись, разминулись пути.
Но он ей звонил отовсюду.
И тихо просил: «Не грусти».
И тихое слышалось: «Буду».

Однажды на полном скаку
С коня он сорвался на съемках…
– Я жить без тебя не могу, —
Она ему шепчет в потемках.

Он бредил… Но сила любви
Вновь к жизни его возвращала.
И смерть уступила: «Живи!»,
И всё начиналось сначала.

– Я жить без тебя не могу… —
Он ей улыбался устало.
– А помнишь, на белом снегу
Гроза тебя как-то застала?

Прилипли снежинки к виску.
И капли грозы на ресницах…
Я жить без тебя не смогу.
И, значит, ничто не случится.

1982

Прости, солдат

Среди сотен писем это письмо, словно фронтовой треугольник, обожгло материнской болью. «Нам с отцом вырвали заживо сердце, – писала мне из украинского села Брянка Мария Николаевна Селиванова. – Наш сын Володя погиб в Афганистане. Его похоронили в ста пятидесяти метрах от нашего дома на старом кладбище. Очень тяжко хоронить детей в таком возрасте. Пусть никому не придется испытать эту муку… Я Вас попрошу, если Вас не затруднит моя просьба, – напишите стихи за моего сына Володю и пришлите мне. Простите, может, что не так написала, но ведь это Ваша песня «Алексей, Алешенька, сынок…» Поэтому и обращаюсь к Вам с материнской просьбой…»

Впервые я писал горькие стихи для одной-единственной женщины, матери неведомого мне Володи, ни на минуту не забывая о других матерях, не дождавшихся своих детей с полей сражений.

Он возвращается домой
Из прошлой жизни, из разлуки.
Но край родной окутан тьмой.
И красок нет, и смолкли звуки.

Вслед за молчанием его
Пылит печальная дорога…
Но он не видит ничего
Из оцинкованного гроба.

Прости, солдат, что отчий дом
Согреть тебя не может в холод.
Прости за то, что мы живем.
Тебе бы жить – ты был так молод.

Блеснет закатный луч в окне.
Зашелестят в саду ракиты.
О, сколько ныне по стране
Таких вот холмиков нарыто.

Не дай, Отчизна, умолчать
И этим матерей обидеть.
Они идут сынов встречать,
Чтоб никогда их не увидеть.

Мы всем им воздадим сполна
За боль, за мужество и доблесть.
Но не стихает в нас вина
И всё больнее наша совесть.

Не знаю, у кого спросить,
Не знаю, как себе ответить:
Доколе будет голосить
Земля моя по нашим детям?!

1986

Жалею зверей

Жалею зверей в зоопарке,
И в цирке мне жалко зверей.
Как люди на зрелища падки!
Когда же мы станем добрей?

И лев уже ходит под кличкой,
Барьер на манеже берет.
И царскую гордость публично
Меняет на бутерброд.

А некто, войдя к нам в доверье,
Устроил аттракцион:
И в пасть онемевшему зверю
Сует свою лысину он.

Лев нежно обходится с нею.
И, занятый скучной игрой,
Он кажется много умнее,
Чем этот манежный герой.

Жалею зверей в зоопарке.
У неба украденных птиц.
Вон той молодой леопардке
Всё хочется клетку открыть.

Не терпится выйти на волю,
Вернуться в былую судьбу.
Но приступы гнева и боли
Весьма забавляют толпу.

Ей дети бросают конфетки.
Наверно, жалеют ее.
За что красота эта в клетке?!
И в чем провинилось зверье?

Я взглядом встречаюсь с гориллой.
В глазах у гориллы упрек:
«Я предков тебе подарила,
А ты нас в неволю упек».

И вдруг осенил меня предок
Печальной догадкой своей:
«Ведь им безопасней из клеток
Соседствовать с миром людей».

1982

«За все несправедливости чужие…»

Л. Бадаляну

За все несправедливости чужие
Несу вину сквозь память и года.
За то, что на одной планете живы
Любовь и боль,
Надежда и беда.

Я виноват, что не промолвил слова,
Которое могло всё изменить:
Вернуть любовь —
Кто в ней разочарован,
Вернуть надежду —
Если нечем жить.

Будь проклято несовершенство мира —
Наш эгоизм и слабый мой язык.
Прошу прощенья у больных и сирых
За то,
Что я
К вине своей привык.

1982

Встреча в Дюссельдорфе

Из-за синего дыма
Смутно видится зал.
Я с веселостью мима
Жестом что-то сказал.

Начинается диспут.
Двести немцев и я.
В их записки я втиснут,
Будто в груду белья.

В этом ворохе белом
Мне нетрудно пропасть.
Но охота быть смелым
И поёрничать всласть.

Но вдруг рядом с собою
Я увидел глаза.
Как на службе в соборе
Заглянул в образа.

Эх ты, карее чудо,
Европейская спесь.
Почему и откуда
Оказалась ты здесь?

Полушепотом русским
Ты успела сказать:
Где-то там под Иркутском
Трое братьев и мать.

А хотелось полегче
Жить в богатой стране.
И подставила плечи
Ты чужой пятерне.

Вышла замуж за немца
Девятнадцати лет.
А куда было деться
От нужды и от бед!

Сколько дней миновало,
Сколько вырвалось слов…
Долго боль остывала
От разлук и оков.

Твой супружник здоровый
Глаз не сводит с тебя.
Ни единого слова,
Не сердясь, не любя.

Мы встречались глазами,
Позабыв про него.
И так много сказали,
Не сказав ничего!

Все вопросы осилив,
На прощанье стоим.
Ах, Россия, Россия!
Сколько лет, сколько зим…

Возле сердца Россия —
Дотянуться нельзя.
Не о том ли просили
Не чужие глаза?

Руки тонкие виснут,
Карий взгляд обречен.

Правда, был еще диспут,
Да не помню, о чем.

1987

Лермонтов и Варенька Лопухина

I

Они прощались навсегда,
Хотя о том пока не знали.
Погасла в небе их звезда,
И тихо свечи догорали.

«Я обещаю помнить Вас…
Дай Бог дожить до новой встречи…»
И каждый день, и каждый час
Звучать в нем будут эти речи.

Она его не дождалась,
С другим печально обвенчалась.
Он думал: «Жизнь не удалась…»
А жизнь лишь только начиналась.

II

Он ставит в церкви две свечи.
Одна – за здравие любимой,
Чтоб луч ее мерцал в ночи,
Как свет души его гонимой.

Свечу вторую он зажег
За упокой любви опальной.
И, может, пламя горьких строк
Зажглось от той свечи печальной?

Две горьких жизни…
Два конца…
И смерть их чувства уравняла,
Когда у женского лица
Свеча поэта догорала.

1980

Хлеб

Трудно родится хлеб.
Трудно хлеб достается.
Тот, кто душою слеп,
Может быть, усмехнется.

И похохмит над тем,
Как я, с достатком в доме,
Хлеб суеверно ем,
Крошки собрав в ладони.

Это живет во мне
Память о той войне…

Горькие времена!
Худенький мальчик, где ж ты?
В сутки – лишь горсть зерна,
Триста граммов надежды.

Бабушка нам пекла
Хлеб из скупой мучицы.
Жизнь,
Что давно прошла,
В сердце мое стучится.

Хлеб нас от смерти спас.
Он и сейчас бессмертен…
Всё настоящее в нас
Этою мерой мерьте.

1982

«– Чужому успеху завидовать грех…»

– Чужому успеху завидовать грех… —
Когда-то мне дед говорил.
Прекрасная песня —
Ведь это для всех.
Спасибо тому, кто ее подарил.

Чужая удача вам сил не придаст,
Коль зависть вам душу горчит.
И чей-то успех не обрадует вас.
Простите, скорее он вас огорчит.

Написан роман.
Установлен рекорд.
Не важно, что автор не ты.
Над залом звучит гениальный аккорд.
Он ждет и твоей доброты.

1982

Монолог старой женщины

Интернат для престарелых.
Жизнь спокойна, без затей.
Ни тебе мытья тарелок,
Ни тебе очередей.

Сон сменяется досугом.
Старый друг прогулки ждет.
Сколько можно вспомнить с другом
От ворот и до ворот!

Обеспеченная старость,
Уходящие года.
Жизнь ушла иль потерялась —
Не заметила, когда.

Я не знаю, как случилось,
Что при сыне при родном
Я сдана на чью-то милость
В этот тихий, добрый дом.

И, когда он приезжает
Навестить родную мать,
Я молчу и, как чужая,
Всё не знаю, что сказать.

Но от мыслей непосильных
Вновь меня бросает в жар.
И подумалось о сыне:
«Лучше б он не приезжал…»

Обеспеченная старость,
Уходящие года.
Сколько их еще осталось,
Без забот и без труда?

А бессонница случится —
От тоски иль от обид, —
Вновь былое, словно птица,
На подушку прилетит.

Потому-то всё тоскливей
От внимания чужих.
И в душе бушует ливень
Непролитых слез моих.

Отлюбилось, отмечталось.
Снова день в душе угас.
Обеспеченная старость,
Обеспечь забвеньем нас!

1988

«Весенний рябиновый запах…»

Весенний рябиновый запах
Тревожит мне душу порой.
Хотел бы попасть я в твой замок,
Да сердце забыло пароль.

Запретная зона обиды
Наш мир поделила опять.
Уж лучше короткая битва,
Чем снова в осаде стоять.

1980

«Это правда…»

Р. Чарыеву

Это правда:
Чтобы долго жить,
Надо чаще видеться с друзьями.
Я всё продолжаю мельтешить
Встречами, поступками, стихами.

Но однажды брошу все дела,
Сяду в самолет Аэрофлота…

Друг не ждал —
Душа его ждала,
Веря в неожиданность полета.

Так же побросав свои дела,
Соберутся милые мне люди.
Около веселого стола
Мы о дружбе говорить не будем.

Только память станет ворошить
Те слова, когда вернусь до дому.
Не затем,
Чтоб после долго жить, —
Просто жить не стоит по-иному.

1981

Одиночество

Особенно тоскливы вечера,
Когда ты в доме у себя, как пленница.
Сегодня так же пусто, как вчера.
И завтра вряд ли что-нибудь изменится.

И это одиночество твое
Не временем бы мерить, а бессонницей.
То книги, то вязанье, то шитье.
А жизнь пройдет – и ничего не вспомнится.

И все-таки однажды он придет.
И сбудутся надежды и пророчества.
Твои он губы в темноте найдет.
И шепотом прогонит одиночество.

1982

Баллада об имени

Мы с ним случайно повстречались
В ташкентском аэропорту,
Когда, погодой опечалясь,
Чай смаковали поутру.

Он был находчив в разговоре,
И откровенен, и умен —
Узбек по имени Григорий
(В краю, где нет таких имен.)

И я спросил его об этом,
Откуда имя, мол, у вас?
Он помрачнел и мне поведал
Свой удивительный рассказ.

– Меня отец назвал Сайяром,
По всем законам старины
Узбекским именем, с которым
Я жил с рожденья до войны.

А Гриша – это имя друга.
То имя горестной вины…
Я с ней прошел четыре круга,
Четыре года той войны.

У стен столицы утром ранним
В огне начавшихся атак
Я был контужен, Гриша ранен.
Стрелок убит… И замер танк.

Пробитый чуть ли не навылет,
Он мог могилой стать для нас.
Каким-то чудом Гриша вылез,
Меня извлек и жизнь мне спас.

А сам погиб…
Сквозь боль и ярость
Я клятву дал тогда ему,
Что если только жив останусь,
То имя Гришино возьму.

Чтоб долго жил он вместе с нами
На доброй родине моей.
Чтобы о нем не гасла память
В глазах узбекских матерей.

Когда в Москву я приезжаю,
Я к другу верному спешу:
Могилу в поле навещаю,
К стене кремлевской прихожу.

И вновь рассказываю Грише,
Как мы живем в родном краю.
И все мне кажется – он слышит
И речь мою, и боль мою.

Узбек умолк, как после песни,
В которой все слова горьки.
– Он был земляк ваш —
С Красной Пресни.
И мы навек с ним земляки.

1980

Монолог Врубеля

Даже если ты уйдешь,
Если ты меня покинешь, —
Не поверю в эту ложь,
Как весною в белый иней.

Даже если ты уйдешь,
Если ты меня покинешь, —
О тебе напомнит дождь,
Летний дождь и сумрак синий.

Потому что под дождем
Мы, счастливые, ходили.
И гремел над нами гром,
Лужи ноги холодили.

Даже если ты уйдешь,
Если ты меня покинешь, —
Прокляну тебя… И всё ж
Ты останешься богиней.

Ты останешься во мне,
Как икона в Божьем храме.
Словно фреска на стене,
Будто розы алой пламя.

И, пока я не умру,
Буду я тебе молиться —
По ночам и поутру, —
Чтоб хоть раз тебе присниться.

Чтоб проснулась ты в слезах
И, как прежде, улыбнулась…
Но не будет знать мой прах,
Что любимая вернулась.

1981

«Я иногда спохватываюсь вдруг…»

Юрию Папорову

Я иногда спохватываюсь вдруг:
Уходят годы – сделано так мало!
А жизнь меня и била, и ласкала.
Но оглянуться вечно недосуг.

И суета – как океан за бо́ртом…
У каждого из нас такой режим,
Что мы сперва принадлежим заботам,
А уж потом себе принадлежим.

И как бы ни сложилась жизнь вначале,
И что б ни ожидало нас потом, —
Благословляю все ее печали,
Рассвет и вечер за моим окном.

1979

Вирус подхалимства

Не каждый этот вирус одолел.
И, заболев, мы прячем взгляд стыдливо.
Седой солдат, что был в атаках смел,
Пасует перед лестью подхалима.

Боюсь, и в нас коварный вирус дремлет…
И только совесть – наш иммунитет.
А может, в чем-то виновато время,
Простуженное сквозняками бед?

И где Пастер, что вновь придет, неистов?
И позабыв о горестях своих,
Необратимый вирус подхалимства
Привьет себе, чтобы убить в других.

1983

Беловежская пуща

Изба смотрела на закат,
Дыша озерной сыростью.
Здесь жил великий мой собрат,
Волшебник Божьей милостью.

Он околдовывал зарю,
Купавшуюся в озере.
Он ей шептал:
– Я повторю
Твое виденье в образе…

Но, чьим-то именем томим,
Не помнил об обещанном,
Заря, обманутая им,
Бледнела, словно женщина.

И погружался мир во тьму.
И сквозь его видения
Являлась женщина ему.
А может, только тень ее.

Не говорила, не звала,
Лишь грустно улыбалась.
Наверно, Музою была
И потому являлась.

1980

Письмо другу

У нас еще снег на полях —
У вас уже шум в тополях.

У нас еще ветер и холод
И нету на солнце надежд.
И кажется пасмурным город
От темных и теплых одежд.

У вас уже всё по-другому:
Струится с небес синева,
И каждому новому дому
К лицу молодая листва.

У нас еще пашня, что камень,
И бродит в лесу тишина…
Пошли мне улыбку на память!
С нее и начнется весна.

1980

«Ты моложе моих дочерей…»

Ты моложе моих дочерей…
Потому мне так горько
И грустно,
Что в душе несмышленной твоей
Просыпается первое чувство.

Ты моложе моих дочерей…
На влюбленность твою не отвечу.
Только утро
У жизни твоей,
А в моей
Уже близится вечер.

Не казни в себе эту печаль.
Без меня свои праздники празднуй.
Говорю тебе тихо:
«Прощай…»,
Не успев даже вымолвить:
«Здравствуй…»

1981

«Я иногда хочу быть одинок…»

Я иногда хочу быть одинок
Среди людей —
Как тайна между строк.
Не надо мне тогда застольных фраз,
Чужого понимания и вздоха.
Я одинок,
Как вечно одинока
Вселенная, глядящая на нас.

Я одинок,
Как одинок цветок,
Когда его срывают и уносят.
Я одинок,
Как одинока осень,
Когда последний падает листок.

1981

Тверское воспоминание

«Всего лишь день…»

Всего лишь день,
Всего лишь ночь
Остались нам до встречи.
Но эти сутки превозмочь
Двум нашим душам нечем.

Я выйду на угол Тверской —
В назначенное место.
И ты мне издали рукой
Махнешь,
Как в день отъезда.

На этом памятном углу
Средь гомона людского
Я вновь поверить не смогу,
Что ты вернулась снова.

Что снова всё со мной сейчас:
Твоя улыбка,
Голос…
Тревожный свет
Счастливых глаз
И тихая веселость.

Минуты,
Дни
Или года
Промчатся в этот вечер.

Любовь одна.
И жизнь одна.
И ночь одна —
До встречи.

«Под тихий шелест падавшей листвы…»

Под тихий шелест падавшей листвы
Мы шли вдвоем
Сквозь опустевший город.
Еще с тобою были мы на «вы».
И наша речь —
Как отдаленный говор
Реки,
Что тосковала вдалеке.
Мы ощущали грусть ее и свежесть.
Глаза твои —
В неясном холодке…
И я с тобою бесконечно вежлив.

Но что-то вдруг в душе произошло,
И ты взглянула ласково и мило.
Руки твоей прохладное тепло
Ответного порыва попросило.

И что случилось с нами —
Не пойму.
Охвачена надеждой и печалью,
Доверилась ты взгляду моему,
Как я поверил твоему молчанью.

Еще мне долго быть с тобой на «вы».
Но главное уже случилось с нами:
Та осень дождалась моей любви.
Весна еще ждала твоих признаний.

«Под тихий шелест падавшей листвы…»

Что делать…
Мы столько с тобой
Расставались!
У встреч и разлук
Заколдованный круг.
Как раненый город
Встает из развалин,
Так мы возрождались
С тобой из разлук.

И, если куда-нибудь
Вновь улетаю,
Мне кажется —
Я возвращаюсь к тебе:

В тот город,
Где улицы снег заметает.
В тот город,
Где розы цветут в октябре.

Хотя ты навряд ли
Тот город увидишь,
И я в нем, наверно,
Единственный раз, —

Всё кажется мне:
Ты навстречу вдруг выйдешь
В условленном месте,
В условленный час.

«Здравствуй, наш венчальный город!..»

Здравствуй, наш венчальный город!
Давний свет в твоем окне.
Я целую землю,
По которой
Столько лет ты шла ко мне.

Как давно всё было это!
То ли жизнь, то ль день назад…
Тем же солнцем даль согрета,
Так же светел листопад.
Погрущу в пустынном сквере,
Посижу на той скамье,
На какой-то миг поверив,
Что ты вновь придешь ко мне.

Ты придешь и скажешь:
– Здравствуй!
– Не забыла? – Я спрошу.
И сиреневые астры
На колени положу.

«Боже мой, какая прелесть!».
И на несколько минут,
От твоей улыбки греясь,
Астры ярче зацветут.

К сожаленью, день не вечен.
Мы весь день проговорим,
Словно жизнь свою той встречей
Незаметно повторим.

1982

Монологи Ф. И. Тютчева

Когда писались эти строки, я думал о прекрасной и трагической любви Федора Ивановича Тютчева к Елене Александровне Денисьевой.

«Кого благодарить мне за тебя?..»

Кого благодарить мне за тебя?
Ты слышишь,
В небе зазвучала скрипка?
В печальном листопаде октября
Явилась мне твоя улыбка.

Явилась мне улыбка,
Как рассвет.
А как прекрасны мысли на рассвете!
И я забыл,
Что прожил
Столько лет
И что так мало
Ты живешь на свете.

Но что года?
Их медленный недуг
Я излечу твоей улыбкой нежной.
И возле черных глаз
И белых рук
Я чувствую биенье жизни вешней.

Кого мне за тебя благодарить?
Судьбу свою?
Или нежданный случай?
И, если хочешь жизнь мою продлить,
И веруй,
И люби меня,
И мучай.

«Прости, что жизнь прожита…»

Прости, что жизнь прожита…
И в этот осенний вечер
Взошла твоя красота
Над запоздавшей встречей.
Прости, что не в двадцать лет,
Когда всё должно случиться,
Я отыскал твой след
У самой своей границы.
Неистовый наш костер
Высветил наши души.
И пламя свое простер
Над будущим и минувшим.
Прости, что жизнь прожита
Не рядом… Но мне казалось,
Что, может, и жизнь не та…
А та, что еще осталась?

«Выхода нет…»

Выхода нет.
Есть неизбежность…
Наша любовь —
Это наша вина.
Не находящая выхода нежность
На вымирание обречена.

Выхода нет.
Есть безнадежность
И бесконечность разомкнутых рук.
Мне подарил твою нежность художник,
Чтобы спасти меня в годы разлук.

Видимо, ты опоздала родиться.
Или же я в ожиданье устал.
Мы – словно две одинокие птицы —
Встретились в небе,
Отбившись от стай.

Выхода нет.
Ты страдаешь и любишь.
Выхода нет.
Не могу не любить.
Я и живу-то еще
Потому лишь,
Чтобы уходом тебя не убить.

«Сквозь золотое сито…»

Сквозь золотое сито
Поздних лиственниц
Процеживает солнце
Тихий свет.
И всё, что – ТЫ,
Всё для меня единственно.
На эту встречу и на много лет.

О, этот взгляд!
О, этот свет немеркнущий!
Молитву из признаний сотворю.
Я навсегда душой
И телом верующий
В твою любовь
И красоту твою.

«Мы встретились в доме пустом…»

Мы встретились в доме пустом.
Хозяин нас ждал и уехал,
Оставив нам праздничный стол, —
Души своей доброе эхо.

Мы были гостями картин,
Пророчеств чужих и сомнений,
Сквозь сумрак тяжелых гардин
К нам день пробивался осенний.
Весь вечер и, может быть, ночь
Картины нам свет излучали.
Как будто хотели помочь
В былой и грядущей печали.

Как будто бы знали они,
Что мы расстаемся надолго.
И ты мне сказала:
– Взгляни.
Как горестны эти полотна…

Наверно, он нас рисовал.
И нашу тоску в дни разлуки…
Я слезы твои целовал
Сквозь грустные тонкие руки.

Мы в доме прощались пустом.
На улице солнце сияло.
И долгим печальным крестом
Окно нас с тобой осеняло.

1981

Гларусы

Коварнее, чем гларус, птицы
Я не встречал пока.
Типичные убийцы
Исподтишка.

Они живут морским разбоем…
На берег выброшенный краб,
Считай, навек простился с морем,
Поскольку он на суше слаб.

Он на песке клешней напишет,
Что не был трусом в этот миг.
И лишь на дне морском услышат
Его предсмертный крабий крик.

А волны так же будут биться.
И, ожидая жертв со дна,
Стоят пернатые убийцы.
И чья-то участь решена.

О, преднамеренная ярость!
Не так ли среди нас порой
Всегда найдется некий гларус —
Охотник до беды чужой.

1983

Варна

В саду

Вторые сутки
Хлещет дождь.
И птиц как будто
Ветром вымело.
А ты по-прежнему
Поешь, —
Не знаю,
Как тебя по имени.

Тебя не видно —
Так ты мал.
Лишь ветка
Тихо встрепенется…
И почему в такую хмарь
Тебе так весело поется?

1980

«Не читай моих писем…»

Не читай моих писем,
Не трави себе душу.
Ты сожги эти письма.
И останься одна.
Одиночества я твоего не нарушу.
Не бросайся к звонкам.
И не стой у окна.

Не впадай в искушенье,
Призови свою робость.
«Что случилось?», —
Ты спросишь себя вдалеке.
Я придумал тебя.
И поверил в твой образ.
А теперь расстаюсь с ним
В слезах и тоске.

1983

Избранники

Печально, что народ
Становится толпой
И в лидеры берет
Обиженных судьбой.

Избранники толпы,
С решимостью в очах,
В делах пока слабы,
Зато смелы в речах.

И давний наш кумир,
Актер и нацгерой,
Вновь удивляет мир
Своей плохой игрой.

Он шубу шьет себе
Из собственных речей.
Он подобрал к толпе
Достаточно ключей.

Но прыгают слова,
Как по полу горох,
Толпа всегда слаба,
Когда слабак пророк.

Печально, что народ
Становится толпой.
И Сахаров встает
Принять неравный бой.

И мечутся слова,
Как бисер по траве.
Толпа всегда права,
Поскольку в большинстве.

1989

Накануне операции

Человек умирает дважды:
Первый раз – в своих мыслях тягостных,
Равнодушно или отважно,
Но от собственного диагноза.

Я прошел этот долгий ужас
Одиночества и отчаянья,
Когда жизнь – это просто участь,
Что внезапно в тебе кончается.

А второй раз он умирает
В самом деле – легко иль горестно —
Оттого, что смертельно ранен,
От болезней или от возраста.

А которая смерть страшнее —
Я не знаю. И знать не хочется.
Я пока только жить умею.
Я всегда не любил одиночества.

1987

«Чего ты больше ей принес…»

Чего ты больше ей принес —
Нежданных радостей иль слез?

Печали тихой перед сном,
Когда так пуст бывает дом?

Когда подушка горяча,
И горяча рука во тьме,

И нет любимого плеча,
Чтобы забыться в сладком сне?

Чего ты больше ей принес —
Переживаний или грез?

Весёлой нежности любви?
Иль одиночества с людьми?

Весенних грез
Иль стылых вьюг?
Иль бесконечности разлук?

Чего ты больше ей принес? —
Себя ты спросишь в сотый раз.
И вновь забудешь свой вопрос
Вблизи ее счастливых глаз,
В медовом запахе волос…

Чего ты больше ей принес?

1982

«Жизнь прожита…»

Жизнь прожита…
Но всё еще в начале.
Я выйду в поле.
Как я полю рад!
Здесь тыщи солнц
Подсолнухи качали,
Посеянные сорок лет назад.

Как будто ничего не изменилось.
Село мое, сожженное в войну,
По-прежнему рассветами дымилось,
Не нарушая дымом тишину.

Сейчас пастух на луг коров погонит,
И ранний дрозд откликнется в лесу,
И тихие стреноженные кони
Повалятся в прохладную росу…

1981

«Я вижу – в море входишь ты…»

Болгарский этюд

Я вижу – в море входишь ты,
В его прохладный рокот.
И столько вечной красоты
В твоих движеньях робких.

И я хочу, чтоб в этот миг
Сквозь суету и волны
Тебя волнением настиг
Восторг мой затаенный.

Чтоб ты душою унеслась
В мое воображенье,
Где надо всем одна лишь власть
Духовного сближенья.

Когда состарят нас года,
Разлуки, расстоянья, —
Ты будешь вечно молода
В моих воспоминаньях.

1981

«Какая поздняя весна!..»

Какая поздняя весна!
Опять за окнами бело.
А ты со мною холодна,
Как будто душу замело.
И я не знаю – чья вина.

И я не знаю – чья вина.
Всё перепуталось вокруг.
В календаре давно весна,
А за окном бело от вьюг.

А за окном бело от вьюг.
И ты прости меня, мой друг,
За эту хмарь, за этот дождь,
За эту белую метель,
За то, что наш с тобой апрель
На осень позднюю похож.

Мы непогоду переждем.
Еще иные дни придут,
Порядок в небе наведут.
Мы пробежимся под дождем,
И смоет он печаль с души.
Растопит солнце
В сердце лед.
Ты огорчаться не спеши, —
Весна в пути,
Она придет.

Какая поздняя весна!..
Как велика ее вина!

1980

Вечерний пейзаж

Зеленый водопад плакучих ив
Беззвучно ниспадает в гуще сада.
Не от него ли так легка прохлада?
Не потому ли вечер так красив?

И очень жаль,
Что рядом нет тебя,
Что эту красоту
Ты не увидишь.
Вон тополь встал —
Как будто древний витязь,
Поводья еле слышно теребя.

Вот выкована ель из серебра —
Таких красивых не встречал я сроду.
О, как бы ни любили мы природу,
Нам век не оплатить ее добра.
Благословляю тихий звон дубрав
И красоту, что вновь неповторима,
Мне в сердце проливается незримо
Покой деревьев и доверье трав.

Мы все в гостях у этой красоты.
Приходим в мир —
Ее любить и помнить.
Потом однажды —
Утром или в полночь —
Уйдем,
Оставив легкие следы.

1980

Раненый орел

Н. Кабулу

Я к друзьям приехал в гости.
Горы, воздух —
Синий край.
И над быстрой речкой мостик —
Что твоя дорога в рай.

Здесь у речки утром ранним
Мы увидели орла.
Кем-то был он подло ранен,
В пятнах крови – полкрыла.

Не за то ль орел наказан,
Что так верен небесам?
Он смотрел зеленым глазом,
Полным ненависти к нам.

Мы с орлом вернулись к дому,
Оказав владыке честь…
Всё он понял по-другому,
Отказался пить и есть.

Мы снесли его к подножью,
В голубую круговерть.
В небо он взлететь не может,
Может рядом умереть.

Но, взглянув на нас без гнева,
Он поднялся тяжело
И пошел пешком на небо,
Волоча свое крыло.
Шел орел осиротело,
Клювом мясо рвал с крыла,
Будто выклевать хотел он
Боль, что тоже в небо шла.

Только там он может выжить
Иль погибнуть в синеве…

Он успел на память вышить
Строчку красную в траве.

1981

«Я прощаюсь с тобой…»

Я прощаюсь с тобой…
Ухожу.
Я целую твои онемевшие руки.
И сквозь боль
Улыбнусь твоему малышу —
Лишь один он
Спасти тебя может в разлуке…

Я прощаюсь с тобой…
Ухожу.
Шаг до двери —
О, как он мучительно труден!
Всё, что было у нас,
Я в себе уношу.
В жизни той
Ничего уже больше не будет.

Мы опять остаемся с тобою одни.
Ухожу из судьбы твоей
В горькую память.
Ты в былое вернись,
В те венчальные дни,
Когда словом своим
Я не мог тебя ранить.

Оглянусь еще раз…
Ты стоишь у окна,
Словно памятник
Нашей любви и печали.

И кончается жизнь
Для тебя и меня,
Потому что любовь у нас
В самом начале.

1980

«Везли по улицам Москвы…»

Везли по улицам Москвы
Прах Неизвестного Солдата.
Глазами скорби и любви
Смотрели вслед мы виновато.

И в те минуты вся страна
Прильнула горестно к экранам.
И ворвалась в сердца война —
И к молодым, и к ветеранам.

Ко дням потерь и дням разлук
Нас память снова уносила.
И рядом с дедом плакал внук,
Еще всего понять не в силах.

1980

Ваганьковский город

Я стою над могилой Сергея Есенина…
Ветер листья на скорбные плиты намел.
Сколько в городе этом навеки поселено
Неразгаданных судеб,
Забытых имен.

Может, кто-то из них в те далекие годы
Знал при жизни поэта.
Встречал, говорил,
От хулы заслонял,
И берег в непогоды,
И боялся за хрупкость невидимых крыл.

Он прошел по земле,
По распахнутым душам…
И, когда закружилось над ним воронье,
По Москве, по кабацкой —
По той и грядущей —
Он на добрых руках
Плыл в бессмертье свое.

Но осталась Россия —
Навеки любимой
В каждой строчке его,
Полной грусти и гроз.
И с надгробья он смотрит
Умышленно мимо —
Мимо скорби и жалости,
Вздохов и слез…

1985

Разговор с морем

Которые сутки все море штормит,
Неужто на шторм не истрачен лимит?

Но катятся волны с утра до утра,
А все говорят, что природа мудра.

Вон сколько впустую истрачено сил,
Как будто бы кто-то об этом просил.

Капризный, неистовый, злой водоем, —
Мне жалко всю живность, живущую в нем.

Наверно, у крабов от шума мигрень.
Я морю кричу: «Неужели не лень
Тебе эти тонны бросать день-деньской?!
Неужто тебе не приятен покой?»

И море вступило со мной в разговор.
«Я мщу за молчание мертвых озер.

За горькую тишь изведенных лесов.
За память притихших речных голосов.

Хочу, чтоб вам души омыла волна,
Чтоб помнили люди – Природа сильна…»

1983

«Афганистан болит в моей душе…»

Афганистан болит в моей душе.
Мне слышатся бессонными ночами
Стихи Лоика в гневе и печали…
И выстрелы на дальнем рубеже.

Я вспоминаю утренний Кабул.
Всё необычно в маленькой столице:
И сумрак гор, и робкий голос птицы,
И улиц пробуждающийся гул.

Я вспоминаю утренний Кабул.
Его прохладу и его контрасты.
И вновь шепчу я сквозь разлуку:
– Здравствуй!
Прости, что на покой твой посягнул.

Но нет покоя на земле твоей,
А есть борьба,
Есть мужество и верность.
Надежду в сердце невозможно свергнуть,
Как невозможно позабыть друзей.

Я помню тот попутный самолет,
Которым мы летели над горами.
И среди нас один был ночью ранен,
Да всё шутил —
До свадьбы заживет.

Как много дней промчалось с той поры!
Как много слов и встреч не позабылось!
Судьба моя, ты окажи мне милость —
Дай мне побыть у той святой горы.

Где завершится наш последний бой,
И кто-то вдруг ничком на землю ляжет.
И чья-то мать в слезах о детях скажет..
И те слова услышим мы с тобой.

Афганистан болит в моей душе.
И все – кого я встретил и не встретил —
Пусть долго будут жить на этом свете,
Как тишина на дальнем рубеже.

1985

«Зависть белой не бывает…»

Зависть белой не бывает.
Зависть свет в нас убивает.
Ну а тот, кто ею болен, —
У того душа темна.
И в поступках он не волен,
Ибо всем вершит она.

Мы смирились с тем, что зависть
Судит всех без доказательств.
Ей достаточно улик —
Этот счастлив.
Тот велик.

И чужой судьбою мучась,
Умирая от обид,
Всё надеется на случай,
Что когда-нибудь получит
То,
Что ей в других претит.

1985

День тишины

Живу я с ощущением вины
За то, что сердце разучился слушать.
Давайте учредим День тишины,
Чтоб поднялись над суетою души.

Как тих бывает на рассвете дом,
Когда всё спит – и лифт, и телефоны!
Мы так от напряженья устаем,
Как содержанье устает от формы.

Давайте учредим День тишины
И перегрузки с наших связок снимем.
Пусть смолкнут на трибунах крикуны
И потеряют голос подхалимы.

Нам не хватает всем такого дня,
Когда вокруг всё истинно и немо…
Друзья не уставали б от меня,
Как устает от самолетов небо.

1986

«Я живу под Ташкентом в зеленом раю…»

Я живу под Ташкентом в зеленом раю.
Осыпаются яблони в душу мою.
И такая вокруг тишина, красота,
Словно заново здесь моя жизнь начата.

И стихи, и ошибки мои впереди.
И любимая женщина где-то в пути.
Наши радости с ней, наши горести с ней
Время копит пока что для будущих дней.

Я наивен еще и доверчив пока.
И врага принимаю за дурака.
Еще нету со мною любимых друзей.
Лишь надежды да небо над жизнью моей.

Я живу одиноко в зеленом раю.
Вспоминаю… И заново мир познаю.

1983

«Легко быть смелым, если разрешили…»

Легко быть смелым, если разрешили…

А как же мы в былые годы жили?
Рукоплескали глупостям не раз,
И это так объединяло нас!

Кричали хором, что идем вперед,
А думали совсем наоборот.

И в наших душах зарождался хаос…
Столица от приезжих задыхалась.
Им всем хотелось колбасы и масла,
Чтобы надежда вовсе не угасла.

Пила Россия, от невзгод больна.
И в том беда ее, а не вина.
Я написал тогда стихи – «Россия пьет» —
Их напечатал только мой блокнот.

Народ еще был робок и несмел,
Он лишь терпеть и бедствовать умел.
Но Кремль уже готовил нам Указ…
И гласность шумно воцарилась в нас.

1986

«Ты была в моей жизни?..»

Ты была в моей жизни?
А может, приснилась…
Или я всё придумал
И ты – это миф?
И былое твое —
Словно стершийся снимок,
И былое мое —
Как забытый мотив?..

Если вдруг мы с тобою
Увидимся где-то,
Я тебя не узнаю.
И ты не узнай.
Потому что давно отцвело
Наше лето
И забвенью оставило
Свой урожай.

1987

После нас

Андрею Вознесенскому

Всё будет так же после нас,
А нас не будет.
Когда нам жизнь сполна воздаст —
У мира не убудет.

По небу скатится звезда
Слезой горючей.
И не останется следа —
Обычный случай.

Я вроде смерти не боюсь,
Хотя нелепо
Порвать загадочный союз
Земли и неба.

Пусть даже ниточкой одной,
Едва заметной,
Став одинокой тишиной
Над рощей летней.

Негромкой песней у огня,
Слезою поздней.
Но так же было до меня.
И будет после.

И всё ж расстаться нелегко
Со всем, что было,
И с тем, что радостно влекло
И что постыло.
Но кто-то выйдет в первый раз
Вновь на дорогу.
И сбросит листья старый вяз
У наших окон.

Всё будет так же после нас.
И слава Богу.

1980

Сыну

Я помню, как мне в детстве
Хотелось быть взрослей…
Сейчас – куда бы деться
От взрослости своей!

Не стоит торопиться
Да забегать вперед.
И что должно случиться,
Тому придет черед.

Придет пора влюбиться,
Пора – сойти с ума.
Вернулись с юга птицы,
А здесь еще зима.

Вернулись с юга птицы,
Да не спешит весна.
Не стоит торопиться,
Ведь жизнь у всех одна.

1985

«В этот солнечный горестный час…»

В этот солнечный горестный час,
Что потом в наших душах продлится,
Снова счастье уходит от нас
Сквозь чужие улыбки и лица.

Мы сидим на пустынной скамье
В многолюдном распахнутом сквере.
И глаза твои плачут во мне,
И слова мои всё еще верят.

Мы уходим из этого дня,
Чтоб расставить в судьбе нашей вехи.
Как ты смотришь сейчас на меня! —
Словно мы расстаемся навеки.

И, когда тебя взгляд мой настиг,
Я услышал сквозь нежность и жалость,
Как в душе твоей мечется крик,
Нестерпимо во мне продолжаясь.

1985

Песня к спектаклю

Горьких глаз твоих колдовство,
Как болезнь, из меня выходит.
Возле имени твоего
Чуда в сердце не происходит.

Я прошел твою ворожбу
По своей, не по чьей-то воле.
Поменяли мою судьбу,
Как кассету в магнитофоне.

Доиграли мы до конца.
Перематывать – смысла нету.
Тихий свет твоего лица
Лег печалью на ту кассету.

1985

Тетива

1

Реликтовая роща.
Реликтовый прибой.
Бастующая площадь.
Отчаянье и боль.

Земля великих судеб,
Неповторимых дат,
Где будущее судят
И прошлое корят.

Друзья, что с вами стало?
И что у вас стрялось?
Страна от бед устала,
А вы и с нею врозь.

Встревоженные горы,
Ночные миражи.
Грузинские затворы,
Абхазские ножи…

Накалены газеты
От страсти и борьбы.
Пороховое лето.
И первые гробы.

2

Я плачу по убитым
И за живых боюсь.
Не дайте же обидам
Разрушить наш союз!
Я – «инородец здешний»,
«Московский оккупант», —
Живу одной надеждой:
На разум и талант.

Над прошлым и грядущим
Есть только Божья власть.
Спасите ваши души,
Чтоб от вражды не пасть!

Начните жизнь сначала,
Коль продолжать нельзя.
…У старого причала
Качается земля.

Крутые разговоры,
Опасные слова.
Здесь каждый дом и город
Звенит, как тетива.

Но на земле абхазской,
В любом ее селе,
Я принят и обласкан,
Как важный гость в Кремле.

В любом краю грузинском,
Лишь ступишь на порог,
Прием всегда изыскан,
Сердечен и широк.

Да что же с вами стало?
И что у вас стряслось?
Земля от бед устала,
А ваши души врозь.

И каждый дом и город
Звенит, как тетива.
Крутые разговоры.
Опасные слова…

1989

Семидесятые годы

* * *

«Я сегодня там, где шумит пурга…». На строительстве дороги Тюмень – Сургут – Нижневартовск

А мне приснился сон

И. Л. Андроникову

А мне приснился сон,
Что Пушкин был спасен
Сергеем Соболевским…
Его любимый друг
С достоинством и блеском
Дуэль расстроил вдруг.

Дуэль не состоялась.
Остались боль да ярость,
Да шум великосветский,
Что так ему постыл…

К несчастью, Соболевский
В тот год в Европах жил.

А мне приснился сон,
Что Пушкин был спасен.

Все было очень просто:
У Троицкого моста
Он встретил Натали.
Их экипажи встали.
Она была в вуали, —
В серебряной пыли.

Он вышел поклониться,
Сказать – пускай не ждут.
Могло всё измениться
В те несколько минут.

К несчастью, Натали
Была так близорука,
Что, не узнав супруга,
Растаяла вдали.
А мне приснился сон,
Что Пушкин был спасен.

Под дуло пистолета,
Не опуская глаз,
Шагнул вперед Данзас
И заслонил поэта.
И слышал только лес,
Что говорит он другу…

И опускает руку
Несбывшийся Дантес.

К несчастью, пленник чести
Так поступить не смел.
Остался он на месте.
И выстрел прогремел.

А мне приснился сон,
Что Пушкин был спасен.

1976

«Когда вам беды застят свет…»

Когда вам беды застят свет
И никуда от них не деться, —
Взгляните, как смеются дети.
И улыбнитесь им в ответ.

И, если вас в тугие сети
Затянет и закрутит зло, —
Взгляните, как смеются дети…
И станет на сердце светло.

Я сына на руки беру.
Я прижимаю к сердцу сына
И говорю ему – «Спасибо
За то, что учишь нас добру…»

А педагогу только годик.
Он улыбается в ответ.
И доброта во мне восходит,
Как под лучами первый цвет.

1970

Учителя

Учителей своих не позабуду.
Учителям своим не изменю.
Они меня напутствуют оттуда,
Где нету смены вечеру и дню.

Я знаю их по книгам да портретам,
Ушедших до меня за много лет.
И на Земле, их пламенем согретой,
Я светом тем обласкан и согрет.

Звучат во мне бессмертные страницы,
Когда мы об искусстве говорим.
Всё в этом мире может повториться,
И лишь талант вовек неповторим.

К учителям я обращаюсь снова,
Как к Солнцу обращается Земля.
И всё надеюсь: вдруг родится слово
И улыбнутся мне учителя.

1978

«Ничего не вернешь…»

Ничего не вернешь…
Даже малого слова.
Ни ошибок,
Ни радости,
Ни обид.
Только кто-то окликнет меня
Из былого —
И душа замирает.
И сердце болит.

Мы когда-то о жизни своей загадали,
Да сгорели ромашки на прошлой войне.
Не мелели бы души,
Как речки, с годами.
Я хотел бы остаться на той глубине.

Ничего не вернешь…
Оттого всё дороже
Переменчивый мир,
И морозы, и зной.
Мы судьбою не схожи,
Да памятью схожи.
А поэтому вы погрустите со мной.

1975

«Не замечаем, как уходят годы…»

Не замечаем, как уходят годы.
Спохватимся, когда они пройдут.
И все свои ошибки и невзгоды
Выносим мы на запоздалый суд.

И говорим – «Когда б не то да это,
Иначе жизнь мы прожили б свою…»
Но призывает совесть нас к ответу
В начале жизни, а не на краю.

Живите так, как будто наступает
Тот самый главный, самый строгий суд.
Живите, – словно дарите на память
Вы жизнь свою
Тем,
Что потом придут.

1974

Аварийное время любви

Твои смуглые руки – на белом руле.
Аварийное время сейчас на Земле.
Аварийное время – предчувствие сумерек.
В ветровое стекло вставлен синий пейзаж.
Выбираемся мы из сигналящих сутолок,
И дорога за нами – как тесный гараж.

В чей-то город под нами спускается Солнце,
Угасает на небе холодный пожар.
Аварийное время навстречу несется,
Как слепые машины с бельмом вместо фар.

От себя убежать мы торопимся вроде.
Две тревожных морщинки на гретхенском лбу.
На каком-то неведомом нам повороте
Потеряли случайно мы нашу судьбу.

Аварийное время настало для нас.
Вот решусь – и в былое тебя унесу я.
Ты в азарте летишь на нетронутый наст,
И колеса сейчас, как слова, забуксуют.

Аварийное время недолгой любви.
Всё трудней и опаснее наше движенье.
Но не светятся радостью очи твои,
Словно кто-то в душе поменял напряженье.

Светофор зажигает свой яростный свет.
Подожди, не спеши… Мы помедлим немного.
Будет желтый еще. Это да или нет?
Пусть ответит дорога…

1977

«Когда я долго дома не бываю…»

Когда я долго дома не бываю,
То снится мне один и тот же сон:
Я в доме нашем ставни открываю,
Хотя давно живет без ставен он.

Но всё равно я открываю ставни,
Распахиваю окна на рассвет.
Потом, во сне же, по привычке давней
Я рву жасмин и в дом несу букет.

Отец не доверяет мне жасмина
И ветви все подравнивает сам.
И входит мама.
Говорит: «Как мило…»,
Цветы подносит к радостным глазам.

А после ставит тот букет пахучий
В кувшин, который я давно разбил.
И просыпаюсь я на всякий случай,
Поскольку раз уже наказан был.

И всё меня в то утро беспокоит,
Спешат тревоги вновь со всех сторон.
И успокоить может только поезд,
Что много раз разгадывал мой сон.

1977

Старый Крым

Марине

Мы приехали не вовремя:
Домик Грина на замке.
Раскричались что-то вороны
На зеленом сквозняке.

Домик Грина в тишине.
Я смотрю поверх калитки.
И почудилась в окне
Мне печаль его улыбки.

Нас к нему не допускают,
Нас от Грина сторожат.
И ограда зубы скалит,
Точно сорок лет назад…

Но спасибо добрым людям:
Снят замок, открыта дверь.
Не одни мы Грина любим,
Не одни скорбим теперь.

Мы заходим в домик низкий,
В эту бедность и покой.
Свечи – словно обелиски
Над оборванной строкой.

Всюду даты и цитаты.
Не изменишь ничего.
Все мы горько виноваты
Перед памятью его.

И за то, что прожил мало,
И за то, что бедно жил,
И за то, что парус алый
Не всегда нам виден был.

1974

Отец

Отец мой сдает.
И тревожная старость
Уже начинает справлять торжество.
От силы былой так немного осталось.

Я с грустью смотрю на отца своего.

И прячу печаль, и смеюсь беззаботно,
Стараясь внезапно не выдать себя…
Он, словно поняв, поднимается бодро,
Как позднее солнце в конце октября.

Мы долгие годы в разлуке с ним были.
Пытались друг друга понять до конца.
Года, как тяжелые камни, побили
Веселое, доброе сердце отца.

Когда он идет по знакомой дороге,
И я выхожу, чтобы встретить его,
То сердце сжимается в поздней тревоге.

Уйдет…

И уже впереди никого.

1975

«Живу не так, как бы хотелось…»

Живу не так, как бы хотелось.
Заели суета и быт.
И осторожность, а не смелость
Порою мной руководит.

Живу не так, как мне мечталось,
Когда я пылок был и юн.
И только музыка осталась
От тех, не знавших фальши, струн.

Живу не так, как нас учили
Ушедшие учителя,
Когда судьбу Земли вручили,
О чем не ведала Земля.

Живу не так… но, слава Богу,
Я различаю свет и мрак.
И не судите слишком строго
Вы все, живущие не так.

1978

«Поэзия жива своим уставом…»

Поэзия жива своим уставом.
И если к тридцати не генерал,
Хотя тебя и числят комсоставом,
Но ты как будто чей-то чин украл.

Не важно, поздно начал или рано,
Не всё зависит от надежд твоих.
Вон тот мальчишка – в чине капитана,
А этот, старец, ходит в рядовых.

Пусть ничего исправить ты не вправе,
А может, и не надо исправлять.
Одни идут годами к трудной славе,
Другим всего-то перейти тетрадь.

1975

В мае 1945 года

Весть о Победе разнеслась мгновенно.
Среди улыбок, радости и слез
Оркестр Академии Военной
Ее по шумным улицам понес.

И мы, мальчишки,
Ринулись за ним —
Босое войско в одежонке драной.
Плыла труба на солнце, словно нимб,
Над головой седого оркестранта.

Гремел по переулкам марш победный,
И город от волненья обмирал.
И даже Колька,
Озорник отпетый,
В то утро никого не задирал.

Мы шли по улицам,
Родным и бедным,
Как на вокзал,
Чтобы отцов встречать.
И свет скользил
По нашим лицам бледным.
И чья-то громко зарыдала мать.

А Колька, друг мой,
Радостно и робко
Прохожим улыбался во весь рот,
Не зная,
Что назавтра похоронка
С войны минувшей
На отца придет.

1973

«Мне кажется, что всё еще вернется…»

Мне кажется, что всё еще вернется,
Хотя уже полжизни позади.
А память нет да нет – и обернется,
Как будто знает в прошлое пути.

Мне кажется, что всё еще вернется
И чуда я когда-нибудь дождусь…
Погибший брат на карточке смеется,
А брату я уже в отцы гожусь.

Мне кажется, что всё еще вернется, —
Как снова быть июню, январю.
Смотрю в былое, как на дно колодца.
А может быть, в грядущее смотрю?

Мне кажется, что всё еще вернется.
Что время – просто некая игра.
Оно числом заветным обернется,
И жизнь начнется заново с утра.

Но возвратиться прошлое не может.
Не потому ль мы так к нему добры?
И каждый день, что пережит иль прожит,
Уже навек выходит из игры.

1975

«Отец, расскажи мне о прошлой войне…»

Отец, расскажи мне о прошлой войне.
Прости, что прошу тебя снова и снова.
Я знаю по ранней твоей седине,
Как юность твоя начиналась сурово.

Отец, расскажи мне о друге своем.
Мы с ним уже больше не встретимся в мае.
Я помню, как пели вы с другом вдвоем
Военные песни притихнувшей маме.

Отец, я их знаю давно наизусть,
Те песни, что стали твоею судьбою.
И, если тебе в подголоски гожусь,
Давай мы споем эти песни с тобою.

Отец, раздели со мной память и грусть,
Как тихие радости с нами ты делишь.
Позволь, в День Победы я рядом пройдусь,
Когда ордена ты, волнуясь, наденешь.

1975

Воспоминание об осени

Какая спокойная осень…
Ни хмурых дождей, ни ветров.
Давай всё на время забросим
Во имя далеких костров.

Они разгораются где-то…
За крышами нам не видать.
Сгорает в них щедрое лето,
А нам еще долго пылать.

И, может быть, в пламени этом
Очистимся мы до конца.
Прозрачным ликующим светом
Наполнятся наши сердца.

Давай всё на время оставим —
Дела городские и дом.
И вслед улетающим стаям
Прощальную песню споем.

Нам будет легко и прекрасно
Листвой золотою шуршать.
И листьям,
Как ласточкам красным,
В полёте не будем мешать.

И станет нам близок и дорог
Закат,
Уходящий во тьму.
И новым покажется город,
Когда мы вернемся к нему.

1978

«Лесть незаметно разрушает нас…»

Л. К. Татьяничевой

Лесть незаметно разрушает нас,
Когда молчаньем мы ее встречаем.
И, перед ней не опуская глаз,
Уже стыда в себе не ощущаем.

Нас незаметно разрушает лесть.
Льстецы нам воздвигают пьедесталы.
И нам туда не терпится залезть,
Как будто вправду мы иными станем.

А старый друг печалится внизу,
Что он друзей не может докричаться.
Не понимая, как мы на весу
В пространстве умудряемся держаться.

1976

Встреча влюбленных

Это чудо, что ты приехал!
Выйду к морю – на край Земли,
Чтоб глаза твои синим эхом
По моим, голубым, прошли.

Это чудо, что ты приехал!
Выйду к Солнцу – в его лучи.
Засмеются весенним смехом
Прибежавшие к нам ручьи.

Море льдами еще покрыто,
Замер в слайде янтарный бег.
В чью-то лодочку, как в корыто,
Белой пеной набился снег.

Мы идем вдоль волны застывшей,
Вдоль замерзших ее обид.
И никто, кроме нас, не слышит,
Как во льдах синева грустит.

1975

Солнце Сарьяна

А за окном была весна…
Сарьян смотрел в окно и плакал.
И жилка билась у виска.
И горы отливали лаком.

Год или сутки суеты.
Как мало жить ему осталось!
В его руках была усталость,
Печаль просилась на холсты.

А солнце наполняло дом.
Оно лилось в окно лавиной,
Как будто шло к нему с повинной
За то, что будет жить ПОТОМ.

Потом, когда его не будет.
Но будет этот небосклон,
И горы в матовой полуде,
И свет, идущий из окон.

Всё было в солнце: тот портрет,
Где Эренбург смотрел так странно,
Как будто жаль ему Сарьяна,
Который немощен и сед.

Всё было в солнце: каждый штрих,
Веселье красок, тайна тени.
И лишь в глазах, уже сухих,
Гас и смирялся свет весенний.

«О, только б жить! На мир смотреть.
И снова видеть солнце в доме.
Ловить его в свои ладони
И вновь холсты им обогреть…

Прекрасна жизнь!» – он говорил.
Он говорил, как расставался.
Как будто нам себя дарил
И спрятать боль свою старался.

1975

Бабушка Лермонтова

Елизавета Алексеевна Арсеньева
Внука своего пережила….
И четыре черных года тень его
Душу ей страдальческую жгла.

Как она за Мишеньку молилась!
Чтоб здоров был и преуспевал.
Только Бог не оказал ей милость
И молитв ее не услыхал.

И она на Бога возроптала,
Повелев убрать из комнат Спас.
А душа ее над Машуком витала:
«Господи, почто его не спас?!»

Во гробу свинцовом, во тяжелом,
Возвращался Лермонтов домой.
По российским побелевшим селам
Он катился черною слезой.

И откуда ей достало силы —
Выйти за порог его встречать…
Возле гроба бабы голосили.
«Господи, дай сил не закричать…»

Сколько лет он вдалеке томился,
Забывал между забот и дел.
А теперь навек к ней возвратился —
Напоследок бабку пожалел.

1979

Сестра милосердия

Слезы Мария вытерла.
Что-то взгрустнулось ей…
Мало счастья Мария видела
В жизни своей.

Мало счастья Мария видела.
И старалась не видеть зла.
Красотой ее мать обидела.
Юность радостью обошла.

А года проносились мимо,
Словно вальсы подруг.
Так ничьей и не стала милой,
Не сплела над плечами рук.

Так ничьей и не стала милой.
Но для многих стала родной.
Столько нежности накопила,
Что не справиться ей одной.

И, когда по утрам входила
В нашу белую тишину,
Эту нежность на всех делила,
Как делили мы хлеб в войну.

Забывала свои несчастья
Перед болью чужой.
Говорила: «Не возвращайся…» —
Тем, кто радостно шел домой.

На судьбу Мария не сердится.
Ну а слезы – они не в счет.
Вот такой сестры милосердия
Часто жизни недостает.

1975

Люблю

Спускалась женщина к реке,
Красива и рыжеголова.
Я для нее одно лишь слово
Писал на выжженном песке.

Она его читала вслух.
«И я люблю…» —
Мне говорила.
И повторяла:
«Милый, милый…» —
Так,
Что захватывало дух.

Мы с ней сидели на песке,
И солнце грело наши спины.
Шумели сосны-исполины,
Грачи кричали вдалеке.

Я в честь ее стихи слагал,
Переплывал Быстрину нашу,
Чтобы собрать букет ромашек
И положить к ее ногам.

Она смеялась и гадала,
И лепестки с цветов рвала.
То ль клятв моих ей не хватало,
То ль суеверною была.

С тех пор прошло немало лет.
Глаза закрою – вижу снова,
Как я пишу одно лишь слово,
Которому забвенья нет.

1976

Доверчивость

Я снова за доверчивость наказан.
Не разберешь – где правда, а где ложь.
Давно бы надо с ней покончить разом.
Но век учись, а дураком умрешь.

Я пожалел чужого человека,
В беду его поверил, приютил.
Все с ним делил – от песен до ночлега.
И добротой своею счастлив был.

Не надо мне ни платы, ни награды.
Душа творит добро не на показ.
Когда мы гостю в нашем доме рады,
То эта радость согревает нас.

Но все забыл тот человек неверный
И предал вдруг, хоть не прошло и дня.
Как мне забыть?
Ведь он уже не первый
И, видно, не последний у меня.

1979

В деревне

Люблю, когда по крыше
Дождь стучит.
И всё тогда во мне
Задумчиво молчит.

Я слушаю мелодию дождя.
Она однообразна, но прекрасна.
И всё вокруг с душою сообразно.
И счастлив я, как малое дитя.

На сеновале душно пахнет сеном.
И в щели бьет зеленый свет травы.
Стихает дождь…
И скоро в небе сером
Расплещутся озера синевы.

Стихает дождь… Я выйду из сарая.
Гром громыхнет вдали
В последний раз.
Я радугу сравню с вратами рая,
Куда при жизни я попал сейчас.

1979

«От обид не пишется…»

От обид не пишется,
От забот не спится.
Где-то лист колышется —
Пролетела птица.

Из раскрытых окон
Полночь льется в комнату.
И луна, как кокон,
Тянет нити к омуту.

Искупаюсь в омуте,
Где кувшинки плавают.
Может, детство вспомнится
И, как встарь, обрадует.

А рассвет займется —
Мир вокруг изменится.
В душу свет прольется.
Ночь моя развеется.

1979

«Я ненавижу в людях ложь…»

Я ненавижу в людях ложь.
Она порой бывает разной —
Весьма искусной или праздной,
И неожиданной, как нож.

Я ненавижу в людях ложь.
И негодую, и страдаю,
Когда ее с улыбкой дарят,
Так, что сперва не разберешь.

Я ненавижу в людях ложь.
От лжи к предательству – полшага.
Когда-то всё решала шпага.
А ныне старый стиль негож.

Я ненавижу в людях ложь.
И не приемлю объяснений.
Ведь человек – как дождь весенний,
А как он чист – апрельский дождь.

Я ненавижу в людях ложь.

1970

«Я болен ревностью. Она неизлечима…»

Я болен ревностью. Она неизлечима.
Я дважды, может, только чудом выжил.
И здравый смысл во мне – как голос мима,
Который я ни разу не услышал.

О Дездемона, ты повинна в том лишь,
Что я – как туча над твоей лазурью.
Ты, словно лодка парусная, тонешь
В безбрежном море моего безумья.

Моя болезнь лекарствам не подвластна,
Как не подвластна клятвам и речам.
Вы наложите мне на душу пластырь —
Она кровоточит и саднит по ночам.

Я болен ревностью. И это – как проклятье!
Как наказанье или месть врага.

Как ты красива в этом белом платье!
Как мне понятна ты и дорога!

Любимая, ты тоже Дездемона.
Перед любовью ты навек чиста.
Но для кого ты так оделась модно?
Куда твоя стремится красота?

Я болен ревностью. Я в вечном заточенье.
О Господи, где твой прощавший перст?
Твоя любовь ко мне – мое мученье.
Моя любовь к тебе – твой тяжкий крест.

1977

Из прошлого

О друге своем узнаю от других.
Он мечется где-то
Меж дел и свиданий.
И дружба моя —
Как прочитанный стих —
Уже затерялась средь новых изданий.

О друге своем узнаю из газет.
Он строго глядит
С популярной страницы.
Ну что же, на «нет»
И суда вроде нет.
Не пивший вовек,
Я хочу похмелиться.

О друге своем вспоминаю порой.
Читаю открытки его и записки.
Но кто его тронет —
Я встану горой,
Поскольку священны у нас обелиски.

1978

Встреча Пушкина с Анной Керн

А было это в день приезда.
С ней говорил какой-то князь.
«О боже! Как она прелестна!» —
Подумал Пушкин, наклонясь.

Она ничуть не оробела.
А он нахлынувший восторг
Переводил в слова несмело.
И вдруг нахмурился,
И смолк.

Она, не подавая вида,
К нему рванулась всей душой,
Как будто впрямь была повинна
В его задумчивости той.

– Что сочиняете вы ныне?
Чем, Пушкин, поразите нас? —
А он – как пилигрим в пустыне —
Шел к роднику далеких глаз.

Ему хотелось ей в ладони
Уткнуться. И смирить свой пыл.
– Что сочиняю?
Я… не помню.
Увидел вас —
И всё забыл.

Она взглянула тихо, строго.
И грустный шепот, словно крик:
– Зачем вы так? Ну, ради Бога!
Не омрачайте этот миг…
Ничто любви не предвещало.
Полуулыбка. Полувзгляд.
Но мы-то знаем —
Здесь начало
Тех строк,
Что нас потом пленят.

И он смотрел завороженно
Вслед уходившей красоте.
А чьи-то дочери и жены
Кружились в гулкой пустоте.

1974

«Как странно жизнь устроена…»

Как странно жизнь устроена.
Всё славы ждут одни.
Другие, став героями,
Мечтают быть в тени.

Как странно жизнь устроена.
Одним всё сходит с рук.
А преданного воина
Не пожалел и друг.

Как странно жизнь устроена.
Дурак в чести подчас.
А умного порою мы
Затаптываем в грязь.

Как странно жизнь устроена.
Не знаю, чья вина,
Что так нескладно скроена
И так грустна она.

1977

«Нас лыжня из леса вывела…»

Нас лыжня из леса вывела
В зимний полдень – белый, робкий,
Будто бы нежданно вынула
Нас из елочной коробки.

Будто мы проснулись рано,
Вдруг разбуженные счастьем.
И гадала нам поляна
На своем снегу блестящем.

Эти «нолики» и «крестики»
Нам дорогу обещали…
Хорошо нам было вместе,
Словно жизнь еще вначале.

…На дощечке полудревней
Вдруг прочли, потрясены,
Мы название деревни,
Что была здесь до войны.

1975

«Я не тебя вначале встретил…»

Я не тебя вначале встретил,
А голос твой…
Но я не знал.
Он не спросил и не ответил.
Заворожил и вдруг пропал.

Я не тебя,
А смех твой встретил,
Похожий на лазурный плеск.
Он был и радостен, и светел.
Заворожил и вдруг исчез.

И лишь потом тебя я встретил.
О, как была ты молода!
Но понял я,
Что это ветер
Заворожил меня тогда.

1976

Перед дуэлью

В Железноводск пришла весна,
Скорей похожая на осень.
Я все дела свои забросил,
И нас дорога понесла.

Висели тучи низко-низко.
Ручей под шинами пропел.
Фонарь, как вялая редиска,
В тумане медленном алел.

На повороте у дороги
Стоял обычный старый дом.
И сердце замерло в тревоге,
Как будто жил я в доме том.

Звенели женщины посудой.
Кому-то было недосуг.

…В то утро Лермонтов отсюда
Верхом помчался на Машук.

1975

Женщина уходит из роддома

Уходит женщина от счастья.
Уходит от своей судьбы.
А то, что сердце бьется чаще, —
Так это просто от ходьбы.

Она от сына отказалась!
Зачем он ей в семнадцать лет…
Не мучат страх ее и жалость.
И только няни смотрят вслед.

Уходит женщина от счастья
Под горький ропот матерей.
Ее малыш – комочек спящий —
Пока не ведает о ней.

Она идет легко и бодро,
Не оглянувшись на роддом, —
Вся в предвкушении свободы,
Что опостылет ей потом.

Но рухнет мир, когда средь ночи
Приснится радостно почти
Тот теплый ласковый комочек,
Сопевший у ее груди.

1974

Ни о чем не жалейте

Никогда ни о чем не жалейте вдогонку,
Если то, что случилось, нельзя изменить.
Как записку из прошлого, грусть свою скомкав,
С этим прошлым порвите непрочную нить.

Никогда не жалейте о том, что случилось.
Иль о том, что случиться не может уже.
Лишь бы озеро вашей души не мутилось,
Да надежды, как птицы, парили в душе.

Не жалейте своей доброты и участья,
Если даже за всё вам – усмешка в ответ.
Кто-то в гении выбился, кто-то в начальство…
Не жалейте, что вам не досталось их бед.

Никогда, никогда ни о чем не жалейте —
Поздно начали вы или рано ушли.
Кто-то пусть гениально играет на флейте,
Но ведь песни берет он из вашей души.

Никогда, никогда ни о чем не жалейте —
Ни потерянных дней, ни сгоревшей любви.
Пусть другой гениально играет на флейте,
Но еще гениальнее слушали вы.

1977

У могилы Н. Н. Пушкиной

«Здесь похоронена Ланская…»
Снега некрополь замели.
А слух по-прежнему ласкает
Святое имя – Натали.

Как странно, что она – Ланская.
Я не Ланской цветы принес,
А той, чей образ возникает
Из давней памяти и слез.

Нам каждый день ее был дорог
До той трагической черты,
До Черной речки, за которой
Настало бремя суеты.

Как странно, что она – Ланская.
Ведь вслед за выстрелом сама
Оборвалась ее мирская,
Ее великая судьба.

И хорошо, что он не знает,
Как шли потом ее года.
Она фамилию сменяет,
Другому в церкви скажет «да».

Но мы ее не осуждаем.
К чему былое ворошить?
Одна осталась – молодая,
С детьми, а надо было жить.

И все же как-то горько это, —
Не знаю, чья уж тут вина, —
Что для живых любовь поэта
Так от него отдалена.

1977

Солдаты

Памяти М. Бернеса

В ту ночь сошли солдаты с пьедестала…
Дорогами родимой стороны
Они шагали молча и устало,
Как будто возвращались с той войны.

Шли по земле, где родились и жили,
И умирали в девятнадцать лет.
И матери навстречу им спешили.
И жены, плача, вновь смотрели вслед.

В ночи мерцали звезды и медали.
Герои песен, кинофильмов, книг —
Солдаты шли по селам, где их ждали,
По городам, где помнили о них.

Они родной земли не узнавали, —
Где было знать, что минули года.
И на местах пожарищ и развалин
Навстречу им вставали города.

Им всё казался отсветом пожара
Рассвет, поднявшийся из тишины.
И от тяжелой поступи дрожала
Земля, где их убийцы прощены.

Где снова кто-то распевает гимны.
И позабыты Курск и Сталинград…
Ты вспомни, мир, за что солдаты гибли.
А мы достойны памяти солдат.

Над плачем вдов, над горем материнским
Людского гнева плещется прибой.
Пусть никогда не станет обелиском
Для всех живущих добрый шар земной!

1973

«Из всех открытий всего дороже…»

О. Комову

Из всех открытий всего дороже
Открытье друга, его души.
И мы с тобой, словно два прохожих,
Почти всю жизнь к этой встрече шли.

И наша дружба —
Как древний город,
Что прячет в недрах своих земля.
Я открываю твои просторы
Добра и света…
Поздравь меня.

Я открываю твои печали,
Твои восторги в самом себе,
Чтоб две души,
Две судьбы звучали,
Как два цветка на одном стебле.

И, если нас доконает служба,
Иссушит боль
Иль собьет вина, —
Нам будет донором наша дружба.
А группа крови у нас одна.

1977

«– Ну что ты плачешь, медсестра?…»

Б. Н. Полевому

– Ну что ты плачешь, медсестра?
Уже пора забыть комбата…
– Не знаю…
Может, и пора, —
И улыбнулась виновато.

Среди веселья и печали
И этих праздничных огней
Сидят в кафе однополчане
В гостях у памяти своей.

Их стол стоит чуть-чуть в сторонке,
И, от всего отрешены,
Они поют в углу негромко
То, что певали в дни войны.

Потом встают, подняв стаканы,
И молча пьют за тех солдат,
Что на Руси
И в разных странах
Под обелисками лежат.

А рядом праздник отмечали
Их дети —
Внуки иль сыны,
Среди веселья и печали
Совсем не знавшие войны.

И кто-то молвил глуховато,
Как будто был в чем виноват:
– Вон там в углу сидят солдаты —
Давайте выпьем за солдат…

Все с мест мгновенно повскакали,
К столу затихшему пошли —
И о гвардейские стаканы
Звенела юность от души.

А после в круг входили парами.
Но, возымев над всеми власть,
Гостей поразбросала «барыня»,
И тут же пляска началась.

Вот медсестру какой-то парень
Вприсядку весело повел.
Он лихо по полу ударил,
И загудел в восторге пол.

А медсестра уже напротив
Выводит дробный перестук.
И, двадцать пять годочков сбросив,
Она рванулась в тесный круг.

Ей показалось на мгновенье,
Что где-то виделись они:
То ль вместе шли из окруженья
В те злые памятные дни,

То ль, раненого, с поля боя
Его тащила на себе.
Но парень был моложе вдвое,
Пока чужой в ее судьбе.

Смешалось всё —
Улыбки, краски,
И молодость, и седина.
Нет ничего прекрасней пляски,
Когда от радости она.

Плясали бывшие солдаты,
Нежданно встретившись в пути
С солдатами семидесятых,
Еще мальчишками почти.

Плясали так они, как будто
Вот-вот закончилась война.
Как будто лишь одну минуту
Стоит над миром тишина.

1972

В мастерской скульптора

Я не знаю, как ты все постиг:
Бронзы грусть и мрамора веселье.
Проступает в камне женский лик,
Будто бы в окне рассвет весенний.

Я не знаю, что тебе дороже:
Тайна мысли иль улыбки миг.
Сколько лиц…
А лик один и тот же,
Все один и тот же женский лик.

Видимо, резец твой заколдован.
Видно, камень у тебя такой,
Что бы ни работалось —
И снова
Женский лик под ласковой рукой.

Проступает в камне женский лик.
Боль его —
Твоей любви начало.
Словно в камне музыка звучала,
А до нас донесся только крик.

1979

Калязинская колокольня

Калязинская колокольня
Стоит причудливо в реке.
И всякий раз я жду невольно —
Зайдется колокол в тоске.

И по ночам над тихой Волгой
Восходит музыка ее.
И принимают молча волны
Тот звон в безмолвие свое.

Вновь оживает колокольня.
И слышу я в тиши ночной,
Что кто-то радостью и болью
Тревожно делится со мной.

В протяжном гуле колокольни
Мне слышен зов былых веков:
И песня пахаря на поле,
И стон идущих бурлаков.

1973

Веселая ода плову

Когда в узбекском доме праздник
(Там праздник, если гость пришел),
Вас поразит многообразьем
И щедростью просторный стол.

Похож на южные базары,
Тот стол соблазн в себе таит.
Да будь ты немощным и старым,
Проснется волчий аппетит.

Узбекский стол!
В такую пору,
Когда в Москве трещит мороз,
Он зелени и фруктов гору
Нам в лучшем виде преподнес.

Ни прозой мне и ни стихами
Не описать узбекский стол…

Вот разговоры затихают.
И вносят плов…
Как на престол,
Его хозяин водружает
Среди закусок и вина.
И плов весь стол преображает.
И как ни сыт ты —
Бьет слюна.

Сияет стол. Сияют лица.
Вкушай и доброту твори.
А в пиалушках чай дымится,
Зеленый – как глаза твои.
Но тостов нет, – таков обычай.
Им после плова не звенеть.
– Дай сигарету.
– Нет ли спичек?

И всё.
И можно умереть.

1976

«Опять за темными очками…»

Опять за темными очками
Я не увидел ваших глаз.
И недосказанность меж нами
Незримо разлучает нас.

А может, вы нарочно прячете
Свои глаза…
Не дай-то Бог,
Чтоб кто-то их увидеть мог,
Когда грустите вы иль плачете.

Но вы словам моим не вняли,
Ушли за темные очки.
Боясь, —
Когда душа в печали, —
Чужого взгляда иль руки.

1977

Признание друга

Ушла любовь,
А мне не верится.
Неужто вправду целый век
Она была моею пленницей?
И вот решилась на побег.

Ушла любовь,
забрав с собою —
И грустный смех,
и добрый взгляд.
В душе так пусто,
как в соборе, —
Когда в нем овощи хранят.

1975

Случай на охоте

Я выстрелил. – И вся земля
Вдруг визг собаки услыхала.
Она ползла ко мне скуля,
И след в траве тянулся алый.

Мне от вины своей не скрыться.
Как всё случилось – не пойму!.
Из двух стволов я бил волчицу,
А угодил в свою Зурму.

Она легонько укусила
Меня за палец… – Может быть,
О чем-то, жалуясь, просила
Иль боль хотела поделить.

Ах, будь ты проклята, охота,
И этот выстрел наугад!
Я всё шептал ей: «Что ты, что ты…», —
Как будто был не виноват.

Зурма еще жива была,
Когда я нес ее в песчаник.
А рядом стыли два ствола,
Как стыла жизнь в глазах печальных.

Неосторожны мы подчас.
В азарте, в гневе ли, в обиде —
Бьем наугад, друзей не видя.
И боль потом находит нас.

1974

«Мы на Земле живем нелепо!..»

Ольге Плешаковой

Мы на Земле живем нелепо!
И суетливо… Потому
Я отлучаюсь часто в небо,
Чтобы остаться одному.

Чтоб вспомнить то, что позабылось,
Уйти от мелочных обид,
И небо мне окажет милость —
Покоем душу напоит.

А я смотрю на Землю сверху
Сквозь синеву, сквозь высоту —
И обретаю снова веру
В земную нашу доброту.

И обретаю веру в счастье,
Хотя так призрачно оно!.
Как хорошо по небу мчаться,
Когда вернуться суждено!

Окончен рейс… Прощаюсь с небом.
Оно печалится во мне.
А всё вокруг покрыто снегом
И пахнет небом на Земле.

И жизнь не так уж и нелепа,
И мир вокруг неповторим
То ль от недавней встречи с небом,
То ль снова от разлуки с ним.

1979

Чужая осень

Во Франкфурте
Холодно розы цветут.
В Москве
Зацветают
Узоры
На стеклах.

Наш «бьюик» несется
В багряных потемках —
Сквозь сумерки
Строгих
Немецких минут,

Сквозь зарево кленов
И музыку сосен,
Сквозь тонкое кружево
Желтых берез.

Я в эти красоты
Ненадолго сослан,
Как спутник
В печальные залежи звезд.

Со мной переводчица —
Строгая женщина.
Мы с нею летим
Сквозь молчанье
И грусть.

И осень ее
Так прекрасна и женственна,
Что я своим словом
Нарушить боюсь.

Нас «бьюик»
Из старого леса выносит.
Дорога втекает
В оранжевый круг.

Как всё здесь похоже
На русскую осень!
Как Русь не похожа на всё,
Что вокруг!

1979

«Никто не знает, что нас ждет…»

Никто не знает, что нас ждет.
А мы судьбе не доверяем.
Никто не знает наперед,
Где мы найдем, где потеряем.

Никто не знает, что нас ждет.
Я в ожиданье встречи замер…
Но птица счастья свой полет
Не согласовывает с нами.

И я загадывать боюсь.
Решишь – а жизнь переиначит.
Ужо, я думал, посмеюсь…
Но всё во мне грустит и плачет:

То боль чужая бередит,
То сердце жжет своя обида.
Живу у радости в кредит
И не показываю вида.

1977

Из биографии

В тот день
Меня в партию приняли.
В тот день
Исключали из партии
Любимца студенческой братии
Профессора Гринера.

Старик был нашим учителем,
Неуживчивым и сердитым.
Он сидел и молчал мучительно,
Уже равнодушный ко всем обидам.

Его обвиняли в таких грехах!
А мне всё казалось, что это травля.
И сердце твердило: «Неправда! Неправда!».
«А может быть, правда?» – спрашивал страх.

Страх… И я поднял руку «за»…
За исключение.
И, холодея,
Вдруг я увидел его глаза.
Как, наверно, Брюллов увидал Помпею.

Вовек не забуду я те глаза,
Вовек не прощу себе подлое «за».
Мне было тогда девятнадцать лет.
Мнерано выдали партбилет.

1970

Дельфин

А. Алексину

Дельфин плыл к берегу…
Порезанный винтами, он так кричал,
Что море содрогалось.
А мы лежали на песке прибрежном
И ничего не знали о беде.
Мы только волны слышали в то утро.

Дельфин плыл к берегу в надежде,
Что мы его заметим над волнами
И побежим навстречу,
Как однажды он кинулся на помощь человеку
И до земли ему доплыть помог.

Дельфина мы заметили случайно,
Когда вблизи взметнулся он высоко,
И кто-то громко крикнул:
– Посмотрите! Дельфин играет… —
А другой добавил: «Во, дает!»

Дельфин всё ближе подплывал.
Всё чаще показывалось тело над волнами.
Какой-то мальчик бросил в море булку.
Но булка до него не долетела.
Дельфин исчез.
Быть может, испугался?

А мы опять уткнулись в наши книги.
Жевали фрукты, в шахматы играли.
Смеялись анекдотам… И не знали,
Что наш дельфин, отчаянью поддавшись,
Навеки опускался в глубину.

И только мальчик всё смотрел на море.

1975

«Не люблю хитрецов…»

Не люблю хитрецов,
Не умею хитрить.
Не могу дурака
Похвалой одарить.

Не умею молчать,
Если сердце кипит.
Не меняю на выгоду
Горьких обид.

Можно хлеба краюху
Делить пополам.
Половину души
Никому не отдам.

Отдавать – так уж всю,
Без остатка, до дна.
Потому что, как жизнь,
Неделима она.

Не люблю хитрецов,
Не умею хитрить.
Что подумал о ком-то,
Могу повторить.

Всё могу повторить,
Глядя прямо в глаза.
Если б так же всегда
Поступали друзья…

1978

Памятник солдату

Немецкий лес.
Немецкая трава.
И рядом
Русский поднялся солдат.
А над солдатом
Неба синева,
Как материнский взгляд.

Он не дошел сто метров до села.
Он до Победы
Полчаса не дожил.
Чужая мать сюда опять пришла
Свою кручину возложить к подножью.

Стоит солдат…
И взгляд его тяжел.
Над ним в Россию пролетают птицы.
И он давно б на Родину ушел,
Да все друзей не может добудиться.

1970

Творчество

Стихи являются внезапно.
Они приходят поутру.
Не скажешь им, что лучше завтра,
Поскольку лень вступать в игру.

И ни гарантий нет, ни правил.
Все поначалу наугад.
Как на дорогу сыплют гравий,
Так и слова в строку летят.

Но вот игра ума и чувства
Меня захватывает вдруг.
И каждый звук я слышу чутко,
Как сердца собственного стук.

Во мне и радость, и тревога —
Осилен первый перевал…
Строка, что горная дорога:
Неверный камень – и обвал.

Но всё кончается внезапно.
Стихи уходят, как пришли.

Мое перо застыло цаплей
Над тихой заводью души.

1975

Есенин

До чего же белые березы!
Он им что-то шепчет невпопад.
И глотая радостные слезы,
Убегает в грустный снегопад.

А друзья кричат ему – «Постой!»
Кто-то даже бросился вослед.
Но, уже охвачен красотой,
Верит он – назад дороги нет.

Верит он, что всё иначе будет.
Жизнь начнется заново, всерьез…
Ни пустых обид, ни словоблудии.
Бесконечный белый свет берез.

И, боясь нарушить красоту,
Он спешит в рязанские снега,
Как спешит по белому листу
Строчка долгожданного стиха.

1970

Константиново

«Деревья инеем покрыты…»

Деревья инеем покрыты.
И лес, понурившись стоит,
Как будто холодок обиды
В своем молчании таит.

Еще нет снега – только иней.
И нет зимы, а стынь одна.
А Ствольный град, казалось, вымер
Такая в граде тишина.

Всё впереди – снега, метели…
И лес несется в эту даль,
Уже предчувствуя веселье
Сквозь уходящую печаль.

1970

«Гирлянду моста навесного…»

Гирлянду моста навесного
Скрепили стальные шнуры.
И клавиши досок сосновых
Звучат от случайной игры.

Идем мы по музыке зыбкой.
Внизу – как над пропастью —
Тишь.
Ты страх ободряешь улыбкой
И к берегу явно спешишь.

И вроде моста навесного
Над бездной сомнений и бед,
Ко мне пролегло твое слово,
Надежней которого нет.

1972

Ожидание

Я ехал мимо дачных станций
На электричке
Ясным днем.
И словно чьи-то руки в танце,
Березы плыли за окном.

И я не знал, куда я еду:
В печаль, в надежду, в торжество?
То ли спешу навстречу лету,
То ль убегаю от него.

А электричка мне казалась
Судьбой изменчивой моей,
Где всё меня тогда касалось
И всё мне виделось светлей.

Еще я думал, что, пожалуй,
Тебя скрывает этот лес.
И поезд наш опережало
Мое предчувствие чудес.

А потому я взял и вышел
К березам,
В тишину полей.
И поезд даже не услышал
Нежданной радости моей.

1974

Лось

Лось заблудился.
Он бежал по городу,
И страшен был асфальт его ногам.
Лось замирал,
Надменно вскинув морду
Навстречу фарам,
Крикам
И гудкам.

В обиде тряс скульптурной головой.
То фыркал.
То глядел на мир сердито.
Гудели как набат его копыта,
И боль его неслась по мостовой.

А город всё не отпускал его…
И за домами лось не видел леса,
Он на людей смотрел без интереса,
Утрачивая в страхе торжество.

И, как в плечо,
Уткнулся в старый дом.
А над столицей просыпалось утро.
И кто-то вышел и сказал:
– Пойдем… —
И было всё так просто и так мудро.

И, доброту почувствовав внезапно,
За человеком потянулся лось.

И в ноздри вдруг ударил милый запах,
Да так, что сердце в радости зашлось, —
Вдали был лес…
И крупными прыжками
К нему помчался возбужденный лось.

И небо,
Что он вспарывал рогами,
На голову зарею пролилось.

1972

Другу

Когда любовь навек уходит,
Будь на прощанье добрым с ней.
Ты от минувшего свободен,
Но не от памяти своей.

Прошу тебя – будь благороден,
Оставь и хитрость, и вранье.
Когда любовь навек уходит,
Достойно проводи ее.

Достоин будь былого счастья,
Признаний прошлых и обид.
Мы за былое в настоящем
Должны оплачивать кредит.

Так будь своей любви достоин,
Пришла или ушла она…
Для счастья – все мы равно стоим.
У горя – разная цена.

1978

«Спасибо за то, что ты есть…»

Спасибо за то, что ты есть,
За то, что твой голос весенний
Приходит, как добрая весть
В минуты обид и сомнений.

Спасибо за искренний взгляд:
О чем бы тебя ни спросил я —
Во мне твои боли болят,
Во мне твои копятся силы.

Спасибо за то, что ты есть.
Сквозь все расстоянья и сроки
Какие-то скрытые токи
Вдруг снова напомнят – ты здесь.

Ты здесь, на земле. И повсюду
Я слышу твой голос и смех.
Вхожу в нашу дружбу, как в чудо,
И радуюсь чуду при всех.

1970

«Ответственность за слово…»

Ответственность за слово —
Выше слов,
Не найденных пока
Или звучащих, —
Как сердцу слаще
Ожиданье счастья,
Когда оно еще во власти слов.

Для жизни нашей,
А не для бессмертья
Работают в поэзии друзья.
Поэт всегда —
Номенклатура сердца.
И снять его
С той должности нельзя.

Ответственность за слово —
Выше фраз,
Которые мы говорим при этом.
Вот почему я музе вечно предан.
Она, как друг,
Приходит в нужный час.

Ответственность не поделить на части.
Ведь с каждым счеты у нее свои.
А мой пегас —
Номенклатура счастья.
Всю жизнь он скачет улицей любви.

1977

Облако

На звездном небе появилось облако —
Серебряная пелена.
Горели звезды сквозь него и около,
Как на плаще седого колдуна.

А облако росло и расширялось,
Прозрачнее при этом становясь.
И дочь моя восторженно старалась
Установить меж ним и нами связь.

Но я не мог ей на вопрос ответить,
Откуда это облако взялось.
Его развеял налетевший ветер,
Как по плечам копну ее волос.

А вслух подумал:
– Всё здесь очень просто:
То самолет оставил белый след… —
А сверху хитро нам мигали звезды,
Как будто знали правильный ответ.

1974

«У меня от хамства нет защиты…»

У меня от хамства нет защиты.
Беззащитность – за какой же грех!
И опять в волнах моей обиды
Захлебнулся смех.

Только слышно, как в душе играет
На старинной скрипочке печаль
И слова для мести выбирает,
Что забыты были невзначай.

Ну а хамство руки потирает,
Всё ему пока что сходит с рук.
Сколько мир от этого теряет!
Только нам сплотиться недосуг.

1978

Стихи приходят поутру

* * *

На родной тверской земле. 1955 год

Подсолнух

Во ржи катились медленные волны,
За синим лесом собирался дождь.
Каким-то чудом
Озорник-подсолнух
Забрел по пояс в спеющую рожь.
Он, словно шапку,
Тень на землю бросил,
Смотрел, как поле набиралось сил,
Навстречу звонким
Бронзовым колосьям
Едва заметно голову клонил.

Он бед не ждал.
Но этим утром светлым
Пришел комбайн – и повалилась рожь…
И то ль от шума,
То ль от злого ветра
По крупным листьям пробежала дрожь.

А комбайнер, видать, веселый малый,
Кричит:
– Эй, рыжий, отступи на шаг! —
И тот рванулся,
Да земля держала,
Не может ногу вытащить никак.

Он знать не знал, что в этот миг тревожный
Водитель вспомнил, придержав штурвал,
Как год назад
Таким же днем погожим
Он поле это рожью засевал.
Как счастлив был, что солнце плыло в небе,
Что пашня только начата почти,

Что с девушкой,
Стоявшей на прицепе,
Ему всю смену было по пути.

Вдруг, как назло,
Остановился трактор
И, поперхнувшись, песню потушил…
– Отсеялись! —
Ругнулся парень. —
Так-то!
Видать, свинью механик подложил.

Он влез под трактор,
Поворчал уныло,
На миг забыв про спутницу свою.
И девушка-насмешница спросила:
– Ну, как там, скоро вытащишь свинью?

А дела было самая-то малость.
И парень встал,
Скрывая торжество…
Она лущила семечки,
Смеялась
И озорно глядела на него.

И потому, что день был так чудесен,
Что трактор жил, —
Он улыбнулся вдруг,
Схватил девчонку,
Закружил на месте,
Да так,
Что только семечки из рук!
От глаз ее,
Еще испуга полных,
Свои не мог он отвести глаза…

Вот почему сюда забрел подсолнух,
Теплом руки спасенный год назад.

И вот дрожит он от густого гула,
Уже и тень на голову легла…
И вдруг машина в сторону свернула,
Потрогав листья,
Мимо проплыла.

1955

Аист

Белый аист, печальный аист —
Из бамбука худые голени.
Он стоит, в синеве купаясь,
Над своими птенцами голыми.

А у ног его шелест ив
Да гнезда незавидный ворох.
Весь нескладный,
Он все ж красив, —
И красив, и смешон, и дорог…

Говорят, будто к счастью аист.
И поэтому, может быть,
Я опять, я опять пытаюсь
С доброй птицей заговорить.

Оказав мне свое доверие,
С крыши первого этажа —
Он расскажет,
Как жил в Нигерии,
Сколько верст синевы измерили
Крылья эти, домой спеша.

Долго с ним говорить мы будем,
Будто снова ему в полет…
Аист очень доверчив к людям,
Даже зависть порой берет.

1958

Яблоня

Я помню —
В тот день было много уроков.
Вернулся, когда уже стало темно.
И яблоня наша,
Под ливнем измокнув,
Ко мне перед сном заглянула в окно.

Как будто бы в дом попросилась несмело.
И сжалось от жалости сердце мое:
Почудилось мне, что она заболела, —
Так сильно трясло и ломало ее.

И с этого дня, побеждая ненастье,
Я с яблоней честно делился теплом —
Окно по ночам я распахивал настежь,
Отца не спросив и от мамы тайком.

Мне очень хотелось продлить ее лето,
И яблоня грелась ночами.
Зато,
Довольный,
Я спать забирался одетым,
А сверху еще накрывался пальто.

Давно это было…

1954

Русь

Я – русский.
Я из той породы,
Чья кровь смешалась
С небом и травой.
Чьи прадеды в зеленый храм
Природы
Входили с непокрытой головой.

И молча били низкие поклоны
Клочку земли —
В страду и в недород.
Им Русь казалась горькой и соленой,
Как слезы жен
Или над бровью пот.

Всё помнит Русь —
И звоны стрел каленых,
И отсветы пожаров на снегу…

Мы входим в жизнь
Открыто и влюбленно.
Уйдем —
Оставшись перед ней в долгу.

1959

«Я – в гостинице…»

Я – в гостинице.
А за окнами
По-осеннему грустный вид.
Бродит осень лугами мокрыми,
Заморозить нас норовит.

Я печально смотрю на берег,
На крутой его поворот.
Словно где-то мой дом затерян.
И всё ждет он меня.
Всё ждет…

Словно юность моя осталась
На холодном на волжском дне.
И спокойная, будто старость,
Волга зябко течет по мне.

1956

«Вот и всё. Уже вещи собраны…»

Вот и всё. Уже вещи собраны.
Посидим на прощанье, мать…
И молчат ее руки добрые,
Хоть о многом хотят сказать.

Руки мамы… Люблю их с детства.
Где б дорога моя ни шла —
Никуда мне от них не деться,
От душистого их тепла.

Руки мамы. В морщинках, в родинках.
Сколько вынесли вы, любя…
С этих рук я увидел Родину,
Так похожую на тебя.

1959

«Я поражаюсь мастерству Природы…»

Я поражаюсь мастерству Природы,
Великой сообразности ее.
Живут деревья, умирают годы,
И в дни весны весна берет свое.

И всё подчинено ее законам:
Шум водопадов, и печаль берез,
И майский дождь в грозу, и птичий гомон,
Сменяющийся тишиною гнезд.

И человек в своем далеком детстве,
Когда он был и немощен, и мал, —
Он перед ней,
Доставшейся в наследство,
И падал ниц, и в страхе замирал.

Она его могуществу учила,
Сама ключи от тайн своих дала.
Не побоялась, что людская сила
Раскроет тайны те во имя зла.

Но человек был искренним и храбрым.
Он принял дар, скрывая торжество,
Как скульптор принимает мрамор,
Чтоб высечь людям чудо из него.

1959

Снова о тебе

Тебе бы в выставочном зале
Побыть картиною чуть-чуть,
Чтоб посторонними глазами
Я на тебя сумел взглянуть.

С усердием экскурсовода
Я рассказал бы всё, что знал:
С какого ты писалась года
И как попала в этот зал.

И кто он – этот странный гений,
Тебя отдавший полотну.
И почему в глазах весенних
Грусть пролилась в голубизну.

И как ты шла неотвратимо
К чужой душе,
К моей судьбе…
Но это я не про картину…
Прости – я снова о тебе.

1955

Сирень

Ах, Наина, Наина, —
Как ты наивна.

Ты над веткой весенней
Склоняешься чутко,
В этом хитросплетенье
Увидев вдруг чудо.

Ты берешь изваяние
Ветки печальной
И всё ищешь название
Скульптуре нечаянной.

Ах, Наина, Наина, —
До чего ты наивна.

Ты несешь на весу
Это чудо природы.
Ты поставишь весну
В равнодушную воду.

Только сломанной ветке
Цветов не качать,
За заборчиком ветхим
Добрых пчел не встречать.

Но в разбуженной комнате
Будет сниться весь день,
Как на улицы ломится
Сквозь заборы сирень.
Как за окнами плавают
Облака налегке,
Как сиреневым пламенем
Ветка бьется в руке…

Ах, Наина…

1959

Времена года

Весна

В лес весна нагрянула в апреле,
Шумная – от птичьей кутерьмы.
И стоят в весенних платьях ели,
Будто бы и не было зимы.

И ручьи, ожив от ветров вешних,
Песни разнесли по всем концам.
Воробьи покинули скворешни,
Чтобы сдать их на лето скворцам.

Дождь стучится робкою капелью,
Первый дождь – предвестник майских гроз.
Так тепло, что сосны загорели
И открыты шеи у берез.

Ожил лес – теплу и солнцу рад он.
Ничего, что, выбравшись из тьмы,
В эту пору бедный лес залатан
Белыми заплатами зимы.

Лето

Тишина на заре в лесу.
Уползает прохлада в тень.
Ели пригоршнями росу
Держат бережно —
Не задень.

Тишину обрывает вдруг
Быстрых крыльев веселый всплеск:
Дятел, ловко вспорхнув на сук,
Будит вежливым стуком лес.

Солнце с хмарью вступает в спор,
Где-то тонко скрипит сосна —
Это, видимо, старый бор
Чуть потягивается со сна.

Осень

Лес, измотанный ветрами,
Еле сдерживает стон.
Он холодными кострами
Подожжен со всех сторон.

Сер от холода, как заяц,
По камням бежит ручей.
Травы ежатся, пытаясь
Скинуть изморось с плечей.

По утрам здесь зори тают.
И ветра, сорвавшись вдруг,
Гонят в небе листьев стаи,
Словно птицы мчат на юг.

Я люблю в такую пору
Приходить в осенний лес,
Слушать сосен синий шорох
И берез прощальный плеск.

Я прощаюсь с лесом старым,
Ухожу тропой крутой,
Не спаленный тем пожаром,
Не смущенный грустью той.

Зима

Зимний лес, как дно большой реки,
Кажется задумчивым и странным,
Вон торчат у елей из карманов
Грустных сказок белые листки.

Я прочесть хочу и не могу…
В небе ветви – словно вспышки молний.
Я иду по белому безмолвью,
По заре, уснувшей на снегу.

Всюду царство белых лебедей.
Лебединым озером – опушка.
И мигает сонная избушка,
Где живет кудесник Берендей.

Выйдет он, лишь ночь подаст свой голос.
И, увидев звезды, вспомнит вдруг,
Как когда-то, зацепив за сук,
Об иголки небо укололось.

И, взобравшись на крутой сугроб,
Оглядит по-стариковски снова,
Хорошо ли лес запеленован,
Туго ль связан ленточками троп.

С ветки снег нечаянно стряхнет,
Улыбнется гномам бородатым —
Белым пням, собравшимся куда-то…
И с собою сказку уведет.

1958

Каховское море

Пришла весна.
Пора цвести садам.

Они стоят, затопленные морем….
И солнца нет у них над головой,
А вместо неба – желтая вода.
Но ведь пришла весна —
Пора цветенья…
И вспоминают яблони, волнуясь,
Что в эту пору надо им цвести.

И никакого нету чуда в этом,
Что прямо в море зацвели сады.
Они цветут,
И рыбы удивленно
Губами обрывают лепестки…

И море цвет тот поднимает к небу,
Несет на гребне пенистой волны.

Цветут сады
И шелестят ветвями.
Шумят, как в бурю,
Радуясь весне…

И шум садов выносит море к людям.
И волны, разбиваясь о каменья,
Кидают наземь белые цветы.

Цветут сады, захлебываясь морем…
Пришла весна —
И вновь цвести садам.

1958

Не терпится жить

Зимой я тоскую по лету,
По вызревшей синеве,
По зябкому, росному следу
В пахучей, дремучей траве.

По грозам —
крутым, ошалелым,
С раскатами по ночам,
По вспыхнувшим на небе стрелам,
Что кажут дорогу дождям.

По граду, забившему в крышу
Десяток веселых гвоздей,
По первому цвету,
что вишню
Закутал до самых бровей.

По спрятанным в поднебесье
Двукрылым певцам тишины,
По древнему рогу,
чем месяц
Воды зачерпнул из волны.

По травам, встречающим косу
Равненьем,
подобным стиху.
Еще – по душистому возу
С мальчишками наверху.

Еще – по грибному раздолью,
Густому румянцу рябин,
По песне, что вышла на поле
Под музыку грузных машин.

По первому празднику в доме,
По хлебам в печи,
что хранят
Тепло наших жест
их ладоней
И жарких полей аромат.

А летом —
нежданно
без спросу
Нахлынет другая тоска:
По злому седому морозу
И чистому пенью катка.

По первому хрупкому снегу,
По стону стремительных лыж,
Когда понесешься с разбегу
И птицей с трамплина взлетишь.

Люблю я метелицу злую
И дождика легкую прыть…
И так нашу землю люблю я,
Что просто не терпится жить.

1957

Дочь

Новый год стучался веткой ели
В дом, где тяжко заболела дочь.
Мы с тобой уже какую ночь
Не отходим от ее постели.

А в углу игрушки в полном сборе
Тихо ждут Маринкиных забав.
Девочка, уставшая от боли,
Жарко спит, ручонки разбросав.

В этот миг нет ничего дороже
Повзрослевших, молчаливых глаз…
Доктор утешает нас, как может,
И в душе тревожится за нас.

А когда болезнь вдруг уступила,
Дочка этой радости в ответ
Так нам улыбнулась через силу,
Словно мы не виделись сто лет.

Поманила нас к себе неслышно.
Я присел неловко на кровать…
Мама встала и на кухню вышла,
Чтобы дочке слез не показать.

1955

После грозы

Гром в небо ударил со зла.
И небо,
как водится, —
в слезы.
Дырявая крыша берёзы
Опять надо мной потекла.
Как тыща серебряных гривен,
Тяжелые капли стучат.
Сердит неожиданный ливень,
Но я ему,
летнему,
рад.

Он радугу вывел за лес…
Веселый, напористый, быстрый,
Внезапно прозрачною искрой
На солнце блеснул и исчез.
С земли все цветы подобрав,
Украсилась радуга ими.
Тут всё в ней —
от зелени трав
До льнов затихающей сини.

От луж заблестела тропа…
И видно
на горизонте,
Как травы купаются в солнце
И тянутся к солнцу хлеба.

Вдали еще сердится гром,
Видать, из последних усилий.
И свежесть такая кругом,
Как будто арбуз разломили.

1957

«Всё…»

Всё,
Всё как есть
Хранится в сердце:
К реке пробившийся ручей,
Поля – смотреть не насмотреться —
С широких батькиных плечей.

И дом, где родился и вырос.
Где каждый шорох помню я.
И леса утренняя сырость
В притихших капельках дождя.

И сёл мудреные названья —
То Ветролом, то Нелюды,
И шумное негодованье
С плотины сброшенной воды.

1958

«Школьный зал огнями весь рассвечен…»

Школьный зал огнями весь рассвечен,
Песня голос робко подала…
В этот день не думал я о встрече,
Да и ты, наверно, не ждала.

Не ждала, не верила, не знала,
Что навек захочется сберечь
Первый взгляд —
Любви моей начало,
Первый вальс —
Начало наших встреч.

Я б, наверно, не рискнул признаться,
Чем так дорог этот вечер мне, —
Хорошо,
Что выдумали танцы:
Можно быть при всех наедине.

1955

«Одаривает счастье нас по-разному…»

Одаривает счастье нас по-разному:
То пей взахлеб, то – ничего.
Одни его и в будни празднуют,
Другим и праздник – без него.

Наверно, так несправедливо.
И, веря сердцу своему,
Я не сумел бы стать счастливым,
Коль счастье лишь в моем дому.

По мне – жило б оно на свете,
Светило б солнцем и строкой,
И пусть его я позже встретил,
А раньше кто-нибудь другой.

Но лишь бы счастье было рядом,
Чтоб каждый сколько хочешь брал.
Я от себя его не прятал,
Но и другим не заслонял.

1959

«Стихи читают молодые…»

Стихи читают молодые…
И в поездах, летящих в полночь,
И у костра – в заре и в дыме.
Стихи читают молодые,
Чтоб душу радостью наполнить.

И я боюсь, когда пишу.
Я на костры в ночи гляжу.
Слежу за теми поездами,
Что где-то спорят с темнотой.
И, как на первое свиданье,
Иду я к молодости той.

Несу всё лучшее на свете —
Тепло друзей, любовь и грусть.
И всё боюсь ее не встретить,
И встречи каждый раз боюсь.

1959

«Горькой правдой всю душу вытомив…»

Горькой правдой всю душу вытомив,
Я на ложь не оставил сил.
Видно, я ее просто выдумал
И, придуманную, любил.

И сейчас представляю четко,
Сколько я причинил ей зла.
И уйдет из стихов девчонка,
Как из сердца уже ушла.

«Что случилось? Ну, что случилось?» —
Взглядом спрашивает опять…
Побежденная, мне на милость
Хочет гордость без боя сдать.

Всё понять иль всему поверить
У любви моей на краю…
Я стою у раскрытой двери,
Как у сердца ее стою.

И как тот – на распутье – витязь,
Всё тревогу хочу избыть.
Надо было ее увидеть
Еще раз…
Чтоб совсем забыть.

1959

«Мне приснился мой старший брат…»

Мне приснился мой старший брат,
Что с войны не пришел назад.
Мне приснилось, что он вернулся —
Невредимый и молодой.
Маме радостно улыбнулся:
– Я проездом… А завтра в бой.

Мать уткнулась ему в ладони…
– Что ты, мама! Ну, как вы здесь? —
По глазам угадав, что в доме,
Хлеба нету, да горе есть.

– Угостить тебя даже нечем.
Если б знать – я сменяла б шаль… —
– Что ты! Разве я шел за этим?! —

– Не за этим… А всё же жаль,
Что вот так я встречаю сына… —

Брат достал фронтовой паек,
На две равные половины
Поделил он его, как мог.
– Это вам… —
И, взглянув на брата,
Я набросился на еду.

– А теперь мне пора обратно.
А теперь я ТУДА пойду.
Завтра утром нам всем в атаку.
В ту, последнюю для меня… —

И тогда я во сне заплакал,
Не укрыв его от огня.

1960

Женщины

Видел я, как дорогу строили,
В землю камни вбивали женщины.
Повязавшись платками строгими,
Улыбались на солнце жемчугом.

И мелькали их руки медные,
И дорога ползла так медленно!

Рядом шмыгал прораб довольный —
Руки в брюках, не замозолены.
– Ну-ка, бабоньки! Раз-два, взяли! —
И совсем ничего – во взгляде.

Может, нет никакой тут сложности?
Человек при хорошей должности.
Среди них он здесь вроде витязя…
Ну а женщины – это же сменщицы,
Не врачи, не студентки ГИТИСа.

Даже вроде уже не женщины,
А простые чернорабочие,
В сапожищи штаны заправлены.
А что камни они ворочают,
Видно, кто-то считает правильным.
Кто-то верит, что так положено,
Каждый, мол, при своих возможностях.

Всё рассчитано у прораба:
Сдаст дорогу прораб досрочно,
Где-то выше напишут рапорт,
Вгонят камень последний бабы,
Словно в рапорт поставят точку.
Но из рапорта не прочтут
Ни газетчики, ни начальство,
Как тяжел этот женский труд,
Каково оно, бабье счастье.

Как, уставшие насмерть за день,
Дома будут стирать и стряпать.
От мозолей, жары да ссадин
Руки станут, как старый лапоть.

Мы вас, женщины, мало любим,
Если жить вам вот так позволили.
Всё должно быть прекрасно в людях,
Ну а в женщинах и тем более.

Не хочу, чтоб туристы гаденько
Вслед глядели глазами колкими,
Аппаратами вас ощелкивали:
«Вот булыжная, мол, романтика…»

Мы пути пролагаем в космосе,
Зажигаем огни во мгле,
И порою миримся с косностью
На Земле.

1960

Шестидесятые годы

* * *

Продается романтика

Старый учитель
Продает клубнику
Вместе с торговками —
В одном ряду.
Я узнал его —
Тихого —
Среди крика.
И вдруг испугался:
«Не подойду…»

Но не сумел —
Подошел, покланялся.
Взял от смущения
Ягоду в рот.
Старый учитель —
Торговец покладистый:
За пробу
Денег с меня не берет.

– Купите ягод!
Жалеть не станете… —
И смотрит.
И, кажется, не узнает.
И я смотрю —
Какой же он старенький!
Зачем он ягоды продает?

– Берите!
Смотрите, какие спелые! —
И, глядя на лакомый
Тот товар,
Я вспомнил
Наши уроки первые —
Он нам романтику
Преподавал.

Но я его ни о чем
Не выпытываю,
Меня и так смутил
Его вид.

Продается
Романтика позабытая.
И горькой платой
Мой рубль звенит.

1961

Военные времена

О юность наша!
Ты была нелегкой…

В дыму июней,
В стужах январей
Ты всё познала —
И бомбежек грохот,
И скорбное терпенье матерей.

Ты всё постигла —
Силу и бессилье…
И почтальонов отрешенный взгляд,
Когда по-русски бабы голосили
По тем, кто не воротится назад.

Нам 45-й выдал аттестаты,
А зрелость нашу освятил салют,
И смех отцов, и слезы их солдаток,
Всё перенесших ради тех минут.

И потому задор двадцатилетних
Я принимаю, не боясь беды,
Как в мае зелень принимают ветви,
Чтобы цвести и приносить плоды.

1966

Базар

Я иду по базару,
Как по вокзалу,
Мимо чьих-то чемоданов,
По зеленой улице,
Где нейлоновые дамы
С ватником торгуются.

Толчея…
А над ней
То ли смех,
То ль ругань.
Возле свежих окуней
Тетки жмут друг друга.

Пробирается на крик
С виноградом грузовик.
И оттуда, как со сцены,
Продавец зовет народ.
Подхожу,
Гляжу на цены —
Да, не зря он так орет.

Торгует медом молодица,
И сверху вниз летят ресницы.
А к меду липнет молодежь,
На весь базар стоит галдеж:
– Чего ж ты пробать не даешь? —

Торгует медом молодица,
И на виду у тех парней
Она немножечко стыдится
Публичной должности своей.
То засмеется,
То краснеет.
А рядом,
Словно верный страж,
Старуха,
Как Яга,
Над нею —
Мол, не обманешь – не продашь.

А пунцовый отставник,
В тесный китель втиснут,
На листы ученых книг
Рассыпает вишню.

Рядом с трехтонкой старой
Очередь шумно встала.
Здесь продается лето —
Спелое,
Прямо с веток.
У продавца усы —
Добрые, как «пожалуйста…»
И покачиваются весы от усталости.

Я иду налегке,
Уступаю дорогу женщинам.
Горстка персиков в кульке,
Дочери обещанных,
Пробираюсь с ними к выходу,
Медленно иду
Через чью-то выгоду,
Смех
И суету.

1965

Черный ворон

Этот зловещий фургон, прозванный в народе «черным вороном», однажды остановился у нашего дома и увез моего отца.

Старели женщины до срока,
Когда в ночи
Он отъезжал от темных окон
И угрожал: «МОЛЧИ…»

И мы молчали, друзей стыдились,
Хотя не знали их вины.
А где-то стреляные гильзы
Им счет вели.

О «черный ворон», «черный ворон»!
Ты был внезапен, как испуг.
И просыпался целый город
На каждый стук.

Не видя слез, забыв про жалость,
Свой суд творя,
Ты уезжал… Но оставалась,
Но оставалась тень твоя.

На доме том, где ночью побыл,
На чистом имени жены
Того, чей час нежданно пробил,
Час не дождавшейся вины.

На снах детей, на тыщах судеб,
На всей стране.
Как трудно было честным людям
Жить с тенью той наедине!
И закрывались глухо двери
Перед добром.
И люди разучились верить
Сперва себе. Ему – потом.

О «черный ворон», «черный ворон»,
Будь проклят ты!
Сейчас ты – лишь бумаги ворох
Да безымянные кресты.

Да память горькая, да слезы,
Да имена друзей.
Проехали твои колеса
По сердцу Родины моей.

1962

«Последние дни февраля…»

Последние дни февраля
Завьюжены, но искристы.
Еще не проснулась земля,
А тополю грезятся листья.

И вьюга, как белый медведь,
Поднявшись на задние лапы,
Опять начинает реветь,
Весенний почувствовав запах.

Я всё это видел не раз.
Ведь всё на Земле повторимо.
И весны пройдут через нас,
Как входят в нас белые зимы.

1964

«Не ссорьтесь, влюбленные…»

Не ссорьтесь, влюбленные.
Жизнь коротка.
И ветры зеленые
Сменит пурга.

Носите красавиц
На крепких руках.
Ни боль и ни зависть
Не ждут вас впотьмах.

Избавьте любимых
От мелких обид,
Когда нестерпимо
В них ревность болит.

Пусть будет неведом
Вам горький разлад.
По вашему следу
Лишь весны спешат.

По вашему следу
Не ходит беда.

…Я снова уеду
В былые года.

Где были так юны
И счастливы мы,
Где долгие луны
Светили из тьмы.

Была ты со мною
Строга и горда,
А всё остальное
Сейчас, как тогда:
Те ж рощи зеленые,
Те же снега.

Не ссорьтесь, влюбленные,
Жизнь коротка.

1966

«Оградились каменной стеной…»

Оградились каменной стеной.
Дача и стена – за счет России.
Может быть, они и не просили,
Их чины всему тому виной.

Видно, что-то я не понимаю,
Или усложняю, может быть.
Широка страна моя родная…
Так чего ж заборы городить?

Ну а здесь воздвигнута стена,
Будто незаконное решенье.
Пусть стоит…
Да я боюсь – она
Не нашла бы в душах продолженья.

1964

«Как высоко мы поднялись…»

Как высоко мы поднялись,
Чтоб с Солнцем встретиться в горах!
А ты смеялась, глядя вниз,
Боясь случайно выдать страх.

Я успокаивал тебя…
Когда вдвоем – совсем не страшно.
И горы в красках октября
Внимали этим мыслям нашим.

О, как порою высота
Сердцам людским необходима:
Обиды, беды, суета,
Как облака, – проходят мимо.

1965

Поэзия

Я не строил дома,
Не прокладывал трасс,
Без меня в закрома
Целина пролилась.

Без меня день-деньской
Солнце бродит в котлах,
Бьется невод тугой
Не в моих кулаках.

Дел немало в стране.
И ничьей нет вины,
Что другим, а не мне
Те дела суждены.

Но, когда я сажусь
Вновь за письменный стол,
Я беру этот груз,
Как бы ни был тяжел.

Через сердце мое
Всё проходит тогда:
Я и тку суровье,
И вожу поезда.

Надо много суметь:
Дом, как песню, сложить,
Одолеть чью-то смерть
И принять чью-то жизнь.

Встать с солдатами в строй,
В шторм стоять рулевым.
Ничего, что порой
Мне труднее, чем им.
Ни в жару, ни в пургу
Не покину я их.
Я без них не могу,
Как без песен своих.

Я без них не могу!
Не могу, черт возьми,
Я остаться в долгу
Перед теми людьми,

Что приходят ко мне,
Как на Землю рассвет.
Без кого на Земле
И поэзии нет.

1961

Не смейте забывать учителей

Не смейте забывать учителей.
Они о нас тревожатся и помнят.
И в тишине задумавшихся комнат
Ждут наших возвращений и вестей.

Им не хватает этих встреч нечастых.
И сколько бы ни миновало лет,
Слагается учительское счастье
Из наших ученических побед.

А мы порой так равнодушны к ним:
Под Новый год не шлем им поздравлений
И в суете иль попросту из лени
Не пишем, не заходим, не звоним.

Они нас ждут. Они следят за нами
И радуются всякий раз за тех,
Кто снова где-то выдержал экзамен
На мужество, на честность, на успех.

Не смейте забывать учителей.
Пусть будет жизнь достойна их усилий.
Учителями славится Россия.
Ученики приносят славу ей.

Не смейте забывать учителей.

1966

Баллада о верности

Отцы умчались в шлемах краснозвездных.
И матерям отныне не до сна.
Звенит от сабель над Россией воздух.
Копытами разбита тишина.
Мужей ждут жены.
Ждут деревни русские,
И кто-то не вернется, может быть.
А в колыбелях спят мальчишки русые,
Которым в сорок первом уходить.

…Заслышав топот, за околицу
Бежал мальчонка лет шести.
Всё ждал – сейчас примчится конница.
И батька с флагом впереди.

Он поравняется с мальчишкой,
Возьмет его к себе в седло…
Но что-то кони медлят слишком
И не врываются в село.

А ночью мать подушке мятой
Проплачет правду до конца.
И утром глянет виновато
На сына, ждущего отца.

О, сколько в годы те тревожные
Росло отчаянных парней,
Что на земле так мало прожили,
Да много сделали на ней.

…Прошли года.
В краю пустынном
Над старым холмиком звезда.
И вот вдова с любимым сыном
За сотни верст пришла сюда.
Цвели цветы. Пылало лето.
И душно пахло чабрецом.
В чужой степи мальчишка этот
Впервые встретился с отцом.

Прочел, глотая слезы, имя,
Что сам носил двадцатый год,
Еще не зная, что над ними
Темнел в тревоге небосвод.

Что скоро грянет сорок первый,
Что будет смерть со всех сторон,
Что в Польше под звездой фанерной
Свое оставит имя он…

…Вначале сын ей снился часто.
Хотя война давно прошла,
Я слышу – кони мчатся, мчатся
Всё мимо нашего села.

И снова мыкая бессонницу,
Итожа долгое житье,
Идет старушка за околицу,
Куда носился сын ее.

«Уж больно редко, – скажет глухо, —
Дают военным отпуска…»

И этот памятник разлукам
Увидит внук издалека.

1967

«Я помню первый день войны…»

Я помню первый день войны…
И страх, и лай зениток,
И об отце скупые сны —
Живом, а не убитом.

Война ворвалась стоном – «Жди…»
В бессонницу солдаток.
Еще всё было впереди —
И горе, и расплата.

А ныне добрая земля
Покрыта обелисками.
Война кончалась для меня
Слезами материнскими

И возвращением отца,
И первым сытным ужином…

Но до сих пор ей нет конца
В душе моей контуженной.

1965

Медовый месяц

На свадьбе много было спето песен,
Лишь мама за столом была грустна.
Давным-давно ее медовый месяц
На первом дне оборвала война.

И целый век одной надеждой прожит,
Всю жизнь она отца с войны ждала.
Я не хочу, чтоб наше счастье тоже
Когда-нибудь беда оборвала.

Медовый месяц – быть с тобою рядом.
Медовый месяц – знать, что любишь ты.
Идем ли на рассвете майским садом,
Или дарю я поздние цветы.

И мы с тобой несемся в вихре вальса
Навстречу счастью и своей судьбе.
Прости, что я немного задержался,
Пока дорогу отыскал к тебе.

Пусть не стихает эхо наших песен,
Мне так спокойно возле добрых глаз.
Медовый месяц, ах, медовый месяц,
Ты никогда не уходи от нас.

1965

«Матери, мы к вам несправедливы…»

Матери, мы к вам несправедливы.
Нам бы вашей нежности запас.
В редкие душевные приливы
Мы поспешно вспоминаем вас.

И однажды все-таки приедем,
Посидим за праздничным столом.
Долго будут матери соседям
О сынах рассказывать потом.

А сыны в делах больших и малых
Вновь забудут матерей своих
И слова, не сказанные мамам,
Вспоминают на могилах их.

1969

Царство берендея

Наклонилось к речке дерево
Так, что плавает листва.
Здравствуй, царство Берендеево,
Край лесного волшебства!

Помню я тебя весною,
И в жару, и в холода.
Пахнет небом и сосною
Беспокойная вода.

Осень щедро платит лету
Золотой валютой долг.
Дятлы счет ведут монетам —
И на счетах щелк да щелк.

А у речки Вертушинки
Так же весел синий взгляд.
В небе звезды,
как снежинки,
Всё летят – не долетят.

Скоро в царстве станет пусто,
Затаится в дебрях тишь…
Всё равно с тобой не грустно,
Даже если ты грустишь.

1961

«Уже декабрь…»

Уже декабрь…
И потому
Зима соскучилась по снегу.
Как я соскучился по смеху —
По твоему.

Безудержный, искристый, Смех от души!
Неистовый и чистый,
Снег, поспеши!

Морозами расколота,
Земля всё ждет его.
И мне, как полю,
Холодно
Без смеха твоего.

1966

Тишина

Я стал бояться тишины…
Когда иду я улицей ночной,
Мне кажется – я слышу чьи-то сны.
И тишина смыкается за мной.

Всё безмятежно, всё в плену покоя.
Вокруг меня – ни одного лица.
Я в тишину вхожу, как входят в горе,
Когда ему ни края, ни конца.

Когда оно вот так неотвратимо,
Как эта притаившаяся тишь.
И улица – как старая картина,
Где ничего почти не различишь.

Но я ее намеренно бужу,
Стучусь в асфальт я злыми каблуками.
Уснувшему беспечно этажу
Кидаю в стену крик свой,
Словно камень.

Чтоб кто-нибудь бы вышел на порог
Или хотя бы выругался, что ли…
Я в той ночи, как будто в чистом поле,
Где голос мой и страх мой одинок.

1964

Зависть

Мне непонятна злая зависть,
Когда любой чужой успех,
Тебя, по сути, не касаясь,
И гонит сон, и гасит смех.

О эти маленькие войны
И самолюбий, и обид!
И мы уже в поступках вольны,
Покуда совесть сладко спит.

И похвала уже – как ребус,
Где твой успех – скорей вина.
Ах, эта мелкая свирепость
Того смешного грызуна…

1966

«Живет отставной полковник…»

Живет отставной полковник
В квартире из трех комнат.
Живет не один – с женой,
Собакой и тишиной.

И всё у него заслуженно:
Пенсия и почет,
Голос в боях простуженный,
Шрамы наперечет.

А жизнь-то почти прошла.
И всё в этой жизни было…
Да вот жена подвела:
И сына не подарила,
И дочку не родила.

Живут старики вдвоем.
Писем не получают.
Детей своих не встречают.
Внучат не качают.
И дом их пустой печален,
Как осенью водоем.

1964

Дерево

Я подумал – стать бы деревом,
Чтобы весь свой долгий срок
Не жалеть о всем содеянном
И о том, чего не смог.

Не страдая, не завидуя,
Позабыв друзей своих,
Молча встану над обидами
И над радостями их.

Не грустя о днях потерянных,
Буду ждать иной судьбы…

Почему не стать мне деревом,
Коль в чести у нас дубы.

1964

Друзья

В комнате моей светло и пусто.
Но порой бывает тесно в ней
От воспоминаний, если грустно,
От друзей, когда еще грустней.

Дружба, вероятно, как транзистор,
Ловит на знакомой ей волне
Наши беды, радости и мысли,
Если с ними мы наедине.

И друзья без умысла приходят,
Как улыбка, дождик или сон.
В доме ничего не происходит,
Просто дом от всяких бед спасен.

Ничего я без друзей не значу,
Ни черта без них я не смогу.
И они не могут жить иначе,
Видно, тоже у меня в долгу.

1964

«Это как наваждение…»

Это как наваждение —
Голос твой и глаза.
Это как наводнение.
И уплыть мне нельзя.

Всё затоплено синью,
Синим взглядом твоим.
Посредине России
Мы с тобою стоим.

И весенние ветки
Над водой голубой
Словно добрые вехи
Нашей встречи с тобой.

Я смотрю виновато.
Я в одном виноват,
Что чужой мне была ты
Час иль вечность назад.

1968

«Зимний пир – таков в лесу обычай…»

Зимний пир – таков в лесу обычай —
Собирает много птичьих стай.
И плывет по лесу гомон птичий,
Словно за столом звенит хрусталь.

Собирая корм, синицы скачут,
На снегу расселись снегири,
Будто это расстелили скатерть,
Вышитую пламенем зари.

Через сук салфетку перекинув,
Над гостями клонится дубок.
Набросали птицы под осину
Кучу вилок – отпечатки ног.

Щедрый вечер им на третье подал
С медом рог…
Ты только посмотри:
Раскраснелись, словно от работы,
Сытые смешные снегири.

И, в густую хвою песни спрятав,
Засыпают птицы на суках…
А внизу стоят, как поварята,
Пни в огромных белых колпаках.

1963

«Смерть всегда преждевременна…»

Смерть всегда преждевременна…
И с годами сильней
В нас бессмертная, древняя
Зреет ненависть к ней.

Сколько ты бы ни прожил,
Что ни сделал бы ты —
Это всё станет прошлым
С подведеньем черты.

Сколько ты бы ни сделал,
Всё покажется мало —
От вакцины Пастера
До интеграла…

Сделать многое хочется,
Даже что-то в запас,
Чтобы жизнь, как пророчество,
Непременно сбылась.

1963

«Никогда не бередите ран…»

Никогда не бередите ран
Той любви, что вас не дождалась,
Что до вас слезами пролилась
И прошла, как утренний туман…

Будьте выше собственных обид,
Будьте выше ревности к былому.
Всё пройдет, и всё переболит,
Разнесет, как по ветру солому.

Просто очень поздно вы пришли,
Кто же знал, что вы придете поздно?
Не грустите по ушедшим веснам,
Доброте учитесь у Земли.

Но как важен этот ваш приход!
Пусть он был немного запоздалым,
Ничего нам не дается даром,
А любовь сомнения зачтет.

1966

Дочери

У нас одинаковые глаза,
Только твои сине́е.
У нас одинаковые глаза,
Только мои грустнее.
У нас одинаковые глаза.
И разные адреса.

И разные по утрам рассветы
В моем окне,
На твоем этаже.
И разные радости и секреты
В сердце твоем
И в моей душе.

Через беды,
Через разлуки
Провожает тебя мой страх.
Слышишь сердце?
Ты —
В этом стуке.
Видишь слезы?
Ты —
В тех слезах.

И приходят ко мне твои письма,
Как в горло приходит ком…
Словно ты на руках у меня повисла,
Прибежав из разлуки в дом.
– Здравствуй! —
Строчки прыгают вверх и вниз.
– Здравствуй!
И продолжается жизнь…

1966

Западные туристы

Приехали туристы из Германии.
Из Западной,
Где этот самый Бонн.
Их ждали,
Всё продумали заранее —
Экскурсии, купание и сон.

Их поселили в номерах с балконами,
Сперва оттуда выселив своих.
Мне показались очень уж знакомыми
Ухмылки немцев
И нахальство их.

Я слышу речь,
Пугавшую нас в детстве,
Когда она входила в города…
И никуда от памяти не деться,
От гнева не укрыться никуда!

Они горланят в ресторане гимны.
И эти гимны —
Словно вызов нам.
От пуль отцов их
Наши батьки гибли
Не для того, чтоб здесь
Наглеть сынам.

Я понимаю —
Мы гостеприимны
И для друзей распахиваем дом —
Ждем их вопросов,
Слушаем их гимны
И речи произносим за столом.
Но эти,
Что приехали из Бонна,
Скажу по правде —
Ненавистны мне.
И снова мне и яростно,
И больно,
И снова я как будто
На войне.

Они идут вдоль берега,
Гогочут…
Откормлены,
Чванливы
И горды.
А рядом море Черное грохочет, —
С родной земли смывает их следы.

1966

«Как руки у Вас красивы!..»

Как руки у Вас красивы!
Редкостной белизны.
С врагами они пугливы,
С друзьями они нежны.

Вы холите их любовно,
Меняете цвет ногтей.
А я почему-то вспомнил
Руки мамы моей.

Упрека я Вам не сделаю,
Вроде бы не ко дню.
Но руки те огрубелые
С Вашими не сравню.

Теперь они некрасивы,
А лишь, как земля, темны.
Красу они всю России
Отдали в дни войны.

Всё делали – не просили
Ни платы и ни наград.
Как руки у Вас красивы!
Как руки мамы дрожат…

1965

«Грустит ночами старый дом…»

Грустит ночами старый дом.
В нем поселились мрак да ветер.
А дому снится на рассвете
Всё чей-то шепот под окном.

Он просыпается, волнуясь,
И, затаив дыханье, ждет,
Что кто-то дверь его резную
С привычным шумом распахнет.

Но тихо всё. Во мраке комнат
Ткут паутину пауки,
Да половицы смутно помнят
Еще недавние шаги.

Покинут дом весельем детским,
Теплом хозяев и гостей.
И никуда ему не деться
От трудной памяти своей.

1966

Торжокские золотошвеи

Смотрела крепостная мастерица
На вышитую родину свою…
То ль серебро,
то ль золото искрится,
То ли струятся слезы по шитью.

И лишь ночами вспоминала грустно,
Как бьется лебедь в лапах у орла…
Откуда же пришло твое искусство?
Чьим колдовством помечена игла?

А было так:
проснувшись на печи,
Крестьянка вдруг почувствовала
Солнце,
Когда сквозь потемневшее оконце
Пробились к ней весенние лучи.
Как нити золотые,
всю избу
Они прошили радостным узором.
Она смотрела воскрешенным взором
И утро принимала за судьбу.
Всё в ней дрожало,
волновалось,
млело.
И белый свет —
как россыпи огней.
Она к оконцу оглушенно села…
И вот тогда
пришло искусство к ней.
Пришло от Солнца,
от надежд —
оттуда,
Где ничего нет ближе красоты.
Она в иголку вдела это чудо,
Ниспосланное небом с высоты.

И не было прекраснее товара
На ярмарках заморских, чем ее.
Она надежду людям вышивала,
И горе,
и отчаянье свое.

1966

Иронические стихи

Поэта решили сделать начальством,
А он считает это несчастьем.

И происходят странные превращенья:
Те, кто при встречах кивал едва,
Теперь – как пальто – подают слова.
Здороваются, словно просят прощенья.

Поэт не привык
К этим льстивым поклонам,
К фальшивым взглядам
Полувлюбленным.

Он остается во всем поэтом
И еще чудаком при этом.
Прежним товарищем для друзей,
Чернорабочим для музы своей.

И добрая слава о нем в народе,
А он продолжает свое твердить:
«Должность приходит и уходит —
Поэзии некуда уходить…»

1969

Березы

Березы в ночи – как улыбки…
Вот так улыбается Русь
Сквозь беды свои и ошибки,
Сквозь майские грозы и грусть.

Березы – как давние даты,
Что всё еще в сердце остры.
Похожи на русских солдаток
Березы военной поры.

Светлы, величавы и строги,
С Россией сроднившись судьбой,
Стояли у каждой дороги,
Солдат провожая на бой.

Бежали за поездом следом,
В снегу утопая по грудь…
Зимою бежали и летом,
И был нескончаем их путь.

Собой партизан укрывали,
Плечом подпирали жилье,
Бойцам на коротком привале
Тепло отдавали свое.

Березы – разлуки и встречи,
Печаль над безмолвием трав…
Люблю ваши сильные плечи
И тихий приветливый нрав.

Березы, березы России —
Вы всё вместе с нами прошли.
И нету конца вашей силе,
Идущей от русской земли.

1965

О самом главном

Самое горькое на свете состояние —
Одиночество.
Самое длинное на Земле расстояние
То, которое одолеть не хочется.

Самые злые на свете слова:
«Я тебя не люблю…»
Самое страшное —
Если ложь права,
А надежда равна нулю.
Самое трудное —
Ожиданье конца
Любви.

Ты ушла,
Как улыбка с лица,
И сердце
Считает
Шаги
Твои…

И все-таки я хочу
Самого страшного,
Самого неистового,
Хочу!
Пусть мне будет беда вчерашняя
И счастье завтрашнее по плечу.

Я хочу и болей, и радостей,
Я хочу свою жизнь прожить
Не вполсердца, не труся, не крадучись.
Я взахлеб ее стану пить.

Я хочу ее полной мерой —
В руки, в сердце, в глаза и в сны…
Всю – с доверием и с изменой,
Всю – от крика до тишины.

1964

Мой хлеб

Тверской областной библиотеке имени A. M. Горького

Я с книгой породнился в дни войны.
О, как же было то родство печально!
Стянув потуже батькины штаны,
Я убегал от голода
В читальню.

Читальня помещалась в старом доме.
В ту пору был он вечерами слеп…
Знакомая усталая мадонна
Снимала с полки книгу,
Словно хлеб.

И подавала мне ее с улыбкой.
И, видно, этим счастлива была.
А я настороженною улиткой
Прилаживался к краешку стола.

И серый зал
С печальными огнями
Вмиг уплывал…
И всё казалось сном.
Хотя мне книги хлеб не заменяли,
Но помогали забывать о нем.

Мне встречи те
Запомнятся надолго…
И нынче —
В дни успехов иль невзгод —
Я снова здесь,
И юная мадонна
Насущный хлеб
Мне с полки подает.

1965

Музыка

Послушайте симфонию весны.
Войдите в сад,
Когда он расцветает,
Где яблони,
Одетые цветами,
В задумчивость свою погружены.

Прислушайтесь…
Вот начинают скрипки
На мягких удивительных тонах.
О, как они загадочны и зыбки,
Те звуки,
Что рождаются в цветах!

А скрипачи…
Вон сколько их!
Взгляните…
Они смычками зачертили сад.
Мелодии, как золотые нити,
Над крыльями пчелиными дрожат.

Здесь всё поет…
И ветви, словно флейты,
Неистово пронзают синеву…

Вы над моей фантазией не смейтесь.
Хотите, я вам«ля мажор» сорву?

1964

«О благородство одиноких женщин!..»

О благородство одиноких женщин!
Как трудно женщиною быть.
Как часто надо через столько трещин
В своей судьбе переступить…

Всё ставят женщине в вину:
Любовь,
Когда она промчится,
Когда с печалью обручится,
Оставив надолго одну,
В воспоминанья погребенной…

А люди уж спешат на суд —
И всё – от клятв и до ребенка —
Словами злыми назовут.

И пусть…
Зато она любила…
Где знать им, как она любила!
Как целовала – аж в глазах рябило,
Как встреч ждала,
Как на свиданья шла…

О, где им знать, как счастлива была!

Пускай теперь ей вспомнят все пророчества.
(Да, осторожность, ты всегда права…)
Пускай ее пугают одиночеством.
А женщина целует ручки дочери
И шепчет вновь счастливые слова.

1963

Раздумье

Я подумал:
«Мне тридцать пять».
И, ей-богу, мне стало страшно.
Жизнь бы заново всю начать,
Возвратиться бы в день вчерашний!

Много там у меня долгов —
Неоконченных дел и песен.
Был я празден и бестолков,
Слишком в юности куролесил.

Я в те годы не мог понять,
Как ответственна в жизни юность.
И приходится в тридцать пять
За нее вершить
и думать.

1963

Вдова

Женщину с печальными волосами
Цвета декабрьской вьюги
Я сажаю в веселые сани
И дыханьем ей грею руки.

Женщина —
Одиночество вдовье…
Но о том я тебя не спрашиваю,
Как живется тебе с любовью,
Если радость она —
Вчерашняя.

Если вся она – безнадежность,
Нетерпенье того,
Что минуло,
Если вся она – невозможность
Смеха,
Взгляда,
Голоса милого.

Кто был муж твой?
Ученый-атомщик?
Или летчик?
В то утро раннее
Он ушел от тебя еще затемно
И вернулся воспоминанием.

1963

Черный лед

* * *

Сын Дима. Последняя фотография. 1996 год

Памяти сына

«Что же ты, сын, наделал?..»

Что же ты, сын, наделал?
Что же ты натворил?
Ангел твой, будто демон,
Даже не поднял крыл.

Даже не попытался
Предотвратить беду.
Где он там прохлаждался
В райском своем саду?

Господи, Ты прости мне
Горькую эту речь.
Что ж не помог ты Диме
Жизнь свою уберечь?

Чем я Тебя прогневал,
Если в потоке зла
Эта немилость Неба
Душу мою сожгла?

29 августа 1996 года – День гибели сына.

«Душа моя…»

Душа моя —
Как тонущая лодка.
Вычерпываю боль,
А боль не убывает.
Наверное, со всеми так бывает,
Когда в судьбу нежданно
Входит смерть.

«Я живу вне пространства…»

Я живу вне пространства.
Вне времени, вне адресов.
Я живу в бесконечности
Горя и боли.
Потому и не слышу родных голосов,
Вызволяющих душу мою из неволи.

Я пока эту боль побороть не могу
И, наверно, уже никогда не сумею.
Как пустынно теперь на моем берегу,
Навсегда разлученному с жизнью твоею.

«Он тебе напоследок признался в любви…»

Он тебе напоследок признался в любви.
Не словами, не взглядом,
А пулей шальною.
С этой жуткой минуты
Все будни твои
Поплывут по душе бесконечной виною.

Он обидой своей зарядил пистолет.
Ты не знала, что слово страшней пистолета.
И оно сорвалось…
И прощения нет.
И прощенья не будет на многие лета.

А в душе моей все еще горько звучит
Эхо выстрела,
Что прозвучал в вашем доме.
И я слышу, как внук мой
Негромко кричит,
Сиротливо к глазам прижимая ладони.

«Я живу, как в тяжелом сне…»

Я живу, как в тяжелом сне.
Вот очнусь, будет всё иначе.
И вернется та жизнь ко мне,
Где тебя я с восторгом нянчил.

А когда ты чуть-чуть подрос,
Я придумывал на ночь сказки,
Чтобы слаще тебе спалось
От веселой отцовской ласки.

Помню первое сентября —
Школьный двор, твой огромный ранец.
Было внове всё для тебя,
Мой растерянный «новобранец».

Годы шли… И уже твой сын
Пошагал в ту же школу с нами.
Так и дожил я до седин,
Не догадываясь о драме.

Ты не очень-то был открыт.
Потому в те крутые годы
Я не спас тебя от обид
И, наверно, любви недо́дал.

«Когда в сердцах нажал ты на курок…»

Когда в сердцах нажал ты на курок,
Быть может, тут же пожалел об этом.
Но было поздно…
Черным пистолетом
Уже владел неумолимый рок.

Тем выстрелом я тоже был убит.
Хотя живу
И, словно старый аист,
К высотам давним
Всё взлететь пытаюсь,
Где жизнь твоя не ведала обид.
А здесь цветами убрана земля.
С портрета смотришь ты
Печальным взглядом.
Придет мой день —
Я в землю лягу рядом.
И лишь тогда
Отпустит боль меня.

«Как же я не почувствовал…»

Как же я не почувствовал,
Не уловил,
Что душа твоя медленно
Падала в пропасть.
Что в тебе не осталось
Ни веры, ни сил…
Лишь обида осталась
Да детская робость.

И в последние дни
Своей горькой любви,
Когда ты уходил в себя,
Словно в подполье,
Ты воздвиг себе храм
На грядущей крови,
Символический храм
Из надежды и боли.

Но молитвы твои
Не дошли до Небес.
Не услышало их
Равнодушное сердце.
Чтоб всё разом решить,
Ты навеки исчез,
Ничего не нашел ты
Надежнее смерти.

«Прости меня, что в тот безумный миг…»

Прости меня, что в тот безумный миг
Я не был рядом, не вмешался круто.
И с ночи той мой запоздалый крик
Во мне не затихал ни на минуту.

Я пережил тебя на сорок лет.
Зачем… Как это всё несправедливо.
Я плачу и смотрю на твой портрет.
На тот портрет, где ты такой счастливый.

«Вновь без тебя здесь началась весна…»

Вновь без тебя здесь началась весна.
Всё без тебя теперь на этом свете,
И пенье птиц, и легкий взмах весла,
И тихая рыбалка на рассвете.

Печален сад, где рухнул твой шалаш.
И старый домик, возведенный дедом,
Стал одинок, как и родной пейзаж,
Что оживал с твоим веселым детством.

Последний раз мы были здесь с тобой,
Когда уже за речкой жито жали.
Вбежали ели на обрыв крутой,
Которые с Мариной вы сажали.

«О, как я счастлив был и горд…»

О, как я счастлив был и горд —
Судьба мне подарила сына…

Сегодня исполнился год,
Как ты эту землю покинул.
В какой из космических сфер
Душа твоя тихо блуждает?
А жизнь – лишь обидный пример,
Что зло на земле побеждает.
Тебе еще жить бы да жить,
В походы ходить и на танцы.
И дружбой в беде дорожить.
И сына растить.
И влюбляться.

Устав от семейных невзгод,
Сказал ты в разгар своих тягот:
– Не очень в любви мне везет…
Так пусть повезет ей хотя бы.

«Остались фотографии…»

Остались фотографии.
Кассета.
Два-три письма.
И больше ничего.
Последний день
Безжалостного лета.
Стою у гроба сына своего.

Смотрю сквозь слезы.
Не могу смириться,
Что это правда,
А не страшный сон.
Ему хватило мужества решиться
Уйти,
Когда он был так искренне влюблен.

И не простив и не успев проститься,
Из жизни, как из дома, вышел он.
И кажется – его душа, как птица,
Влетает слепо в колокольный звон.

«Когда луна свой занимает пост…»

Когда луна свой занимает пост
И тишина весь Божий мир объемлет,
Я чувствую, как под присмотром звезд
Душа твоя торопится на землю.
А сын твой спит и ничего не знает,
Что дух отца над ним всю ночь парит,
Надеясь, что судьба его земная
Твоих обид и бед не повторит…

Я чувствую, что где-то близко ты,
Далеким взором смотришь из былого.
Но не постичь твоей мне высоты,
Как и тебе не слышать это слово.

«Я даже подумать не мог…»

Я даже подумать не мог,
Когда был намного моложе,
Что будет печальным итог,
Хотя еще рано итожить.

Но ты всё решил за меня
И смертью своей опрокинул
Всю жизнь мою – с первого дня
До дня, когда ты нас покинул.

И боль эта вечно со мной…
Гадаю, бессонницей мучась:
Что значил тот выстрел ночной?
Случайность?
Иль горькая участь?

Я так без тебя одинок!
И дом твой навеки печален.
Подвел ты двум жизням итог.
Одна была в самом начале.

«Каждый день я помню о тебе…»

Каждый день я помню о тебе.
С каждым днем всё на душе тоскливей.
Помню, в том далеком декабре
Над Москвою разразился ливень.
Боже мой, ты был еще так мал!
Тяжело, когда болеют дети…
Может, нас Господь предупреждал,
Что слезами жизнь твою пометил.

Ты не плакал – не хватало сил.
Плакал я
Сквозь боль твою и муки.
Бога я отчаянно просил,
Чтобы он не допустил разлуки.

В тот декабрь тебя спасла любовь.
Мальчик мой – единственный на свете.
Помню всё…
Переживаю вновь,
Что слезами Бог
Твой путь отметил.

«Я молюсь о тебе в Иудейской стране…»

Я молюсь о тебе в Иудейской стране.
Я молюсь за тебя на земле Иисуса.
Но от этих молитв
Только горестней мне,
Не сниму я с души
Непосильного груза.

Я в одном виноват —
Что в тяжелые дни,
Когда ты в моем слове
И в дружбе нуждался,
Твоя жизнь для меня
Оказалась в тени
И понять ее издали
Я не пытался.

Мне казалось,
Что всё образуется вновь,
Как уже не однажды бывало с любовью.
Я иду за тобою в ту страшную ночь…
И склонилась звезда к твоему изголовью.

«На Святую землю опустилась ночь…»

На Святую землю опустилась ночь.
Небо звезды уронило в город.
Я услышал голос:
– Чем тебе помочь?
Ты уже не так силен и молод. —

Я ответил:
– Мне помочь нельзя.
Оборвались все дороги к сыну.
И, когда меня возьмет земля,
Я без грусти этот мир покину.

Не могу я без его любви.
Он всю жизнь мою собою занял. —
Тот же голос мне сказал:
– Живи… —
Принял я и это наказанье.

«Мне Героя Соцтруда…»

Мне Героя Соцтруда
Вождь не вешал.
Но взошла моя звезда
В небе вешнем.

Дали имя ей мое
И фамилью.
Жизнь промчалась без нее
Звездной пылью.

И нисходит к нам, дрожа,
Ливень света.
Может, Димина душа
Рядом где-то…

Обласкай ее теплом
В райских кущах…
Мы расстались с ней в былом
И в грядущем.
И, когда настанет час
Новой встречи,
Пусть Звезда проводит нас
В Вечность.

«Не знаю, встретимся ли мы…»

Не знаю, встретимся ли мы
За той таинственной чертой,
Где нет ни лета, ни зимы,
Где ты навеки молодой.

А может, нету ничего,
А только ужас пустоты?
И ожиданья моего,
Увы, принять не сможешь ты?

Нет ничего…
Лишь горький след
Да память в сердце.
И гранит,
Где жизнь твоя под ним лежит.
И продолжения ей нет
Ни в небесах, ни в миражах,
Что душу бередят мою.
И боль, она – грядущий прах.
И я уже вблизи стою.

«Несправедливо мир устроен…»

Несправедливо мир устроен:
Он то жесток, то суетлив.
И так мне не везло порою!
Но ты был жив…

Решив уехать из России
В край Откровений и олив,
Я знал: замучит ностальгия.
Но ты был жив…
Но ты был жив,
И мне казалось,
Я слышу голос твой: «Держись…»
А год иль два – такая малость,
Когда была в запасе жизнь.

Но ты не знал, и я не думал,
Что рано кончится запас.
И, как пылинку, ветер сдунул
Надежду, что роднила нас.

И жизнь моя осталась в прошлом,
Где мы с тобой наедине…
И не в Кабуле, и не в Грозном —
Погиб ты в собственной войне.

И, проиграв ценою жизни
И победив ценой любви,
Ты был, наверно, Богом призван
На все сражения свои.

«Как много нас – людей одной судьбы…»

Как много нас – людей одной судьбы.
Одной беды…
Мы все похожи взглядом.
Я узнаю среди любой толпы
Тех,
С кем в несчастье
Мне стоять бы рядом.

К твоей могиле ходит чья-то мать.
Она, как я, похоронила сына.
Наверно, в одиночку ей страдать
Уже невыносимо.

Но я ничем помочь ей не могу,
Как и она ничем мне не поможет.
Стоим мы на нездешнем берегу,
На двух печальных призраков похожи.

«Как меня тревожила в тебе…»

Как меня тревожила в тебе
Эта обнаженная ранимость!
Потому, наверно, и не вынес
Горьких перемен в своей судьбе.

Ты хотел забыть всё – и не смог.
Всё простить, чтобы вернуть былое.
Вас всего-то в жизни было трое:
Ты, она и сын.
Еще – курок…

«Надо мне с тобой поговорить…»

Надо мне с тобой поговорить,
Многое сказать мы не успели.
И откуда в юных эта прыть?
Вы хотите сразу быть у цели.

Ну а если на пути стена
Или ложь в неодолимом чине —
К сердцу подступает слабина…
Впрочем, это не твоя вина.
Это мы вас жить не научили.

«Я думал, на Святой земле…»

Я думал, на Святой земле
Я легче боль свою осилю.
Но сердце просится в Россию,
И так здесь одиноко мне!

Перед глазами – твой портрет
Своим молчанием нас судит.
В Святой земле покоя нет…
И на родной его не будет.

«Я возвращаюсь из поездок…»

Я возвращаюсь из поездок
В пустоту.
Хотя есть дом.
И дочери, и внуки…
Но я живу в тисках
Такой разлуки,
Что ей любую гибель
Предпочту.

«Перебираю в памяти те дни…»

Перебираю в памяти те дни,
Когда ушла любовь
И ты был на пределе.
При встрече я сказал:
– Повремени.
Всё обойдется.
Что ты, в самом деле…
– Вот только жаль —
Потеряны года. —
Ты мне ответил непривычно резко.

О, если б только мог я знать тогда,
Что нас ждала последняя поездка.
Мы собрались Андрюшку повидать.
В то утро птицам безмятежно пелось.
Кругом была такая благодать,
Что говорить о грустном не хотелось.

Вы оба были счастливы в тот день.
И, сына посадив себе на плечи,
Вы с ним ушли в березовую тень.
Я вдруг поверил – сын тебя излечит.
Но, видно, сердце выбилось из сил,
Хотя и не показывал ты вида.
Ты ничего у жизни не просил,
Всё заслонила горькая обида.
Мы долго после ехали домой
И слов необходимых не искали.
Но я тогда подумал – «Боже мой,
Как сын мой одинок и неприкаян».

«Не ропщу…»

Не ропщу.
Ничего мне нельзя изменить.
Невозможно ничто возвратить
Из былого.
Прервалась эта еле заметная нить,
На которой держалось отцовское слово.

«Днем и ночью я тебя зову…»

Днем и ночью я тебя зову.
Суеверно думаю о встрече.
Я не знаю – для чего живу,
Если жизнь порой заполнить нечем.

Всё я жду, что ты приснишься мне.
Скажешь то, что не успел при жизни.
И, быть может, только в горьком сне
Я пойму нелепость этой тризны.

«В то утро загорелась наша дача…»

В то утро загорелась наша дача.
Я был в отъезде
И приехал днем.
А ты стоял поодаль, чуть не плача,
Впервые страшно встретившись с огнем.

Мы схоронили близ крыльца собаку.
Вы с ней дружили и росли вдвоем.
Впервые в жизни
Ты так долго плакал,
Что позабыл я про сгоревший дом.
И лишь в машине, успокоясь малость,
Ты рассказал, как прыгал из окна
И как матрас все вытащить пытались,
Чтоб мама прыгнуть на него смогла.

Тринадцать лет тебе в ту пору было.
Тринадцать – несчастливое число.
Через тринадцать лет тебя убило
Любовью притворившееся зло.

«Третий год я на Святой земле…»

Третий год я на Святой земле.
Третий год покой твой непробуден.
Я всё жду, что ты приснишься мне, —
Встреч иных у нас уже не будет.

Я всё жду, что ты приснишься мне.
И когда Господь окажет милость, —
Я узнаю, что в ту ночь случилось,
Лишь бы нам побыть наедине.

Тайну смерти знаешь ты один.
Тайна жизни – тайной и осталась.
Ты меня не провожаешь в старость —
Я тебя в разлуку проводил.

«Как я хотел бы в прошлое вернуться…»

Как я хотел бы в прошлое вернуться,
Проснуться вдруг
От раннего звонка.
Услышав голос сына,
Улыбнуться.
Поговорить…
Потом сказать – «Пока».
Не зная,
Что дорога коротка.

«Мне очень тебя не хватает…»

Мне очень тебя не хватает,
Но слышится голос в тиши.
И мысли мои улетают
На поиски бедной души.

Я вновь суеверно пытаюсь
Почувствовать в холоде звезд,
Что где-то там прячется аист,
Который мне сына принес.

«Сегодня ты приснился мне…»

Сегодня ты приснился мне.
И крикнул весело – «Есть повод…»
О, Господи! Хотя б во сне
Тебя увидел я живого.

Тебя увидел я таким,
Каким ты был на самом деле.
Любил футбол… Ходил в «Пекин»,
Где вы с ребятами «гудели».

Любил ты сына и жену,
Возил их в августе на Каспий.
И далеко бросал блесну,
И не любил ни ссор, ни распрей.

Ты был романтиком во всем.
Не жаловал житейских тягот.
И жизнь крутилась колесом.
И ты в нее был шумно втянут.
Красив, улыбчив и остер,
Ты был душой любых компаний.
И мог разжечь в грозу костер,
И дать взаймы, и правдой ранить.

Сегодня ты приснился мне.
И на какое-то мгновенье
Остались мы наедине…
И вдруг растаяло виденье.

«Я в память собираю по крупицам…»

Я в память собираю по крупицам
Подробности всех наших прошлых встреч.
Пускай в стихах твоя судьба продлится,
Коль жизнь тебе я не сумел сберечь.

Мы никогда не встретимся с тобою,
Мир рухнул вдруг на горьком рубеже.
И каждый день во мне наполнен болью,
И дней иных я не дождусь уже.

Но, может быть, кому-нибудь поможет
Страданьем напоенная строка.
И чей-то сын почувствует, быть может,
Что мать к нему уже не так строга.

И что отец теперь не сильно занят,
И время есть сходить в кино вдвоем…

Как часто наше невниманье ранит,
Как поздно это мы осознаем.

«Пятый год как нет тебя со мною…»

Пятый год как нет тебя со мною.
Только начал жить —
Уже итог.
Видно, суждено так…
А с судьбою
Безнадежны компромисс и торг.
Принимаю жизнь, как наказанье,
Как неискупленную вину…
Ни молитвами и ни слезами
Я былое наше не верну.

И чем больше времени проходит,
Тем необъяснимей твой уход…

Ничего вокруг не происходит.
Ничего не происходит – пятый год.

Строфы

* * *

* * *

У меня от хамства нет защиты.
И на этот раз оно сильней.
А душа немеет от обиды.
Неуютно в этом мире ей.

* * *

Лишь рядом со смертью
Вдруг сердце пронзит
Забытое чувство вины
Перед теми,
С кем делишь привычно
Судьбу или быт
К кому привыкаешь,
Как к собственной тени.

* * *

Одни по воротам целят.
Другие играют в пас.
Неважно, как нас оценят.
Важней – чем вспомянут нас.

* * *

У нас в России власть не любят,
Быть может, не за что любить.
Но лишь от власти той пригубят
И всё готовы ей простить.

* * *

Вновь по небу скатилась звезда.
Грустно видеть,
Как падают звезды.
Провожаю друзей
В никуда.
В непришедшие зимы и весны.

Провожаю друзей в никуда.
Слава Богу, что ты молода.

* * *

Я заново жизнь проживу,
Уйдя в твои юные годы.
Забуду знакомые коды.
И старые письма порву.
А память – как белый листок, —
Где имя твое заструится.
Исчезнут прекрасные лица.
И станет началом итог.

* * *

Должен я признаться честно,
Что, вернувшись в край родной,
Не нашел себе я места
В этой жизни сволочной.

Все посты позанимали,
Только я забыт, увы.
А над миром светят «мани»
Цвета утренней листвы.

* * *

Мы Богом забыты, судимы людьми
За то, что свернули с дороги любви.
И, словно хамсин[2] в Мевассерете[3],
Сжигаем в себе милосердие.

И я перед прошлым прощенья прошу,
У тех, чья судьба исковеркана.
И словом, как чаркой, их всех обношу.
Да только прощать меня некому.

* * *

Близость познаешь на расстоянье,
Чтоб, вернувшись, бережней беречь.
Я грустил о ней при расставанье
И дивился после наших встреч.

И всегда была разлука трудной.
Жил я так, теряя суткам счет,
Как река, что скована запрудой,
Нетерпеньем трепетным живет.

* * *

«Добро должно быть с кулаками», —
Из древних кто-то утверждал.
А в кулаке зажатый камень
Меж тем своей минуты ждал.

И мне всегда мешала малость
Поверить в эту благодать:
Да, кулаки – они остались.
Добра вот только не видать.

* * *

Чтобы сердце минувшим не ранить
И не жечь его поздним огнем,
Не будите уснувшую память,
А живите сегодняшним днем.

Вас судьба одарила любовью,
Осенила волшебным крылом?
Не гадайте, что ждет вас обоих,
А живите сегодняшним днем.

* * *

Жизнь нуждается в милосердии…
Милосердием мы бедны.
Кто-то злобствует, кто-то сердится,
Кто-то снова в тисках беды.

Жизнь нуждается в сострадании…
Наши души – как топоры…
Слишком многих мы словом ранили,
Позабыв, что слова остры.

* * *

Берегите здоровье друг друга.
У Природы мы – малая часть.
Вы кому-то ответили грубо —
Чью-то жизнь сократили сейчас.

* * *

Зову друзей, которых я забыл,
Кого в гордыне оттеснил в былое.
Растратив в суете и ум, и пыл,
Вхожу в свою разрушенную Трою.

* * *

Отходит от перрона поезд,
Как будто от души моей.
И кто-то смотрит, успокоясь,
На колыхание огней.
А кто-то им вдогонку плачет,
И, видно, боль его права.
И ничего уже не значат
В окне беззвучные слова.

* * *

В этом имени столько нежности,
И простора, и синевы,
Молодой озорной безгрешности,
Не боящейся злой молвы.
Над землей пролетают птицы —
Это имя твое струится.
Это имя твое несется
Из-под ласкового крыла.
Это девушка из колодца
Синевой его пролила.

* * *

Мы молодость в себе хороним,
Уж раз тому пришла пора.
И мысли горестные гоним,
И говорим ей – «Будь добра!
Как с нами доброю бывала,
Будь доброй с юностью чужой.
И все, что нам не додавала,
Отдай за нас, отдай с лихвой».

* * *

Неповторим тот вечный миг,
Когда рождаются слова.
Когда они в долинах книг
Не обрели еще права,
Вдали от брани и похвал
Они творят свой суд:
То поражают наповал,
То к небу вознесут.

* * *

У меня красивая жена.
Да еще к тому же молодая.
Если в настроении она, —
Я покой душевный обретаю.

А когда она раздражена,
Что-то ей не сделали в угоду, —
Всем п-ц… И мне тогда хана,
И всему еврейскому народу.

Иерусалим

* * *

Люблю я людей смелых,
Искренних, как гроза.
Если уж накипело, —
То прямо в глаза.
Сказанное услышится.
Лишь бы не для красы.
И так легко дышится
После грозы.

* * *

Когда-нибудь ты все-таки устанешь
От наших одиночеств и разлук.
И скажешь мне об этом.
Не обманешь.
И оба мы почувствуем испуг.
Последнюю улыбку мне подаришь.
Прощальными слезами обожжешь.
И ни к кому
Ты от меня уйдешь.

* * *

Мамы, постаревшие до времени,
Верят, что вернутся сыновья.
Жены их, сиротами беременны,
То боятся правды, то вранья.

* * *

Медуз на берег вынесла волна,
И не вернулась больше к ним она.

Они, как линзы, на песке лежат,
И капли солнца на стекле дрожат.

Прошло всего каких-то полчаса —
И высохла последняя слеза.

* * *

Печальней и обиднее всего,
Когда лукавит друг —
Искусно или грубо…

И маленькая выгода его
Ему дороже искренности друга.

* * *

В тот год сентябрь был так красив!
И ты в него легко вписалась.
Твоя печаль листвы касалась.
Как птиц касались облака…

* * *

Твое весеннее имя
На русский непереводимо.
Оно на твоем языке
Звучит, как вода в роднике.
А на моем оно —
Как в хрустале вино.

* * *

Живу то будущим, то прошлым,
Воспоминаньем и мольбой.
Я без тебя сто жизней прожил
И лишь мгновенье был с тобой.

* * *

Поделила судьба нашу жизнь на две части.
Мы с тобою вошли в заколдованный круг.
Небольшая ее половина – для счастья.
Остальная вся жизнь для разлук.

* * *

Я караулю сон твой по ночам.
Боюсь, чтобы моя бессонница
Не подступила и к твоим очам,
Когда душа и тело тихо ссорятся.

* * *

Мы должны, наверно, быть терпимей
Ко всему, что окружает нас.
Наша память,
словно мудрый Пимен,
Жизнь свою опишет без прикрас.

* * *

Не уходи из этих встреч —
Из счастья и забот.
Уж если нам их не беречь,
То кто их сбережет?

* * *

Нас разлучило с мамой утро…
Ее я обнял у дверей.
Взрослея, все мы почему-то
Стыдимся нежности своей.

* * *

Погибшие святые имена
К нам возвращаются из тьмы.
Как поднимают корабли со дна,
Так с именами поднимались мы.

* * *

Страна моя вроде общаги,
Где правит чудовищный быт.
Но весело подняты флаги
Над миром невзгод и обид.

* * *

Мы порою живем так нелепо,
Будто вечность в запасе у нас.
Оглянитесь —
Кончается лето,
Чей-то вечер навеки угас.

* * *

Богачам у нас теперь почет.
Нет авторитета выше денег.
Жизнь «крутых» размеренно течет —
Без стыда, без боли и сомнений.

Под рукой счета, престижные посты,
Визы в паспортах – на всякий случай…
Кажется им с этой высоты
Вся Россия муравьиной кучей.

* * *

Мне предки не оставили в наследство —
Спасибо им! – ни зависти, ни зла.
А ты себе вновь не находишь места,
Поскольку слава в чей-то дом зашла.

И с этим вряд ли что поделаешь:
Характер, гены… Жизнь среди обид.
И называй ее хоть трижды «белою»,
Но зависть снова душу очернит.

* * *

Деревья умирают раз в году,
Чтобы весною заново воскреснуть
Я улицей березовой иду,
Как среди белых памятников лесу.

* * *

Мы пришли в этот мир
На короткое время.
По сравнению с вечностью —
Просто на миг.
Чья-то жизнь знала песню,
Атаку и стремя.
Против славы ее
Нет у смерти улик.

* * *

И гений трижды может быть ничтожен:
Когда он дружбу выгодой итожит,
Когда вослед своей любви былой
Он посмеется,
Словно шутке злой.
И в третий раз
Всего ничтожней он,
Когда забудет,
Где он был рожден.

* * *

Помню, птица упала в пруд…
И круги от предсмертной дрожи
По душе всё моей идут,
Словно ты с этой птицей схожа.

* * *

Я тебя разбудил
Слишком поздним звонком.
Ты бежишь к моему голосу
Босиком.
И я чувствую,
Как ты сейчас горяча.
И я вижу —
Рубашка сползает с плеча.

* * *

Потеряны от прошлого ключи,
И наша жизнь, увы, лишилась таинств.
Прислушиваясь к памяти в ночи,
Восстановить минувшее пытаюсь.

Наверно, стала ты совсем другой,
Давным-давно,
но стала ты иною…
И над твоей забытою строкой
Я чувствую тебя
своей виною.

* * *

НТР уничтожает нравственность.
Техника заполонила быт.
Мы учились над природой властвовать —
И во власти потеряли стыд.

* * *

Я мысленно читаю книгу ту,
Где наша встреча набрана петитом.
Неужто к этим дням полузабытым
Ничто меня не может возвратить?

* * *

Ты меня простишь, когда меня не будет.
Простишь за все, что отчуждало нас.
И час прощенья будет так же труден,
Как горек будет расставанья час.

* * *

Поэзия – рискованный полет…
Что страховаться полотном газетным?
А если падать – так на черный лед,
Как это и положено поэтам.

* * *

Наша жизнь немного стоит,
Потому и коротка.
Вся Россия тяжко стонет
В стыдной роли бедняка.

Наша жизнь немного стоит,
Как недорог честный труд.
Нас то гимна удостоят.
То в заложники берут.

* * *

Первая красавица России
На портрете дивно хороша.
Только в жизни все-таки красивей:
Не открылась Мастеру душа.

* * *

Рано нас покидают дети
И отсрочек нам не дают…
Им дороже костры да ветер,
Чем родной уют.

Пусть уходят, куда им хочется —
Строить, странствовать…
В добрый путь!
Пусть уходят из дома отчего,
Оставаясь в сердцах у нас.

* * *

Я с женщинами спорить не могу.
Не потому, что всё переиначат,
А потому, что лошадь на скаку
Не стоит останавливать, —
Пусть скачет.

* * *

И с легкостью нежданной иногда
Наносим мы обиды близким людям.
И как потом бывает труден
Путь от ошибок до стыда!

* * *

Я к этой жизни непричастен.
В ней правит бал одно жулье.
Я к этой жизни непричастен.
И совесть – алиби мое.

* * *

Прихожу в твой опустевший дом
И виденье отогнать пытаюсь…
Ты стоишь, как одинокий аист,
Над своим разрушенным гнездом.

* * *

Тридцать лет – и много, и немного.
Много, если только начат путь.
Мало, если пройдена дорога
И уже пора передохнуть.

* * *

Я тебе возле луз подставляю шары.
Сам я эти подставки не бью.
И неравенство нашей случайной игры
Мне напомнило дружбу твою.

* * *

Нам Эйнштейн всё объяснил толково;
Что не абсолютен результат.
И порою вежливое слово
Много хуже, чем привычный мат.

* * *

Мы скаковые лошади азарта,
На нас еще немало ставят карт.
И, может быть,
Мы тяжко рухнем завтра.
Но это завтра…

А сейчас азарт.

* * *

Вернисажи осени грустны,
Несмотря на одержимость красок.
И в стриптизе ежатся кусты,
И деревья без зеленых масок.

Как я эти времена люблю!
Дождь шуршит, кружатся тихо листья.
И художник снова бескорыстен,
Неподвластен моде и рублю.

* * *

Несправедливо этот мир устроен,
Коль гибнут наши дети и друзья.
Как тяжело нам хоронить героев!
Невинной кровью полита земля.

Позор войны… Его ничем не смыть
И не сокрыть от нас верховной ложью.
А суд народа – это кара Божья,
Он не позволит ничего простить.

* * *

Вновь тебе чего-то нужно…
Без твоих звонков – ни дня.
Иждивенческая дружба
Навалилась на меня.

Я от просьб твоих не прячусь,
И, уже опав с лица,
Я забью и этот мячик…
Только матчу нет конца.

* * *

Белый цвет,
Он многих красок стоит —
Первый снег и майские сады…
Ты не расстаешься с красотою,
Хоть виски, как этот снег, седы.

* * *

Уезжают мои земляки.
Уезжают в престижные страны.
Утекают на Запад мозги.
Заживают обиды, как раны.

Уезжают мои земляки.
Но былое ничем не заменишь,
От себя никуда не уедешь.
И несутся оттуда звонки…

* * *

Если женщина исчезает,
Позабыв, что она твой друг,
Значит, мир ее кем-то занят.
До былого ей недосуг.

Если женщина пропадает,
Не веди с ней ревнивый торг.
Значит, кто-то другой ей дарит
Непонятный тебе восторг.

* * *

Мужские слезы – дефицит.
У женщин проще со слезами.
Они то плачут от обид,
То над письмом, то в кинозале.
Не знаю – верить ли слезам…
Но сомневаться я не смею,
Что слезы помогают нам
Друг к другу быть добрее.

* * *

На фоне бедности российской
Постыдна роскошь торгашей.
Засилье «мерсов» и «поршей».
Банкеты, бриллианты, виски…
А где-то старики над миской
Добреют от чужих борщей.

* * *

Великое время.
Ничтожные дни.
Посеяли семя.
А выросли пни.

* * *

О как порой природа опрометчива:
То подлеца талантом наградит,
То красотой поделится доверчиво
С тем,
За кого испытываешь стыд.

* * *

Через столько лет
На той же улице
Мы нежданно встретились в толпе.
Ты успела чуточку нахмуриться,
Я успел подумать о тебе.
Ты успела быстро оглянуться.
«Боже мой…» – я прошептал вдали.
Может, надо было нам вернуться?
Но друг друга мы бы не нашли.

* * *

Уже ничто от бед нас не спасает.
Надежда, как и боль, – невмоготу.
Вот так под фарой мчится заяц,
Не смея прыгнуть в темноту.

Над ним мерцают тускло звезды.
И света злое колдовство.
И лишь нежданный перекресток
Спасет от гибели его.

* * *

Я ношу с собой Марину
В переплете златотканом.
Мир невежд ее отринул
И за это в пошлость канул.
Я храню ее дыханье
В белом шелесте страничном.
Мир, наполненный стихами,
Никогда не станет нищим.

* * *

Лишь только душа обретала
Покой, забывая про зло,
Как Муза меня покидала…
И если мне в жизни везло,
И в счастье не знал я предела,
Привыкнув к соблазнам и лжи, —
То Муза меня не жалела
И мстила за леность души.

* * *

О бывших друзьях плохо не говорят,
Так же, как об умерших.
Не стоит оглядываться назад —
Горечи меньше.

* * *

Кавалергарду впору всё успеть,
Хотя «недолог век кавалергарда»…
А за спиной уже стояла смерть,
И по игре не выходила карта.

* * *

Неважно, кто старше из нас,
Кто моложе.
Важней, что мы сверстники
Горьких времен.
И позже история всё подытожит.
Россия слагалась из наших имен.

* * *

Я из этого времени выпал,
Как из Родины выбыл.

И мы уже не считаем потерь —
Кто там в какой стране.
Хорошо, что меня не оставила Тверь
С отчаяньем наедине.

* * *

Какая ночь!
Ни звука в целом мире.
На темном море
Светлый луч Луны.
Как будто бы
На собственном буксире
Плывет Луна
Средь этой тишины.

* * *

Осенний день наполнен светом
И грустной музыкой листвы.
И распрощавшееся лето
Сжигает за собой мосты.

В лесу пустынно и печально.
На юг умчался птичий гам.
И в тишине исповедальной
Притих березовый орган.

* * *

За окошком небо серое,
Как солдатское сукно.
Я же только в Солнце верую,
Но погашено оно.
И чего сюда я рвался?
Подвела меня Москва.
Всё смотрю, как кружит в вальсе
Желтолицая листва.

* * *

Коралловые капли костяники
На тонком ювелирном стебельке
Чуть-чуть похожи на виньетку в книге,
Склоненную к лирической строке.

Я в прошлое свое опять вернулся,
Где оказался среди всех один.
И вдруг заметил по биенью пульса,
Что из былого я не уходил.

* * *

Стоит невероятная погода.
Заброшен в угол надоевший зонт.
И птицы, перепутав время года,
Открыли снова певческий сезон.

* * *

Ни дня не жил я «на халяву»
И часто вылетал в трубу.
Но, как бурлак, накинув лямку,
Всю жизнь тянул свою судьбу.

Крута была моя дорога.
И если я чего достиг,
То потому, что верил в Бога,
В удачу и премудрость книг.

В моем успехе даже малость
Давалась с мукой пополам.
А ныне так легко досталась
Россия юным фраерам!

* * *

Поэзия превыше суеты,
Но и ее в политику втянули.
Грешно взирать на Землю с высоты,
Когда свистят над головами пули.

Когда, взяв на душу великий грех,
Бросаются с отчаянья из окон.
Когда бесстыдно на виду у всех
За счет народа богатеет погань.

Я прожил жизнь немалую уже,
Но я «другой такой страны не знаю»,
Где б в каждой обездоленной душе
Жило терпенье без конца и краю.

* * *

Какая-то неясная тревога
Мне сердце вечерами холодит.
То ль ждет меня опасная дорога,
То ль рухну я под тяжестью обид.
То ли с тобою что-нибудь случится,
И я не знаю, как предостеречь.
То ли из сердца улетела птица —
И замерла возвышенная речь…

* * *

Показалось мне вначале,
Что друг друга мы встречали.
В чьей-то жизни, в чьем-то доме…
Я узнал Вас по печали.
По улыбке я Вас вспомнил.
Вы такая же, как были,
Словно годы не промчались.
Может, вправду мы встречались?
Только Вы о том забыли…

* * *

От весенней грозы,
От зеленых ветвей
Пробуждается в сердце
Поэзия снова.
Ты, смеясь, набрела
На забытое слово,
И оно стало рифмой
К улыбке твоей.

* * *

Я эти стихи для тебя написал.
Прочтешь – сохрани иль порви.
Душа твоя – это единственный зал,
Где верят стихам о любви.
Когда же судьба мне поставит печать
На пропуск уйти в мир иной,
Я знаю – в том зале все будут звучать
Стихи, разлучившись со мной.

* * *

Московская элита
Собой увлечена.
И всё в ней знаменито,
И всем вершит она.
В ней есть свои кумиры
И гении свои…
Роскошные квартиры,
Престижные чаи.

* * *

Столько накопилось в мире зла,
Сколько в небе окиси азота,
Чересчур земля моя мала,
Чтоб вместить все беды и заботы.
Потому-то и живут во мне
Чья-то боль, отчаянье и горе.
Спят спокойно мертвые в земле,
А живым – ни счастья, ни покоя.

* * *

Поэзия в опале.
В забвенье имена.
О, как мы низко пали…
Как пала вся страна!

И что теперь мне делать
Без помыслов своих?
И вскинут флагом белым
Мой одинокий стих.

* * *

Когда себя от дружбы отлучаем,
Мы угасаем сердцем и умом,
И света изнутри не излучаем,
Как брошенный хозяевами дом.

* * *

Не дай вам Бог терять детей.
Ведь, если следовать Природе,
Сперва родители уходят…
Но нету графика смертей.

И страшно – если гибнут дети,
От пуль, от боли, от измен.
А им бы жить да жить на свете
И не спешить в бессрочный плен!

* * *

Друзья уходят понемногу…
Одни – из жизни. Ты – из дружбы.
И провожаю я в дорогу
Лишь тех, кого уже не встречу,
Кому любви моей не нужно
И кто ответа не припас.
Ну, а тебе я не перечу.
Как говорится – «В добрый час!»

* * *

В жизни часто бывает
Люди зло берегут,
А добро забывают
И выносят на суд.

Двое комнату делят.
Разошлись, стало быть.
Ну, а с прошлым что делать?
Как его поделить?

* * *

Я не могу себе простить
Твоей любви, своих признаний.
Я не могу тебя просить
Забыть о том, что было с нами.

Никто теперь не виноват,
Что мы мучительно расстались.
Никто теперь не виноват,
Что мы друг в друге обознались.

* * *

Что же натворили мы с природой?
Как теперь нам ей смотреть в глаза,
В темные отравленные воды,
В пахнущие смертью небеса?
Ты прости нас, бедный колонок,
Изгнанный, затравленный, убитый…
На планете, Богом позабытой,
Мир от преступлений изнемог.

* * *

Какая-то щемящая печаль
Есть в красоте старинных городов.
И кто-то тихо говорит – «Прощай…» —
Из глубины невидимых веков.

* * *

Я по тебе схожу с ума,
Как по земле – морской прибой.
И целый мир – моя тюрьма,
Когда в разлуке мы с тобой.
Я по тебе схожу с ума,
Когда ты около меня.
И все высокие слова —
Лишь дым от жаркого огня.

* * *

Упала птица на балкон.
Маленькая, дымчатого цвета.
И в глазах ее погасло лето,
И затих в листве недавний звон.

* * *

Мы трудно тот октябрь пережили.
Легко сказать. Да нелегко понять.
Как будто все мы на одной пружине
Взлетели над отчаяньем опять.

* * *

Все утро слушаю грозу.
Смотрю, как молнии лютуют.
Но море гасит их внизу.
И небо громко негодует.

* * *

Чтоб не было богатых никогда,
Мы свергли их под гром
Оркестров медных.
Кого свергать, чтобы не стало бедных,
Пока нас всех не свергнула нужда?

* * *

Пока мы боль чужую чувствуем,
Пока живет в нас сострадание,
Пока мы мечемся и буйствуем —
Есть нашей жизни оправдание.
Пока не знаем мы заранее,
Что совершим,
Что сможем вынести, —
Есть нашей жизни оправдание…
До первой лжи иль первой хитрости.

* * *

Откуда у тебя такое имя?
Оно прекрасной музыки полно
И майского веселья – как вино, —
Когда с друзьями встретишься своими.

Я это имя повторю чуть слышно,
Чтоб музыке откликнулась душа,
Как будто ты ко мне
Навстречу вышла,
Но до сих пор до встречи не дошла.

* * *

Синеет море Мертвое в ложбине,
И соль, как снег, белеет из-под вод.
Нас женщины бы менее любили,
Когда б не Ева и запретный плод.

* * *

Всё должно когда-нибудь кончаться,
Жизнь верна законам бытия.
Всё быстрее мои годы мчатся,
Всё прекрасней молодость твоя.

Перемножу прожитые годы
На свою любовь и на твою.
Пусть скупы лимиты у природы —
Я тебя стихами повторю.

* * *

В ночи и малый свет заметен,
А днем и звезды не видны.
Но образ твой, как прежде, светел
Средь звезд любой величины.

* * *

Печально и трепетно письма твои
Давно отпылали в камине,
А в сердце моем уголечек любви
Еще освещал твое имя.

* * *

Прошу прощенья у друзей
За нетерпимость и бестактность.
Умчалась юность – как газель.
Явилась старость – словно кактус.
Но я, как прежде, однолюб,
Влюбляюсь в день, который будет.
Прошу прощения на людях
За то, что в юности был глуп.
За то, что в старости зануден.

* * *

Мы вновь летим в чужую благодать,
В чужой язык, к чужим пейзажам.
Но вряд ли мы кому-то скажем,
И даже вида не покажем,
Как тяжело Россию покидать.

* * *

Я верил: на Святой земле
Господь поможет выжить мне.
И выжил я… И одолел беду.
И снова к ней иду, иду…

* * *

Мне в Россию пока нельзя:
Я умру там от раздражения.
Дорогая моя земля! —
Бесконечное унижение.

Безнадежная нищета,
Наворованные богатства.
От обмана до хомута
Уместилось родное братство.

* * *

Годы – как кочующие звезды,
Что глядят прозрачно с вышины.
Вспоминаю прожитые весны,
Забываю виденные сны.
Я о них печалиться не стану.
И по мне ты, юность, не грусти.
Вышел я однажды рано-рано.
Солнце в небе… Я еще в пути.

* * *

Три года мучений и счастья.
Три года любви и разлук,
Как хочется в дверь постучаться,
Увидеть восторг и испуг.

* * *

Мы учимся на собственных ошибках.
И после повторяем их опять.
Когда душа уже в сплошных ушибах,
Мы что-то начинаем понимать.

* * *

Не говорю тебе «Прощай!»,
Земля Христа, страна Давида,
Но есть во мне одна обида,
Одна безмерная печаль —
Что поздно я пришел сюда,
Что лишь на грани жизни долгой
Взошла во мне твоя Звезда,
Соединясь с зарей над Волгой.

* * *

Не знаю, сколько мне судьба отмерит,
Но, если есть в запасе год,
Вернусь на озеро Киннерет,
Построю там библейский плот.
И уплыву на нем в легенду
По той воде, где шел Христос.
И красоту возьму в аренду —
Ту, что увидеть довелось.

* * *

Я вспомнил Волгу возле Иордана,
И это было радостно и странно.
И музыка воды во мне звучала,
Как будто нас одна волна качала.

* * *

Над горами легкая прохлада.
И чисты, как слёзы, небеса.
У развалин крепости Масада
Слышатся мне чьи-то голоса.

Тель-Авив – Москва

Беру билет в один конец…
Неужто навсегда прощаюсь?
И, словно одинокий аист,
Лечу в страну, где всем п-ец.

1959–2003 гг.

Песни

* * *

Иосиф Кобзон – мой старый, добрый друг

Вспоминая свой дебют в песенном марафоне, я с грустью думаю о том далеком времени, когда судьба свела меня с Евгением Мартыновым. И хотя это были веселые дни и годы, когда нам хорошо работалось и песни наши становились известными в стране, я снова переживаю столь неожиданный и ранний уход моего молодого друга и соавтора.

Мы встретились с Женей в 1973 году. И уже следующий год принес нам первый успех – «Баллада о матери» победила на всесоюзном телевизионном конкурсе, став «Песней года». Потом этого титула удостаивались и другие наши песни – «Лебединая верность», «Аленушка», «Отчий дом», «Чайки над водой»… Мы успели написать с Женей более двадцати песен. И среди них такие, как «Натали», «У Есенина день рождения» и другие, исполняемые и поныне. Вообще я никогда не думал, что писать песни так трудно. Особенно на готовую мелодию, как это было у нас. Иногда песня, вернее, стихи для нее писались очень долго. Например, слова «Отчего дома» я передал Евгению только через три месяца после того, как услышал его мелодию. Но случалось, что песня рождалась сразу, как бы на одном дыхании. Он садился за пианино, предварительно поворчав, что оно у нас опять расстроено, и начинал наигрывать сочиненную накануне мелодию, тихо подпевая себе.

– Как вы думаете, о чем может быть эта песня? – спрашивал он.

Иногда приходило озарение, и я сразу предлагал ему тему. Если нам казалось, что именно об этом должна быть новая песня, – я принимался за стихи. Женя беспрерывно играл, чтобы не разойтись с ритмом, и мы проверяли на музыке, потом на голосе, как звучит каждая строка. Потом он начинал петь, прислушиваясь к своим любимым гласным, то и дело спрашивая меня, правильно ли он ведет тему, не упускает ли чего в смысловой интонации. И так почти каждый день…

Однажды Женя пришел необычайно оживленный. Сел за фортепьяно, и дом наполнился чудесной музыкой. Эта была мелодия к нашей будущей и, к сожалению, последней песне – «Натали». Я не скоро написал стихи, потому что очень уж красивая была мелодия и мне хотелось создать что-то необычное, романтическое. Помню, получив текст, Женя несколько раз спел новую песню. Потом тихо выдохнул: «Ну вот. Теперь можно и умирать. Это лучшее, что я написал…» Разве я думал тогда, что его слова окажутся столь пророческими?

Уже столько лет нет с нами Евгения Мартынова, а песни его живут и поклонников его таланта не убывает. Каждый раз, когда я прихожу на Новокунцевское кладбище и стою возле могилы Жени, где лебедь на памятнике так печально летит в никуда, я мысленно возвращаюсь в те далекие и счастливые годы, когда все у Жени было еще впереди – и новые песни, и слава, и восторженное упоение жизнью…

Мой первый и неповторимый маэстро Евгений Мартынов навсегда приобщил меня к песне. На мои стихи стали писать музыку и другие композиторы – Владимир Мигуля, Раймонд Паулс, Арно Бабаджанян, Павел Аедоницкий, Алексей Мажуков, Евгений Дога и молодые – Аркадий Хоралов, Александр Ковалевский… Женя немного ревновал, но всегда был доброжелателен. В благодарность за эту широту и вообще от желания еще больше наполнить поэзией его жизнь и творчество, я свел моего друга с Андреем Вознесенским, познакомил с Робертом Рождественским. Появились мартыновские песни на стихи этих замечательных поэтов.

Очень нежно относился я к Володе Мигуле. Это был не просто талантливый композитор и певец, но и прекрасный человек – тонкий, умный, открытый. Нам легко работалось, потому что с полуслова понимали друг друга. Как эмоционально мы совпали с Евгением Мартыновым, так и с Владимиром Мигулей нас объединяло общее понимание искусства и отношение к жизни. Танго «А мне не надо от тебя», с которого и началось наше совместное творчество, приобрело такую популярность, что до сих пор, когда Иосиф Кобзон – первый исполнитель его – объявляет на концертах это произведение, в зале раздаются аплодисменты. А ведь прошло почти двадцать лет.

Потом были другие песни – «Три дня», «Каскадеры», «Черный лебедь», «Созвездие любви», «В будущем году в Иерусалиме»… Но судьба жестоко обошлась с Володей. Он ушел из жизни в самом расцвете творческих сил. Такого мужества, с каким он принимал ее удары, я не встречал никогда. И мне все время не хватает этой редкой дружбы – ее доброты и понимания.

Я всегда любил музыку, потому что вырос среди ее красоты и восторга. В моем отчем доме часто пели русские народные песни. У деда и мамы были хорошие голоса. А в шкафах хранились замечательные пластинки. Я слушал Лемешева, Козловского, Обухову, народные хоры, тогдашнюю эстраду. Видимо, это увлечение сказалось и на моем творчестве. Музыка как бы изнутри наполняла поэтические строки. По крайней мере, очень многие музыканты до сих пор обращаются к моим стихам. И появляются новые песни, чему я несказанно рад.

Как я уже признался – писать песни трудно. Помню, когда мы начали работать с Арно Бабаджаняном, который тогда уже был классиком эстрады, я поначалу никак не мог «приспособиться» к его манере. Арно был очень веселым человеком и мелодии его искрились радостью, темпераментом, а я зачастую приносил ему печальные стихи. Он весело возмущался: «Андрей, тут же у меня радость сплошная – человек влюбился. Понимаете – влюбился! Грустить он будет потом, когда женится. А сейчас в нем всё поет…» Я смущенно молчал. И когда его сын Араик запел нашу новую, наконец-то радостную песню – «Люди, чаще улыбайтесь», мы с Арно вздохнули с облегчением – вроде получилось.

Обо всем не расскажешь, всех песен не перечислишь – их сотни. Но мне очень везло и везет с композиторами. Совсем недавно я написал с соавторстве с Вячеславом Добрыниным две лирические песни. Жаль, что это произошло только сейчас, а не двадцать лет назад. Но, как говорится, лучше поздно… Добрынин – очень мелодичный композитор, тонко чувствующий время. С ним интересно. Так же, как и с Игорем Крутым, с которым мы написали «Молитву» специально для Николая Баскова. Когда я готовился к концерту по случаю открытия моей именной звезды на «Площади звезд», я сдружился с талантливой и трогательной Катей Семеновой. В результате было написано несколько песен, которые исполнили Тамара Гвердцители, Лариса Долина, Валентина Толкунова и сама Катя. Помню, я специально пошел на авторский концерт Игоря Демарина, чтобы полнее почувствовать этого музыканта, который мне давно нравился. Наша с ним песня «Два крыла» появилась именно потому, что мы ближе узнали друг друга.

Однажды в редакцию журнала «Юность», где я тогда работал, пришел застенчивый человек «кавказской национальности». Сказал, что написал несколько песен на мои стихи. Оставил кассету. Я послушал. Поразился голосу – сильный, красивого тембра драматический тенор. Оказалось, что Ризван Садырканов – так звали моего нового соавтора из Баку – стажировался в Италии, награжден премией имени Джильи. Я наслаждался голосом Ризвана. И песни мне понравились. Особенно «Сомнения» и «Аварийное время любви». Мы стали работать. Я пригласил певца и композитора на свои авторские концерты в Москве и в Израиле, где его выступления имели большой успех. Скоро у нас выйдет совместный диск.

Музыкантам живется ныне не очень легко. Даже талантливым. Чтобы пробиться, нужны деньги: платить за аранжировки, за съемку клипов, за участие в телепрограммах… Кстати, если тебя нет на экране, то вроде бы ты вообще не существуешь в искусстве. Уже много лет пробивается на музыкальный олимп талантливый композитор и певец Аркадий Хоралов. В свое время мы выпустили с ним две большие пластинки, которые разошлись тогда небывалыми для молодого автора тиражами. Не так давно у Аркадия вышел авторский диск. Более десятка песен там на мои стихи. Я не продюсер и не телевизионный босс, и потому вряд ли могу изменить ситуацию. Но, когда я вижу на экране безголосых певцов и слышу бездарные и пошлые песни, за которыми зачастую стоят богатые спонсоры, я негодую и выключаю телевизор. Но безликие мальчики и девочки продолжают выпендриваться на сцене, заглатывая микрофон и обнажая свои сомнительные прелести. В зале кайфует молодежь, потому что ее уже приучили к серятине, которая вытесняет понемногу истинное и высокое искусство эстрады. Даже на концертах, посвященных «Песне года», немало халтуры и бездари. Говорят, чтобы пробиться туда, нужны тоже большие деньги. И все-таки я верю и надеюсь на лучшее…

Пройти сквозь «медные трубы» и остаться на той же высоте, которую некогда завоевал своим талантом и трудом, удается не всем. Не совладал с этим невероятным соблазном и мой давний товарищ и соавтор Михаил Муромов. Когда-то «Яблоки на снегу» принесли ему не только успех, но и материальное благополучие. Песня стала лауреатом телевизионного года. До сих пор у меня хранится диплом с названием нашей песни. Спортивный, молодой, красивый Миша Муромов снился в те годы многим девушкам. Популярность его была невероятна. Он часто звонил мне, рассказывал о своих замыслах, пел по телефону новые песни. Я радовался за него. Потому что он был не просто талантливым музыкантом, но и хорошим парнем. А потом что-то произошло. Миша пропал, умолк. Я вернулся из четырехлетней командировки с Ближнего Востока и когда однажды пригласил некогда блистательного эстрадного «плейбоя» выступить на моем авторском концерте, то был печально поражен… Это был уже не тот Муромов. И дело тут вовсе не возрасте. Просто он потерял себя. И свой талант тоже. А мне так хочется, чтобы Михаил Муромов вернул себе прежнее имя, былой успех или же начал бы отсчет нового, но столь же великолепного творческого времени.

В эту книгу я включил немногие свои песни. Но я рад, что некоторые из них продолжают жить и радовать слушателей. В этом смысле годы – самое высокая награда для автора, когда время не убивает и не старит искусство. Мне посчастливилось работать и творчески дружить со многими композиторами – Н. Богословским, О. Фельцманом, П. Бюль-Бюль оглы, Р. Майоровым, И. Матетой… И с теми, кого я уже назвал ранее. Каждый из них принес в мою жизнь так много светлого и интересного, что песни, которые мы писали, наверное, всего лишь повод для общения и дружбы.

Я счастливый человек…

Баллада о матери

Постарела мать за двадцать лет,
А вестей от сына нет и нет.

Но она всё продолжает ждать,
Потому что верит, потому что мать.

И на что надеется она?
Много лет, как кончилась война.

Много лет, как все пришли назад.
Кроме мертвых, что в земле лежат.

Сколько их в то дальнее село,
Мальчиков безусых, не пришло!

…Раз в село прислали по весне
Фильм документальный о войне.

Все пришли в кино – и стар и мал,
Кто познал войну и кто не знал.

Перед горькой памятью людской
Разливалась ненависть рекой.

Трудно было это вспоминать…
Вдруг с экрана сын взглянул на мать.

Мать узнала сына в тот же миг.
И зашелся материнский крик:

– Алексей! Алешенька! Сынок!.. —
Словно сын ее услышать мог.

Он рванулся из траншеи в бой.
Встала мать прикрыть его собой.

Всё боялась – вдруг он упадет,
Но сквозь годы мчался сын вперед.

– Алексей! – кричали земляки.
– Алексей, – просили, – добеги…

Кадр сменился. Сын остался жить.
Просит мать о сыне повторить.

И опять в атаку он бежит,
Жив-здоров, не ранен, не убит.

Дома всё ей чудилось кино.
Всё ждала – вот-вот сейчас в окно

Посреди тревожной тишины
Постучится сын ее с войны.

(Музыка Евгения Мартынова)

Лебединая верность

Над землей летели лебеди
Солнечным днем.
Было им светло и радостно
В небе вдвоем.
И земля казалась ласковой
Им в этот миг.
Вдруг по птицам кто-то выстрелил.
И вырвался крик!

Что с тобой, моя любимая?
Отзовись скорей.
Без любви твоей
Небо всё грустней.
Где же ты, моя любимая?
Возвратись скорей.
Красотой своею нежной
Сердце мне согрей.

В небесах искал подругу он,
Звал из гнезда.
Но молчанием ответила
Птице беда.
Улететь в края далекие
Лебедь не мог.
Потеряв подругу верную,
Он стал одинок.

Ты прости меня, любимая,
За чужое зло,
Что мое крыло
Счастье не спасло.
Ты прости меня, любимая,
Что весенним днем
В небе голубом, как прежде,
Нам не быть вдвоем.

И была непоправимою
Эта беда,
Что с подругою не встретится
Он никогда.
Лебедь вновь поднялся к облаку,
Песню прервал.
И, сложив бесстрашно крылья,
На землю упал.

Я хочу, чтоб жили лебеди!
И от белых стай,
И от белых стай
Мир добрее стал.
Пусть летят по небу лебеди
Над землей моей,
Над судьбой моей —
Летите
В светлый мир людей.

(Музыка Евгения Мартынова)

Отчий дом

Радость или грусть нас ждут потом.
Но всему начало – отчий дом.
Там у колыбели
Матери нам пели
Песню любви.
Вновь сейчас во мне звучит она.
Ждет меня наш домик в три окна.
Близко ли, далеко —
Свет родимых окон
Вечно не померкнет для меня.

Как живешь ты, отчий дом,
В светлой грусти о былом?
Я у дома, у крыльца родного
Встречи жду и вновь пою.
Здравствуй, милый отчий дом!
Будь за нас спокоен.
Где б я ни был —
Ты всегда, всегда со мною.
Я согрет твоим теплом.

Сколько бы на свете мне ни жить, —
Век его доверьем дорожить.
Но уж так ведется,
Юность расстается
С домом родным.
Годы, словно сны, над ним летят,
Я ловлю душой отцовский взгляд.
Мама дни и ночи
Ждет желанной почты.
Помните об этом, сыновья!

Как живешь ты, отчий дом,
В светлой грусти о былом?
Я у дома, у крыльца родного
Встречи жду и вновь пою.
Здравствуй, милый отчий дом!
Будь за нас спокоен.
Где б я ни был —
Ты всегда, всегда со мною.
Я согрет твоим теплом.

(Музыка Евгения Мартынова)

Натали

Родное имя Натали
Звучит загадочно и грустно.
Он рядом с нею и вдали
Весь полон трепетного чувства.

Летят куда-то журавли.
А он с любимой быть не волен.
Его тоску по Натали
Хранила болдинская осень.

О, Натали, он знал,
Что нет любви без песен.
А жизнь всего одна,
И мир для счастья тесен.
О, Натали, он знал —
Судьба над ним не властна.
И не твоя вина,
Что ты была прекрасна.

Не ведал мир такой любви,
Не ведал мир такой печали.
Он ей дарил стихи свои,
Что для нее в душе звучали.

Он столько лет в нее влюблен.
Его любовь неповторима.
И в каждом звуке слышит он
Ее божественное имя.

И даже в тяжкий смертный час
Назло сомненьям и обидам
Свою любовь в последний раз
Улыбкой вновь благословит он.

Прошли года, пройдут века —
Его любовь осталась с нами.
И так же трепетна строка,
И так же искренне признанье.

О, Натали, он знал,
Что нет любви без песен.
А жизнь всего одна,
И мир для счастья тесен.
О, Натали, он знал —
Судьба над ним не властна.
И не твоя вина,
Что ты была прекрасна.

(Музыка Евгения Мартынова)

Я тебя рисую

Фонтан и сквер – напротив окна,
Ты вновь сюда приходишь одна.
В окне – будто в раме ты.
И я рисую тебя.
А рядом с тобой себя,
Чтоб ты не была одна.

Я рисую, я тебя рисую, я тебя рисую,
Сидя у окна.
Я тоскую, по тебе тоскую,
Если бы ты это только знать могла.
Весь мой дом рисунками увешан,
Без тебя теперь мне не прожить и дня.
Смотришь ты – то весело, то нежно,
С каждого рисунка смотришь на меня.
Пусть образ твой хранят года.
Теперь со мной ты навсегда.
Навсегда.

Ты всё поймешь, увидев мой дом,
Где я всегда с тобою вдвоем.
На этой стене и той
Портреты висят твои.
И каждый рисунок мой —
Признанье тебе в любви…

Я рисую, я тебя рисую, я тебя рисую,
Сидя у окна.
Я тоскую, по тебе тоскую,
Если бы ты это только знать могла.
Весь мой дом рисунками увешан.
Без тебя теперь мне не прожить и дня.
Смотришь ты – то весело, то нежно,
С каждого рисунка смотришь на меня.
Пусть образ твой хранят года.
Теперь со мной ты навсегда.
Навсегда.

(Музыка Раймонда Паулса)

Если ты уйдешь

Над тобою – море звезд.
Надо мною – ранний день.
Ты живешь в краю берез.
Я живу в краю надежд.
До тебя лететь полдня.
Я готов лететь всю жизнь.
Только ты дождись меня.
Только ты меня дождись.

Нам с тобою никуда
Друг от друга не уйти.
Жизнь – одна. Любовь – одна.
И другой любви не будет,
Даже если ты уйдешь.
Даже если ты уйдешь,
Не поверю в эту ложь.
Не поверю никогда,
Что нет тебя.

Я всю жизнь искал тебя,
Чтобы ты меня нашла.
В тихих гаммах сентября
Наша музыка взошла.
Над тобою – море звезд.
Между нами столько дней.
Я живу в краю берез.
Ты живешь в душе моей.

Нам с тобою никуда
Друг от друга не уйти.
Жизнь – одна. Любовь – одна.
И другой любви не будет,
Даже если ты уйдешь.
Даже если ты уйдешь,
Не поверю в эту ложь.
Не поверю никогда,
Что нет тебя.

(Музыка Раймонда Паулса)

День рождения Есенина

Мне приснился сон о Есенине,
Ведь родился он в ночь осеннюю.
Догорает лес, золотится сад,
Как листки стихов – листья вдаль летят.

У Есенина день рождения.
В звонком золоте даль осенняя.
Словно музыка вдохновения —
Над землей шумит листва.

Выходила мать за околицу.
Сердцем верила – он торопится.
Рядом с нею ждал пожелтевший клен.
Как похож листвой на Сережу он!

Вновь звучат стихи синей полночью,
Всё хорошее с ними вспомнится.
По-есенински я хочу любить,
Чтобы с песней мне всюду рядом быть.

Осень празднует день рождения.
Грозди красные, даль осенняя.
У Есенина день рождения —
День рождения любви.

У Есенина день рождения.
В звонком золоте даль осенняя.
Словно музыка вдохновения —
Над землей шумит листва.

(Музыка Евгения Мартынова)

Яблоки на снегу

Яблоки на снегу…
Розовые – на белом.
Что же нам с ними делать?
С яблоками на снегу.

Яблоки на снегу
В розовой нежной коже.
Ты им еще поможешь.
Я себе – не могу.

Яблоки на снегу
Так беззащитно мерзнут,
Словно былые весны,
Что в памяти берегу.

Яблоки на снегу
Медленно замерзают.
Ты их согрей слезами.
Я уже не могу.

Яблоки на снегу…
Я их снимаю с веток.
Светят прощальным светом
Яблоки на снегу.

(Музыка Михаила Муромова)

Нет женщин нелюбимых

Нет женщин нелюбимых,
Невстреченные есть.
Проходит кто-то мимо,
Когда бы рядом сесть.

Когда бы слово молвить
И всё переменить.
Былое светом молнии,
Как пленку, засветить.

Нет нелюбимых женщин,
И каждая права.
Как в раковине жемчуг, —
В душе любовь жива.

Всё в мире поправимо,
Лишь окажите честь…
Нет женщин нелюбимых,
Пока мужчины есть.

(Музыка Бисера Кирова)

Аленушка

Помнишь, Аленушка жила?
В сказку она меня звала.
Много с тех пор минуло дней.
И вот я вернулся к ней.

Я тебя своей Аленушкой зову.
Как прекрасна эта сказка наяву!
Как я счастлив, что могу признаться вновь
и вновь,
Что вечной сказкой стала нам любовь.

Сколько тебя я лет искал,
Годы, как будто дни, листал.
Счастье спешит навстречу нам.
Поверь лишь моим словам.

Я тебя своей Аленушкой зову.
Как прекрасна эта сказка наяву!
Как я счастлив, что могу признаться вновь
и вновь,
Что вечной сказкой стала нам любовь.

Знаю, что ты красивей всех.
Песней звучит во мне твой смех.
Снова, как будто в первый раз,
Та сказка чарует нас.

(Музыка Евгения Мартынова)

Наша любовь

Я люблю тебя…
Мой голос замер.
Верю, что года признаний не остудят.
Как прекрасно всё, что было с нами.
Как прекрасно всё, что с нами будет.

Счастье нас с тобой нашло не сразу,
Как река не вдруг свое находит русло.
Если рядом ты – на сердце праздник.
Если нет тебя – на сердце пусто.

Знаю, что любовь – такое чудо!
Нежностью твоей хочу всю жизнь наполнить.
Наших встреч вовек я не забуду,
А разлуки нам не надо помнить.

Мир вокруг меня в волненье замер.
Счастью моему вы улыбнитесь, люди.
Как прекрасно всё, что было с нами.
Как прекрасно всё, что с нами будет.

(Музыка Павла Аедоницкого)

Черный лебедь

Еще одной звезды не стало,
И свет погас.
Возьму упавшую гитару,
Спою для вас.

Слова грустны, мотив невесел,
В одну струну.
Но жизнь, расставшуюся с песней,
Я помяну.

И снова слышен хриплый голос.
Он в нас поет.
Немало судеб укололось
О голос тот.

А над душой, что в синем небе,
Не властна смерть.
Ах, черный Лебедь, хриплый Лебедь,
Мне так не спеть.

Восходят ленты к нам и снимки.
Грустит мотив.
На черном озере пластинки
Вновь Лебедь жив.
Лебедь жив.

(Музыка Владимира Мигули)

Признание

А мне не надо от тебя
Ни робких слов, ни обещаний.
А мне не надо от тебя
Ни редких встреч и ни прощаний.

Наверно, выдумали мы
Весну, когда шумела вьюга.
Наверно, выдумали мы
От одиночества Друг друга.

А мне не надо от тебя
Ни сожаленья, ни участья.
А мне не надо от тебя
Такой судьбы, такого счастья.

А мне не надо от тебя
Любви, дарованной, как милость.
А мне не надо от тебя
Всего, что с нами не случилось.

Наверно, выдумали мы
Весну, когда шумела вьюга.
Наверно, выдумали мы
От одиночества
Друг друга.

(Музыка Владимира Мигули)

Сумерки

Давай помолчим.
Мы так долго не виделись.
Какие прекрасные сумерки выдались!

И всё позабылось,
Что помнить не хочется:
Обиды твои и мое одиночество.

Душа моя, как холостяцкая комната, —
Ни взглядов твоих в ней,
Ни детского гомона.
Завалена книгами площадь жилищная,
Как сердце словами,
Теперь уже лишними.
Ах, эти слова, будто листья опавшие.
И слезы, на целую жизнь опоздавшие.

Не плачь…
У нас встреча с тобой,
А не проводы.
Мы снова сегодня наивны и молоды.

Давай помолчим.
Мы так долго не виделись.
Какие прекрасные сумерки выдались!

(Музыка Аркадия Хоралова)

Молитва

Как мир велик и как он мал, —
Я столько дней тебя искал.
Но средь забот и суеты
Не видел я, что рядом ты,
Любовь моя.

Припев:
Блуждая средь имен,
Жил именем твоим.
Оно из пушкинских времен,
Как добрый знак
Судьбы твоей.
Из клятв и светлых дней
Молитву сотворю.
Я заслужу любовь твою,
Чтобы всю жизнь
Молиться ей.

Я столько дней тебя искал,
Как высоту искал Икар.
Не опали моей любви,
Полет души благослови,
Молю тебя.

Припев.

Спешат часы, несутся дни.
Прошу судьбу, повремени.
Ведь каждый миг и каждый час
Неповторим и свят для нас,
Любовь моя.

Припев.

(Музыка Игоря Крутого)

Три дня

Когда отпустит мне судьба
Последние три дня,
На миг забуду я тебя,
Но ты прости меня.

Свой первый день – один из трех —
Друзьям своим отдам.
Пусть в дом придет веселый треп
С раздумьем пополам.

С детьми второй день проведу.
Я очень виноват
За то, что много дней в году
Далек был от ребят.

А свой последний, третий, день
Пробуду я с тобой,
Чтоб не узнала ты меж дел,
Что жизнь дает отбой.

Чтоб было всё с тобой у нас,
Как много лет назад:
В последний раз, как в первый раз —
Улыбка, слово, взгляд.

Хочу, чтоб я с собой унес
Сокровища двоих.
Не соль и горечь тихих слез,
А сладость губ твоих.

Чтобы навек в родных глазах —
(Ты забывать не смей!)
Не боль осталась и не страх,
А свет любви моей.

(Музыка Владимира Мигули)

Волга

А я без Волги просто не могу.
Как хорошо малиновою ранью
Прийти и посидеть на берегу
И помолчать вблизи ее молчанья.

Она меня радушно принимает,
С чем ни приду – с обидой иль бедой.
И всё она, наверно, понимает,
Коль грусть моя уносится с водой.

Как будто бы расслабленная ленью,
Течет река без шума, без волны.
Но я-то знаю, сколько в ней волненья
И сколько сил в глубинах тишины.

Она своих трудов не замечает,
Суда качает и ломает лед.
И ничего зазря не обещает,
И ничего легко не отдает.

Мне по душе и тишь ее, и гам
Куда б меня судьба ни заносила,
Я возвращаюсь к волжским берегам,
Откуда начинается Россия.

(Музыка Евгения Мартынова)

Созвездие любви

Ты под каким созвездьем,
В каком краю живешь?
Я лишь тобою грезил
Каждый вечер в звездный дождь.

Не зря придумал кто-то
Искать свою звезду.
С надеждой звездочета
Тебя я жду и жду.

Пусть созвездие любви
Все найдут – и я, и ты.
Пусть созвездие любви
Наведет для нас мосты.

Мы под одним созвездьем,
Наверно, родились.
Теперь навек мы вместе —
Ты со мною на всю жизнь.

Мы под созвездьем этим
Признались в первый раз,
Что нет на целом свете
Людей, счастливей нас.

Пусть созвездие любви
Все найдут – и я, и ты.
Пусть созвездие любви
Наведет для нас мосты.

(Музыка Владимира Мигули)

Чайки над водой

Вдали шумит прибой.
Сердце там твое.
Приходит грусть порой,
Когда не ждешь ее.
И ты спешишь со мной
К морю красоты,
Где чайки над волной,
Как белые цветы.

Опять я вижу белых чаек над водой.
В их светлом танце мы с тобой.
Опять я вижу, как легко они кружат.
Взгляни – над морем снегопад!

А может, это сон?
Может, снится мне
И нежный шепот волн,
И песни в тишине.
Но сквозь морской прибой
Чайки вновь слышны.
Я знаю – нам с тобой
Завидуют они.

А если грянет шторм
И придет беда,
То каждый добрый дом
Для них открыт всегда.

Ты снова будешь рад
Шелесту весны.
И чайки к нам летят,
Счастливые, как мы.
Опять я вижу белых чаек над водой.
В их светлом танце мы с тобой.
Опять я вижу, как легко они кружат.
Взгляни – над морем снегопад!

(Музыка Евгения Мартынова)

Я жду весну

Луч солнца пробудил цветок лесной.
Вновь бродит всюду май,
Растаял снег.
Всё лучшее приходит к нам весной.
Ты стань моей весной навек.

Я верю, что любовь всегда права.
Я ждать ее всю жизнь могу.
Мне так сейчас нужны твои слова,
Как солнце – моему цветку.

Ты где-то далеко, но я с тобой.
Я верю, что настанет этот час:
Мы встречу назовем своей судьбой,
Лишь пусть весна отыщет нас.

Я верю, что любовь всегда права.
Я ждать ее всю жизнь могу.
Мне так сейчас нужны твои слова,
Как солнце – моему цветку.

(Музыка Евгения Мартынова)

Прости

Прости меня, за все прости.
За эту просьбу тоже.
За то, что на твоем пути
Я просто был прохожим.

Припев:
Прости, что ты сейчас одна.
И песни приуныли.
За то, что бродит тишина,
Где мы с тобой бродили.

Прости, что я в чужом краю
Любовь впервые встретил.
Прости за то, что боль твою
Я в счастье не заметил.

Припев.

Прости меня, за все прости,
Скажи хотя бы слово.
Ведь всё равно нам не найти
И не вернуть былого.

Припев.

Прости, что с ней – моей судьбой
Я во сто раз нежнее.
Прости, что даже и с тобой
Ее сравнить не смею.

(Музыка Евгения Мартынова)

Каскадеры

На крутых поворотах
Машину бросает в кювет.
Снова дух замирает…
Но прекрасней профессии нет.
Прыгну в реку с моста
И пройду сквозь огонь.
Над ущельем, как птица,
Промчится мой конь!

Улыбнитесь, каскадеры!
Пусть неведом будет нашим душам страх.
Улыбнитесь, каскадеры!
Мы у случая счастливого в гостях.
Это – наша судьба.
Жить не стоит иначе!

Мы добро защищаем.
Рискуя, преследуем зло.
Если в жизни бы нашей
Так же нам бесконечно везло…
Снова съемка… погоня…
И риск без конца…
Мы работой своей
Обжигаем сердца!

Улыбнитесь, каскадеры!
Пусть неведом будет нашим душам страх.
Улыбнитесь, каскадеры!
Мы у случая счастливого в гостях.
Это – наша судьба.
Жить не стоит иначе!

(Музыка Владимира Мигули)

Нет возраста у счастья

Всё начинается с любви:
И наше счастье, и печали.
А я смотрю в глаза твои,
Как будто всё у нас вначале.

Пройдут года, пройдут года,
Как майский дождь, как снег летящий.
Мы будем молоды всегда,
Ведь нету возраста у счастья.

Вот и немалый пройден путь,
А мы опять в дорогах дальних.
Я не смогу перечеркнуть
Ни первых встреч, ни слов прощальных.

Вновь я на несколько минут
Верну утраченное время.
Все верю я – меня там ждут
Твои слова, твое доверье.

Пройдут года, пройдут года,
Как майский дождь, как снег летящий.
Мы будем молоды всегда,
Ведь нету возраста у счастья.

(Музыка Евгения Доги)

Первый снег

Ты помнишь – выпал снег.
Снег кружил во тьме.
Но твой весенний смех
Всё звучит во мне.
Был первый снег так чист.
Счастье к нам пришло.
И до сих пор звучит
Музыка его.

Припев:
Пусть в этот светлый час
И в добрый год
Весь мир услышит нас
И всё поймет.
Поймет, как я люблю,
Люблю навек.
Спасибо декабрю
За первый снег.

Растает первый снег,
Добрый снег зимы.
Его прощальный свет
Будем помнить мы.
Я вновь скажу судьбе —
Всё оставь со мной:
Признанье в декабре
И любовь весной.

Припев.

(Музыка Арно Бабаджаняна)

Спасибо за то, что была

Мы столько не виделись лет
От первой улыбки до слез.
В душе затерялся твой след,
Чужими словами зарос.

Мне так не хватало тебя,
Но в сердце дрожала стрела…
Последней листвой октября
Нас память с тобой замела.

Припев:
Спасибо за то, что была.
За то, что забылась навек.
Судьба нас с тобою свела,
Да свет ее где-то померк.
Наверно, по воле любви
Сгорело былое дотла…
Шепчу сквозь обиды свои:
«Спасибо за то, что была».

Я вновь повторю те слова
И вспомню твой голос и смех.
Любовь лишь однажды права,
Когда она свет, а не грех.

Спасибо за то, что была.
А все наши беды не в счет.
Нас даже любовь не спасла.
Так, может быть, память спасет.

Припев.

(Музыка Вячеслава Добрынина)

Молитва Шопена

В небе звездные россыпи.
Тихий голос в ночи.
Пощади меня, Господи,
От любви отлучи.

Наша сказка вечерняя
Завершает свой круг.
Отлучи от мучения
Предстоящих разлук.

И меж синими соснами
Мы простимся навек.
Пощади меня, Господи,
Погаси этот свет.

Пусть всё в жизни нарушится
И погаснет душа.
Отлучи от минувшего,
Чтобы боль отошла.

От улыбки божественной
И от слез отучи.
От единственной женщины
Отлучи…

(Музыка Александра Ковалевского)

Поздняя любовь

Поздняя любовь, поздняя весна.
В сердце заглянуло солнце.
Поздняя весна всегда чуть-чуть грустна,
Хотя она так радостно смеется.

Припев:
Я столько весен встретил
Без любви твоей.
И столько зим и столько лет
Я тосковал по ней.
Пусть поздно, но навек
Сквозь грозы и сквозь снег
Я чувство это пронесу в себе.

В шелесте листвы, в шорохе дождей
Шел я за тобою следом.
Поздняя весна… Я верю, что за ней
Горячим будет северное лето.

Припев.

Поздняя любовь, поздняя весна,
С каждым днем ты мне дороже.
Поздняя любовь на две судьбы одна.
А счастье опоздать уже не сможет.

Припев.

(Музыка Юрия Гуляева)

Давай попробуем вернуть

Мы стоим у раскрытой двери —
У любви своей на краю.
Я в обиду твою не верю,
Как не веришь и ты в мою.

Давай попробуем вернуть
Хоть что-нибудь, хоть что-нибудь.
Один листок календаря.
Одну метель из февраля.
Одну весеннюю грозу.
Одну счастливую слезу.
Один прощальный луч зари.
Одно мгновение любви.

Сквозь сомнения и обиды
Мне сказали твои глаза:
«Разве может быть всё забыто
То, что сердцу забыть нельзя?»

Давай попробуем вернуть
Хоть что-нибудь, хоть что-нибудь.
Один листок календаря.
Одну метель из февраля.
Одну весеннюю грозу.
Одну счастливую слезу.
Один прощальный луч зари.
Одно мгновение любви.

(Музыка Аркадия Хоралова)

Сомнения

Сомнений снежный ком
Несется к нам из прошлого.
Не думай о плохом,
А помни про хорошее.

Сомнения твои
Я растопить сумею
Признанием в любви
И верностью своею.

Ты помнишь, в прошлый май
Мы заблудились в чаще.
И утренняя хмарь
Пророчила несчастья.

Нас спас зеленый холм
И чей-то дом заброшенный.
Не думай о плохом,
А помни про хорошее.

Мы вышли из болот,
Из той зловещей чащи.
С тех пор в тебе живет
Боязнь за наше счастье.

Как будто может лес
Нас разлучить с тобою.
Как будто синий плеск
Вдруг обернется болью.

Мы на конях верхом
Проскочим бездорожье.
Не думай о плохом,
А помни про хорошее.

(Музыка Ризвана Садырканова)

Каково тебе одной

Каково тебе одной
В этом городе постылом?
С чьим-то взглядом за спиной,
С чьим-то шепотом постыдным?

Каково тебе одной
Вечерами и ночами
С этой горькой тишиной
Над горячими плечами?

Ты себя тоской не мучь.
Он тебя повсюду помнит —
Твой единственный любовник
И единственный твой муж.

И когда в счастливом сне
Он приходит виновато,
Вы на белом скакуне
С ним уноситесь куда-то.

Как прекрасен этот сон!
Вы уноситесь в былое…
В том былом вас только двое —
Только ты и только он.

А проснешься, та же тишь,
Та же ночь иль то же утро.
Никуда ты не летишь,
Только что-то помнишь смутно.

Каково тебе одной
В эти зори и закаты
Быть единственной виной,
Если оба виноваты?

(Музыка Вячеслава Добрынина)

Доброта

Мы в этот мир приходим с добротою.
Мы в этом мире неразлучны с ней.
И если чувства встретятся с бедою,
То для того, чтоб стать еще сильней.

Нам часто снятся золотые дали.
Из рек уходит вешняя вода.
Лишь не мелели души бы с годами
И не старели чувства никогда.

Но если вдруг не в нашей будет власти
Прийти опять на добрый берег встреч, —
Не стоит жить пустой мечтой о счастье
И лишь былое в памяти беречь.

Ведь каждый день, что нами честно прожит,
Счастливым эхом отзовется в нас.
Пусть к нам вернуться прошлое не может, —
Всё в этой жизни только в первый раз.

Нам часто снятся золотые дали.
Из рек уходит вешняя вода.
Лишь не мелели души бы с годами
И не старели чувства никогда.

(Музыка Арно Бабаджаняна)

Дождь

В этот день мы встретились с дождем,
И дождь с твоей печали
Не сводит серых глаз.
Мы идем по городу вдвоем, —
Весенний дождь провожает нас.

В горький час мы встретились с дождем,
Когда ты уходила
По улице любви.
Вспомнишь ты когда-нибудь потом
Прощальный дождь и слова мои.

Дождь прошел… Любовь прошла…
Всё еще в слезах душа.
Но былого не вернешь.
Как забыть нам майский дождь?

Город спит.
Здесь всё тобой полно.
И дождь легко ступает
По улице любви.
Дождь стучит, стучит в мое окно…
Быть может, это – шаги твои.

Я хочу с дождем ворваться вновь
В судьбу твою и в сердце, —
Ты только позови.
И тогда вернется к нам любовь.
Прошепчет дождь нам слова любви.

Дождь прошел… Любовь прошла…
Всё еще в слезах душа.
Я надеюсь – ты придешь.
Как забыть нам майский дождь?

(Музыка Раймонда Паулса)

Ласточки домой вернулись

Ласточек я в небе слышу.
Ласточек, домой спешащих.
Ты взгляни – у нас под крышей
Снова поселилось счастье.

Ласточки домой вернулись
И крылом зари коснулись.
Сердце распахните настежь —
Ласточки приносят счастье.
Ласточки домой вернулись,
Мы с тобой им улыбнулись.
Нам они вернули радость,
И песня их с нами осталась.

Мы вас очень любим, птицы,
Мы о вас зимой мечтаем.
Только стоит нам влюбиться —
В облаках и мы витаем.

Ночью птицам светят звезды,
И одно всех солнце будит.
Если с нами рядом гнезда, —
Значит, птицы верят людям.

Ласточки домой вернулись
И крылом зари коснулись.
Сердце распахните настежь —
Ласточки приносят счастье.
Ласточки домой вернулись,
Мы с тобой им улыбнулись.
Нам они вернули радость,
И песня их с нами осталась.

(Музыка Евгения Мартынова)

В будущем году – в Иерусалиме

Со времен древнейших и поныне
Иудеи, встретясь, говорят:
«В будущем году – в Иерусалиме…»
И на небо обращают взгляд.

На какой земле бы мы ни жили,
Всех нас породнил Иерусалим.
Близкие друг другу или чужие, —
Не судьбою, так душою с ним.

Увожу с визиткой чье-то имя,
Сувениры, книги, адреса…
«В будущем году – в Иерусалиме…»
С тем и отбываем в небеса.

…За окном шумит московский ливень.
Освежает краски на гербе.
«В будущем году – в Иерусалиме», —
Мысленно желаю я себе.

(Музыка Владимира Мигули)

Вот и всё

Вот и всё…
Последний день осенний
К нам пришел в тревоге и сомненье.
Образ твой мелькнул печальной тенью
И растаял в этот день осенний.

Вот и всё… Звучит, как эхо, слово.
К нам оно не возвратится снова.
Что же ты, любовь, ко мне сурова?
Не могу уйти я из былого.

Припев:
Вот и всё… Вот и всё…
След твой первым снегом занесен.
Вот и всё… Вот и всё…
След твой первым снегом занесен.

Вот и всё… А я еще надеюсь.
Как мне быть? Куда от чувства денусь?
Ты прости мою любовь и смелость.
Я надеюсь, я еще надеюсь.

Припев.

(Музыка Аркадия Хоралова)

Памяти Шопена

Молча маэстро с Варшавой прощался,
Молча над Вислой стоял.
И, вспоминая недолгое счастье,
Имя любимой шептал.

Грустит в ночи старинный клавесин,
Звучит в ночи мелодия прощанья.
И с каждым звуком в доме всё печальней,
Грустит в ночи старинный клавесин.

С нею в разлуке жил он, печалясь.
Верил – увидятся вновь.
Чтобы их счастье вовек не кончалось,
Музыкой стала любовь.

Годы пройдут, но любовь не остынет.
Может быть, слышали вы:
Тихо над миром звучит и поныне
Светлая песня любви.

Грустит в ночи старинный клавесин,
Звучит в ночи мелодия прощанья.
И с каждым звуком в доме всё печальней,
Грустит в ночи старинный клавесин.

(Музыка Александра Журбина)

У вечного огня

Есть повсеместно
Обычай славный:
Приходят свадьбы
К Огню Бессмертья.
Жених с невестой
Кладут на камни
Цветы любви.

И мы с тобой
Сюда пришли.
Огонь святой,
Благослови!
Мне дорог свет огня
И вечный миг молчанья.
В сердце у меня
Живет его сиянье.
Пусть любовь моя
Всегда достойной будет
Тех минут.
Мне дорог вечный свет огня
И вечный миг молчанья.
В сердце у меня
Звучит твое признанье.
Пусть любовь моя
Всегда достойной будет
Тех минут у Вечного огня

И наша юность,
И наша верность,
И наше счастье
Священны будут.
Огонь Бессмертья
Навек причастен
К огню любви.
И мы с тобой
Сюда пришли.
Огонь святой,
Благослови!

Мне дорог свет огня
И вечный миг молчанья.
В сердце у меня
Живет его сиянье.
Пусть любовь моя
Всегда достойной будет
Тех минут.

Мне дорог вечный свет огня
И вечный миг молчанья.
В сердце у меня
Звучит твое признанье.
Пусть любовь моя
Всегда достойной будет
Тех минут у Вечного огня.

(Музыка Алексея Мажукова)

Два крыла

От жизни той, где ты была,
Остались только два крыла.
Лишь два истерзанных крыла,
Когда ты в небо взмыть пыталась.
Да песня давняя осталась
От жизни той, где ты была.

Припев:
Всё когда-нибудь кончается.
Но былое в нас печалится,
Не торопится уйти.
И, как лес теряет музыку,
Я терял к тебе пути.
И душа, подобно узнику,
Хочет небо обрести.

От той любви, что в нас жила,
Остались пепел и зола.
Остались пепел и зола,
Да писем радостные строки.
И даль невидимой дороги,
Которой та любовь ушла.

Припев.

От той судьбы, что нас свела,
Осталась горькая вина.
Осталась горькая вина.
И мы простим с тобой друг друга,
За то, что долгая разлука
Нам новых шансов не дала.

Припев.

(Музыка Игоря Демарина)

Мы одной любовью ранены

Заползает холод в душу.
Заморозил все слова.
Впрочем, ты не хочешь слушать.
И печаль твоя права.
Ты меня забудешь скоро,
Как забуду я тебя.
Этот шумный вечный город
Разлучит нас, не скорбя.

Припев:
Мы с тобой любовью ранены.
Мы не первые с тобой.
И уйдут в воспоминания
Наши радости и боль.

Пережили мы с тобою
Радость, искренность и грусть.
Ничего я не оспорю,
Ни над чем не посмеюсь.
Никогда я не позволю
Ни хулы, ни клеветы.
Мы прошли любовь, как поле,
Где для нас цвели цветы.

Припев.

А теперь то поле наше
Как венок былой любви.
И по радости опавшей
Прошуршат слова твои.
В сотый раз или впервые
Отцвели цветы свой срок.
Никогда дурной травы я
Не вплету в живой венок.

Припев.

(Музыка Кати Семеновой)

Джулия

Ты живешь на тихом острове,
На краю чужой земли.
Якорь мы у пирса бросили
И на знойный берег твой сошли.

Ты мне встретилась на улице
Не случайно, может быть…
Назвалась с улыбкой Джулией,
Чтоб я уже не смог тебя забыть.

Припев:
Джулия, Джулия, Джулия…
По тебе грустят воспоминания.
Ты услышишь звездной полночью
И восторг мой, и мою печаль.

Джулия, Джулия, Джулия,
Знать бы о грядущем всё заранее.
Пусть та встреча будет помниться,
Чтобы близкой оказалась даль.

Мы прошлись с тобой по острову,
Словно по твоей судьбе.
Ах ты, жизнь моя заморская
На уплывшем в разлуку корабле.

Вспомню я вдали от берега
Взгляд, далекий как маяк.
Без тебя судьба моя, наверное,
Здесь уже не сладится никак.

Припев.

(Музыка Игоря Матеты)

Если что-нибудь случится

Если что-нибудь случится
И расстаться суждено, —
Обернусь однажды птицей,
Постучусь в твое окно.

Ты подумаешь, что ветер,
Или ветка, или дождь…
Что-то смутно заприметив,
Вдруг к окошку подойдешь.

Полыхнет в глаза зарница.
Отпылает тишина.
И загадочная птица
Встрепенется у окна.

И душе тревожно станет,
Будто что произошло.
И предчувствий не обманет
Промелькнувшее крыло.

(Музыка Кати Семеновой)

Летние каникулы

Летние каникулы.
Милые края.
Пахнут земляникою
Губы у тебя.
Далеко от города
Нас тропа ведет.
Жаль, что лето коротко,
Жаль, что всё пройдет.

Спой песню на прощанье мне,
Спой песню – сердце ждет.
Пусть в каждом уходящем дне,
Счастливом дне, грядущем дне
Ее напев живет.

А лето кончилось —
Какая жалость.
А лето кончилось —
Любовь осталась.

Летние каникулы
Август оборвал.
За моей калиткою
Первый лист упал.
Мы с тобой прощаемся,
Обещаем ждать.
Будто возвращаемся
В прошлое опять.

(Музыка Алексея Мажукова)

Люди, чаще улыбайтесь

Мне всего дороже
Твоя улыбка и веселье друзей.
День такой хороший.
Пусть наша юность дружит
С песней моей.
Всё мое богатство – твоя улыбка
И веселье друзей.
Я крикну песне – «Здравствуй!»
Снова крикну песне – «Здравствуй!»
И станет на сердце светлей.

Припев:
А я прошу вас, люди,
Чаще улыбайтесь,
Не жалейте шуток для друзей.
Вы улыбок добрых не стесняйтесь
И делитесь радостью своей.
А если вдруг печаль
Отыщет вас нежданно,
И обида к сердцу путь найдет,
Вы улыбнитесь, я прошу вас —
Улыбнитесь снова,
Всё до свадьбы заживет.

Я люблю смеяться,
Люблю встречать рассветы
Песней своей.
Всё мое богатство —
Твоя улыбка и веселье друзей.
Всё мое богатство —
Твоя улыбка и признанье в любви.
Пусть небо будет ясным,
Вечно небо будет ясным,
Как очи синие твои.

Припев.

(Музыка Арно Бабаджаняна)

Азарт «Юности»

* * *

В этом году исполнилось десять лет, как я ушел из «Юности». Ушел из лучших лет своей жизни, из поры надежд и свершений. Сейчас уже все отболело – и непонимание коллег, и неурядицы, и обманутое доверие, и обиды, которыми меня провожали те, кто еще вчера бросался выполнять любое мое редакционное поручение. Впрочем, все это суета. Мы выпускали прекрасный журнал – и это главное. Но наступили девяностые годы. Пришли иные и непривычные для всех времена. По творческим организациям прокатилась волна междуусобиц. Разломилась напополам «Таганка». Писатели разбежались по нескольким Союзам. Надо было думать, как удержать высокую планку «Юности», не уронить имя журнала. Я полагал, что мы – шестидесятники – свое дело сделали. Пришла пора молодых. Но перепуганные возможными переменами мои весьма постаревшие «юниоры» не захотели ничего менять… Они встали насмерть, не понимая, что смерть придет не к ним, а к нашему общему детищу. Так и случилось. Великий журнал скончался. И великая слава его приказала долго жить. А на том месте, где когда-то вершилась незабываемая литература, которой зачитывалась вся страна, и где поднимались в рост новые имена – тихо зашелестела серыми страничками тоненькая книжица со знаменитой девочкой Красаускаса на титуле. Но книжка эта, которую по старинке величали «Юностью», очень походила на семейный фотоальбом, где хранились снимки из далекой и навсегда ушедшей жизни…

Жаль, что так получилось. С трех с половиной миллионов экземпляров тираж журнала скатился до нескольких тысяч. Ушли из редколлегии и со страниц «Юности» писатели, чьи имена и произведения всегда были ее гордостью. Слепая самонадеянность моих бывших коллег не принесла ожидаемых результатов. Читатели журнала хотели подписываться на яркие произведения и талантливые имена, а не на «трудовой коллектив». С горечью пишу об этом, как с горечью слышу бесконечные вопросы давних поклонников «Юности», – где журнал и что с ним. Об этом спрашивают всюду – и в России, и в Израиле, и в США, и в бывших республиках СССР. И что ответить им?

Возвращение в будущее

Перебирая в памяти годы работы в редакции «Юности», я останавливаюсь на самых значительных событиях и встречах. И к ним прежде всего относится мое личное знакомство с писателями, которые в разное время уехали из нашей страны. Чаще всего не по своей воле. Будучи людьми зачастую очень несхожими, они тем не менее в моем представлении были объединены художественным осмыслением нашего времени, которое прошло сквозь каждого из них и холодом отчуждения, и пламенем ненависти, и горечью обид и непонимания. Весь писательский и публицистический жар, бескомпромиссная правда и совестливость наших земляков согрели в свое время души многих людей. К сожалению, среди них не было миллионов теперешних читателей. Не случайно Владимир Максимов, говоря о своем романе «Семь дней творения», с горечью сетовал, что он опоздал прийти к своему главному читателю на двадцать лет. И тем не менее литература Русского Зарубежья дорога и необходима нам теперь, когда мы пытаемся обрести в себе чувство свободы, когда демократия из анекдотов и кухонь выбралась на просторы наших политических общений.

Я помню, как начиналось возбужденное возвращение запретных книг и запрещенных имен в нашу жизнь и в нашу культуру. Журнал «Юность» стоял тогда у истоков этого широкого и мощного потока зарубежной отечественной словесности, который хлынул в несколько обмелевшее море современной российской литературы. Всё началось с того, что в редакции появилась рукопись Виктора Некрасова, жившего в ту пору в Париже, которую с согласия Виктора Платоновича принесла нам его бывший редактор Анна Берзер. Но тогда лед недоверия еще только подтаивал с берегов и до апрельского ледохода восемьдесят пятого года было далеко. Мы задумали обмануть природу политики и обогнать время и вместе с письмом В. Некрасова, присланным в «Юность», поставили повесть в номер. Но только через год после изнурительной борьбы с цензурой, с партийными чиновниками повесть «Городские прогулки» появилась наконец в журнале. К сожалению, Виктор Платонович не дождался этого радостного дня. Он умер в Париже на 77 году обреченной жизни.

Уже позже, побывав на кладбище Сент-Женевьев де Буа, где его похоронили, я с горечью думал о том, как жестока была жизнь к далеким соотечественникам, не получившим в награду за свое великое духовное наследие, которое они нам оставили, даже клочка родной земли, чтобы навсегда забыться в ней и простить нанесенные обиды. Я ходил средь ухоженных могил И. Бунина, Д. Мережковского, 3. Гиппиус, А. Галича, В. Некрасова и думал: «Ну и кого мы победили? Кому доказали, что ограниченность классовой злобы непременно должна быть выше бескорыстного таланта и ранимой справедливости?!»

Читая книги бывших изгоев, а ныне весьма уважаемых у нас маститых мастеров, я ловил себя на мысли, что всё, что сейчас произносится с высоких трибун и со страниц газет и журналов, всё, что повсюду говорится открыто и безбоязненно, – эти, гонимые когда-то пророки в своем отечестве, – уже сказали задолго до нас. Сказали искренне и честно.

Уже тогда у меня родилась мысль о том, что разорванная войнами, эмиграцией, политической нетерпимостью русская литература должна непременно соединиться, сплотить воедино поруганные таланты и обездоленные судьбы. Вскоре «Юность» напечатала интервью с Владимиром Войновичем и чуть позже с бывшим членом редколлегии нашего журнала Василием Аксеновым. Поначалу оба они скептически восприняли предложение о диалоге.

– Не напечатаете, – сказал Аксенов. – Слишком я одиозная фигура в Союзе.

– За мной столько «грехов», что как бы они не раздавили ваш журнал, – грустно иронизировал Войнович.

К счастью, бывалые скептики на этот раз ошиблись. Напечатали и того и другого.

А потом мы стали налаживать контакты еще с одним «антисоветчиком» – известным писателем Русского Зарубежья Владимиром Максимовым, главным редактором журнала «Континент». Того самого журнала, за чтение которого тогда могли привлечь к уголовной ответственности, выгнать с работы, выслать, исключить из партии и даже посадить. В. Максимов сначала отказался от интервью, когда мы ему позвонили. И был резок в своих суждениях – «Нам не о чем говорить». Еще бы. Ведь официальная пресса все эти годы не скупилась на обидные и гнусные ярлыки. Он был увешан ими так же обильно, как многие его хулители в нашей стране были увешаны лауреатскими медалями и орденами. И первый разговор с Владимиром Емельяновичем в Париже (мы все-таки договорились о встрече) оказался трудным и напряженным. Но в какое-то мгновение общих воспоминаний невидимые флюиды искренности и доброжелательства согрели, видимо, недоверчивую душу. Я почувствовал, как измучено разлуками и тоской сердце этого строгого на первый взгляд человека. Уже позже я узнал, что Владимир Емельянович звонил в Москву своему другу академику Сахарову, говорил с Аксеновым, Войновичем, Окуджавой, расспрашивал о «Юности» с единственной целью – утвердиться в своем интуитивном влечении к людям, представлявшим этот журнал. Думаю, немалую роль в нашем сближении сыграло и то обстоятельство, что я оказался совершенно непричастным ни к гонениям, ни к обличениям своих коллег, не усердствовал в их недавних разгромах, не прикладывал ни руку, ни ручку к исключению из Союза писателей будущих эмигрантов.

С этой непростой и неторопливой дружбы с Максимовым начались в «Юности» и его первые публикации – удивительное по своей искренности интервью, главы его интереснейшего романа о Колчаке.

Я потому так подробно рассказываю обо всех наших попытках установить добрые отношения с выдающимися писателями Русского Зарубежья, с бывшими авторами «Юности», чтобы всем было ясно – ничего само собой не приходило и не приходит даже в условиях перестройки. Когда в 1988 году мы напечатали в журнале роман В. Войновича о Чонкине, равнодушных не было. Взорвалась напряженная тишина – от грубого фельдфебельского окрика «Кощунство!» до восторженных слов миллионов простых читателей. И мне, и другим сотрудникам редакции, и прежде всего самому Войновичу приходилось отбиваться, спорить, объяснять. Но «Юность» уже трудно было представить без произведений Русского Зарубежья. Этого хотели читатели, этого требовали время и справедливость.

Еще ждали своего возвращения книги Александра Солженицына, а мы тем временем опубликовали главы из воспоминаний Галины Вишневской – «Солженицын и Ростропович». Появился вновь на своих родных страницах «Юности» Василий Аксенов. Его роман «Остров Крым» читала вся страна. На родину возвращались не просто любимые писатели, не только их запрещенные книги, но и горькая память об атмосфере тех черных дней, когда они, первые, рискуя и мучаясь, говорили правду о себе, о нас, о стране, где их не хотели слушать или не позволяли им быть услышанными.

Кто-то из великих сказал: «Человек, умеющий смеяться над собой, не может быть слабым». Это же можно отнести и к государству. Наше государство в те годы боялось смеха, ибо по своей политической сути было слабым. И сейчас мы все убедились в этом – распалась империя, рушатся идеалы, умирает прогнившая система, где параграф и кресло были превыше личности. В письме М. С. Горбачеву я писал тогда: «Многое из того, что создавали русские писатели, будущие эмигранты в беспросветное время застоя, не было ни злом, ни наветом. Наоборот, это была глубокая боль и затаенная надежда на лучшие времена. Это была бескомпромиссная борьба за будущее Отчизны. Именно за это они и пострадали. Но живучи еще, к сожалению, бездумные стереотипы, и недавнее прошлое виснет на репутации честных писателей, как старый мох на деревьях».

Позднее в личном разговоре с Михаилом Сергеевичем я вновь настаивал на том, что возвращение гражданства всем уехавшим на Запад деятелям культуры будет воспринято мировой общественностью как акт справедливости и гуманности. Даже если многие из них не вернутся на родину, сама мысль о постоянной связи с ней, о неразрывности личной жизни и великого времени перемен изменит соотношение сил в мире, просветлит атмосферу, обнадежит уставших от разлук талантливых наших соотечественников. Ну, а о тех, кто захочет вернуться, правительство должно позаботиться особо. Чтобы было куда возвращаться. Не гостевать же всю жизнь в случайных номерах своего дорогого отечества. Культуру невозможно разорвать. Она держится не географией, а чем-то большим. Наша страна хотела быть великодушной. Пора бы ей стать и справедливой ко всем своим детям. Мои слова тогда получили полную поддержку. И через некоторое время появились первые указы о возвращении гражданства нашим друзьям, авторам, коллегам.

И снова мне хочется вспомнить о знаменательных встречах. Летом 90 года в Конгрессе США Михаил Шемякин довольно резко говорил о нашей полумертвой политической системе. И это воспринималось как позиция художника, чей внутренний мир и чье творчество испытали на себе в годы застоя хамский кураж чиновников от искусства и железный сапог власти, отшвырнувший полотна выдающегося мастера, не понятные ее зашоренным идеологам. Но Шемякин прилетел из Нью-Йорка в Вашингтон не для выяснения отношений, а ради того, чтобы вместе с нами, с друзьями из Комитета за возвращение на родину советских солдат, плененных в Афганистане, убедить конгрессменов помочь вернуться им домой. Потом мы виделись с Михаилом Шемякиным в Риме, где российские писатели и наши соотечественники с Запада пытались обрести гражданское согласие. Художник искренне ратовал за это же, потому что любил Россию. Шемякин – человек суровый. В иные времена он походил бы на бывалого воина и дуэлянта – весь в шрамах, с жесткой складкой у губ, с тяжелыми сильными руками. Но это лишь внешний образ. На самом же деле Михаил Шемякин – человек широкой души, отзывчивый, тонкий. Уже потом я узнал, что именно Шемякин прислал дорогие дефицитные у нас краски, кисти и материалы для работы двум сестрам-художницам, которых болезнь на всю жизнь приковала к постели. Услышав о них, помог издалека, считая это нормальным делом – делиться с коллегами всем, что имеешь сам.

Все они очень разные – наши земляки, живущие за океаном или в Израиле, в Париже или Мюнхене. Помню ночные беседы среди книг и юмора, среди вкусных русских деликатесов в гостеприимном доме Андрея Синявского и Марии Розановой. Впрочем, имя ее надо было поставить первым не только потому, что она очаровательная хозяйка, но и потому, что ее умение вести разговор остро, бескомпромиссно и умно давало ей право главенствовать на наших встречах. Думаю, это чувствуется и по журналу «Синтаксис», который Мария Васильевна редактирует.

Здесь в России мы тогда в восьмидесятые годы постепенно узнавали увезенную в далекие края, скрытую надолго от нас литературу соотечественников, чувствуя при этом, как меняется и к нам самим, и к нашей жизни отношение этих тоже изменившихся людей. Они постоянно искали во встречах с земляками внутренние перемены, ожидали глобальных изменений во всем, к чему в прошлой жизни были сами причастны. И когда однажды из редакции «Юности» позвонили в Париж А. Синявскому с просьбой сократить в его статье «Диссидентство – как личный опыт» полтора десятка строк, потому что они не умещались на полосе, там это было воспринято как маленькое доказательство больших перемен. Ведь за годы советской власти на Западе уже привыкли к тому, что в России не считаются ни с авторским правом, ни с личностью писателя, ни с его существованием вообще.

Сейчас, когда много пишут и говорят о творчестве бывших диссидентов, возвращающих нам свое будущее, от которого мы так бездумно отказывались долгое время, многих из нас охватило чувство вины и досады. Вины за всё, что случилось с ними и с нами тоже. Досады – за потерянные годы разлуки и запоздалый приход этой литературы в нашу сегодняшнюю жизнь.

Помню, холодной осенью в маленький городок Кассель, где должна была состояться презентация дайджеста «Юности» на немецком языке, приехал из Франкфурта выдающийся писатель Георгий Владимов с женой Натальей Кузнецовой, литературным критиком. Два с лишним часа немолодой уже человек, мучавшийся тогда болезнью ног, жал на акселератор, чтобы увидеться с земляками, пообщаться, поговорить, послушать новости и родную речь, по которой тосковала душа. Весь вечер мы просидели в уютном ресторанчике и говорили, говорили… Словно знали друг друга давно, еще по России, по былой молодости. И, когда мы рассказывали гостям о тогдашних серых очередях Москвы и всеобщем страхе перед будущим, об изобилии речей и отсутствии продуктов, – каждый из нас вновь переживал российскую жизнь. И вдруг после некоторого раздумья Владимов сказал:

– И все-таки мы завидуем вам…

А я вспомнил фразу Владимира Максимова из его интервью «Юности»: «Эмиграция для меня – потрясение. Я больше потерял, чем приобрел…» А сколько потеряли мы, что свои стихи Наум Коржавин отдавал на суд чужих людей, когда их так ждали тысячи искренних его почитателей в попранной стране. Сколько мы потеряли, когда лучшую книгу Александра Зиновьева «Зияющие высоты», достойную таланта Свифта, мы не только не поставили в этот высокий ряд литературы, но даже не имели возможности водрузить ее на свою книжную полку.

Впрочем, всё, наверное, сложнее, чем кажется поначалу. Известный журналист из «Литературки» Виктор Перельман обрел себя по-настоящему все-таки на Западе. Не зная языков, не имея базы, он сумел организовать сначала в Израиле, а потом в Нью-Йорке издание журнала «Время и мы», который широко известен не только в эмигрантских кругах. Да и сам Перельман пишет много, интересно. Сколько еще неведомого для всех нас таит в себе русская зарубежная литература. Помню, как я завидовал книжным шкафам и полкам, которые видел в тамошних домах В. Аксенова, В. Максимова, А. Синявского. Хозяева с радостью дарили нам редкие книги, о которых мы знали только понаслышке, и те, которые уже стали читаться у нас. Десятки изданий и рукописей со всего света приходили и в редакцию «Юности». Известные и неизвестные литераторы, пишущие по-русски, узнав, что мы широко стали печатать бывших диссидентов, присылали свои произведения. Литература возвращалась домой, как некогда возвращались с фронта солдаты.

Для многих «русских зарубежников» редакция «Юности» была в те годы открытым и добрым домом, когда они приезжали в Москву. И даже больше – местом первых встреч не только с редакторами, но и с новыми читателями. У нас перебывало много народу – Войнович, Коржавин, Аксенов, Максимов, Гладилин, Синявский, Копелев, Лимонов, Саша Соколов… Читайте их произведения. Это, наверное, самое главное в познании незнакомых миров, разлученных когда-то злой волей с нашим внутренним миром. Без лучших книг писателей Русского Зарубежья наша литература была беднее, ей не хватало воздуха, второго дыхания на быстром повороте истории, ей недоставало правды и откровений. Когда Анатолий Гладилин пришел к нам в «Юность», которая некогда открыла читающему миру автора «Хроники времен Виктора Подгурского», он как-то печально улыбнулся и тихо сказал:

– Вроде и не расставались. А прошло столько лет…

Конечно, не расставались, потому что в душе каждого, кто верил в искренность и доброту, порядочность и честность поневоле отверженных от нас соотечественников, – разлука была внешней. Но оставалось в ней СЛОВО, произнесенное великой мученической литературой Русского Зарубежья.

И то, что мы сегодня стали другими, это они – честные наши коллеги, друзья, писатели, они сделали нас такими. И сколько бы мне ни осталось прожить, и как бы ни повернулась ситуация в стране, я буду верен этим людям, верен их позиции, их оценкам, их выстраданному опыту, потому что их опыт уже во мне. Я тоже его выстрадал через собственные ошибки, через заблуждения и открытия.

Сны о «Юности»

Как важно вовремя уйти,
Уйти, пока ревут трибуны,
И уступить дорогу юным,
Пока полжизни впереди.
На это надо много сил —
Уйти под горький ропот судей,
Уйти, покуда не осудят
Те, кто вчера боготворил.

Андрей Дементьев

С Андреем Дементьевым беседует Ефим Бершин

Андрей Дементьев – кентавр. Человеко-журнал. Журнало-человек. Нельзя говорить о «Юности», не говоря о Дементьеве. Нельзя говорить о Дементьеве, не говоря о «Юности». Не оторвать. Мы говорим «Юность» – подразумеваем… С ним просто разговаривать и в то же время – сложно. Потому что за спиной человека, потягивающего чай, – неотступная тень журнала. И что бы ни сказал Дементьев, журнал обязательно подправит, подредактирует. Он – зеркало Дементьева. В нем всё отражено – не спрячешься.

Понимаю, что Дементьев обижается. Он, поэт, издавший 20 книг, имеющий собственное поэтическое имя и своих читателей.

Многие считают, что читатели эти не относятся к читательской элите. Может, это и так. Но в эпоху, когда поэты всё больше пишут в пустоту, а сборники остаются девственно нераскрытыми, наличие читателя – благо. Тем более что пойди сегодня разберись, кто у нас элита. Так вот, Дементьев обижается, что я всё о журнале и о журнале, как будто поэтам уж и о стихах говорить зазорно.

Но я ничего не могу поделать с этой тенью, стоящей у него за спиной. Тенью уже почти трагической, поскольку Андрей Дементьев больше не редактирует «Юность». Ушел.

–Как решились-то, Андрей Дмитриевич?

– Мне это было нелегко. Ведь проработал в журнале 21 год. Из них 12 – главным редактором. Я еще чисто биологически продолжаю жить этой жизнью – звонками, встречами, рукописями, ожиданием новых литературных открытий. Всегда считал своим главным призванием поэзию. Но в журнал вложил всё лучшее, что во мне было. Он стал смыслом моей жизни.

–И вдруг…

– Нет, не вдруг. К этому уходу я готовился исподволь. Мог, кстати, и не уходить. Ведь не так давно меня единогласно избрали не только главным редактором, но и председателем правления создающегося товарищества «Юность». Но с какого-то момента я понял, что наступило время других людей, другого подхода к жизни и литературе, время, которое должно быть отражено людьми, не отягощенными тем знанием и тем опытом, которыми отягощены мы. И мне кажется, что я даже опоздал. Журнал ушел от меня раньше, чем я от него. Не дождался. И, может быть, только теперь своим уходом я догнал его, и мы вновь стали ровней.

–В последнее время, насколько я знаю, вы пытались омолодить редакцию, ввести в нее новых людей.

– Да, но ничего не вышло. Увы. А без молодых у журнала нет будущего. Да и название «Юность» обязывает.

–Но где-то полгода назад неожиданно для нас, читателей, в «Юности» возник конфликт, выплеснувшийся за рамки редакции. В результате журнал покинула группа сотрудников, среди которых были и молодые. То есть произошел взрыв. Не этой ли взрывной волной выбрасывает сейчас и вас?

– Нет, не этой. Скажу вам честно: я готов был уйти еще тогда, но не видел, кому отдать журнал – среди них не было настоящего лидера. Тем не менее его надо искать среди молодых. Пусть на меня не обижаются люди моего поколения, но они всё больше напоминают мне деревья, обвитые лианами. В разговорах шестидесятников слышу в основном воспоминания. Как было хорошо, когда нам было 20, 30, 40 лет. И это естественно. Но разве можно что-нибудь сделать, постоянно оглядываясь назад? Если хотите, мой уход из журнала – своеобразный призыв к коллегам, с которыми в нем долго работал, поступить так же.

–Помню, еще в семидесятые годы, когда меня и моих товарищей очень вежливыми пинками выпроваживали из отдела поэзии, я всё равно считал журнал своим и ни минуты не сомневался, что мои первые подборки появятся именно в нем. Так и вышло. Он был своим еще и потому, что по коридорам редакции всегда бродили толпы творческого люда, спорили, читали стихи, строили коллективные планы восхождения на литературный олимп. Словом, жизнь кипела. Теперь стало заметно тише.

– Потому что умерла легенда. Ведь «Юность» обладала не просто традициями. Она обладала легендарными традициями, заложенными еще первым редактором Валентином Катаевым. Насколько было возможно, легенда сохранялась и при Борисе Полевом, и в последнее десятилетие. Вспомните, сколько было открыто имен! Бывали времена, когда после первой публикации в «Юности» человек на следующее утро просыпался знаменитым. Страницы журнала были пропуском в большую литературу. Теперь этого не происходит.

–А может быть, не в журнале дело? Ведь наше время – время развенчивания мифов и легенд. Вы же сами принимали в этом процессе активное участие. Сами и стали его жертвой.

– Наверно, это так. На каком-то этапе я почувствовал: всё, что происходит в стране, будет происходить и во всех маленьких организациях, эту страну составляющих. Распри, дележ всего и вся, распад и даже хаос. Во всем этом вареве и растворилась наша легенда, к созданию которой и я был причастен. Ее не возродить. Но и без нее нельзя. Поэтому должны прийти новые люди, способные создать новую легенду. Иначе журнал умрет.

–Но ведь вам во второй половине восьмидесятых удалось вновь изменить лицо журнала, совершить резкий поворот, после чего на его страницах появились В. Аксенов, В. Войнович, Ф. Горенштейн, А. Мень, А. Синявский, Л. Разгон, другие «непечатные» авторы. Вторглись на страницы поэты и прозаики «новой волны». Причем еще существовала цензура, и каждая вещь пробивалась с огромным трудом. Но тогда же вам достало сил перевести стрелку. А теперь что? Как в вашем же стихотворении —

Всё кончено…
Жизнь на исходе.
И, кажется, это всерьез.
Как будто я старый заводик.
И надо заводик на снос.

– К перелому второй половины восьмидесятых я был все-таки готов. Нет, мне тоже приходилось себя ломать, но эта ломка мне нравилась. Она была для меня естественной, как естественно желание обновляться, чтобы жить. Потому и сегодня я вижу спасение журнала в обновлении, омоложении. К сожалению, меня не поняли. И это меня страшно огорчило. Подобное непонимание или нежелание понять я отношу вовсе не на счет взаимоотношений между сотрудниками. Это было бы еще полбеды. Беда в том, что журнал не воспринимается как единый живой организм, болеющий всеми болезнями своего времени. И самая главная из них – болезнь перехода из одного времени в другое. Это всегда тяжело, как скажем, человеку, перелетающему из одного временного пояса в другой.

–А может, вы просто бросили тонущий корабль?

– Если говорить о материальной стороне дела, то корабль вовсе не тонущий. Нам удалось собрать вполне приличную по нынешним временам подписку и добыть достаточное количество миллионов рублей, чтобы не утонуть. Так что по инерции журнал еще будет выходить. Только вот что делать, когда инерционное движение закончится? И вообще мне кажется, что многие ссоры и неурядицы, которые прокатились волной по Союзу писателей и по коллективам многих редакций, из-за того, что люди живут как под наркотическим воздействием, как во сне, не обдумывая своих поступков, не умея заглянуть хоть на несколько месяцев вперед, видя перед собой только сиюминутный интерес. А в результате – тотальное разрушение всего, что могло бы еще жить.

–Это, наверное, можно понять. Люди были опьянены свободой. А теперь наступило похмелье.

– Но это же свобода разрушения! Многие восприняли свободу на уровне инстинкта.

–То есть вы хотите сказать, что, сами того не подозревая, они элементарно не были готовы к ней.

– Просто было завышенное представление о себе, которое, как выяснилось, не совпадает с их реальной ценностью.

Но признаться в этом трудно, вот и спешат утвердиться несмотря ни на что, переступая и через людей, и через здравый смысл. Повторяется история, помните, после семнадцатого года, когда вновь пришедшие к власти люди решили, что они боги, что они всё могут, и дружно начали строить мост в никуда. Да еще и некачественный. Причем многие из тех, о ком я говорю, достаточно крепкие профессионалы и были хороши как исполнители.

–А сегодня колеса решили пересесть за руль?

– Я никого не хочу унизить, но для того чтобы сегодня играть первые роли, необходимо быть подлинными лидерами, личностями. Без этого лучше не брать на себя ответственность, потому что и сам пропадаешь, и других погубишь. В последнее время ситуацию в нашей стране любят сравнивать с той, когда Моисей выводил иудеев из Египта. Да, сейчас мы тоже идем через пустыню. Через пустыню театральных залов и библиотек, через пустыню карманов работяг, через пустыню человеческих душ. Только вот с Моисеем у нас плоховато.

Как трудно быть самим собой
В Отечестве, где все играли,
Где, если шли куда – толпой…

– А я вспоминаю те же семидесятые. Включаешь, бывало, телевизор «в день веселый мая», а там – Красная площадь, колонны демонстрантов и непременно Андрей Дементьев, читающий стихи. Складывается вполне определенный образ благополучного советского поэта, обласканного правительством. Так какой Дементьев подлинный? Тот, что сетует в стихах на то, что все «играли» и шли стройными колоннами, или тот, что читал этим колоннам стихи? Тот, который воплощал в жизнь горбачевскую гласность, или тот, чей социальный образ воплощал собой советское благополучие?

– И тот и другой – подлинные. Я знаю, что у некоторой части элитарной интеллигенции отношение ко мне настороженное. А я был всего-навсего одним из многих, одним из 270 миллионов, с той лишь разницей, что я писал стихи, а они – нет. И, когда у них был праздник, он был и у меня. Я – провинциал и жил до переезда в Москву в стороне от большой литературной жизни, литературной политики. Согласен, провинция в то время была, может быть, беспринципнее, но зато – добрее. Когда меня, романтика с провинциальной окраской, сразу же начали приглашать на выступления, участвовать в литературных вечерах, да и на ту же Красную площадь, я считал, что попал на нескончаемый праздник любимой поэзии. Я никогда не писал верноподданических стихов. Всегда был лириком. И почти всегда – оптимистом. Широко печатался. Но имелись при этом стихи, которые невозможно было опубликовать. Действительно, о многом не задумывался. Был молод, здоров, любим и радовался жизни просто потому, что она – жизнь.

–Вы переехали в Москву в 1967 году. А через год на эту Красную площадь вышли другие люди. И на их лицах не было радости.

– Это правда. Я ощущал то время иначе, чем Наталья Горбаневская, Вадим Делоне или Лариса Богораз. Но я такой, какой есть. Я никогда не вышел бы на Красную площадь вместе с ними. Но знаю и другое: никогда не вышел бы против них. Лишь много позже начал понимать, что я наивный романтик, далеко отставший от своего собственного возраста и, повторяю, в силу обстоятельств своей долгой провинциальной жизни многое не понимавший или понявший слишком поздно.

–То есть вы стали жертвой несовместимости вашего представления о мире и тем, каким он является на самом деле?

– Получается, что так. И это тем более странно, что мои родители и близкие прошли лагеря. Я, правда, стараюсь об этом не распространяться. Ведь их страдания не делают меня лучше.

–Когда-то я сообразил: для того, чтобы в нашей стране быть честным, нужно, во-первых, быть информированным, во-вторых, умным. Без информации и умения ее анализировать трудно быть безукоризненно честным. Люди просто не понимали, что творят.

– Это верно. Но есть ведь и элементарные нравственные категории Можно было быть комсомольским вожаком, водить молодежь на субботники и поклоняться очередному Ильичу, не ведая, что он представляет или представлял собой на самом деле, но при этом не убивать, не закладывать товарищей, не быть жестоким.

–И вам сегодня ни за что не стыдно?

– Стыдно, конечно. Но, думаю, чуть ли не всей стране должно быть стыдно. А тех, кто уверен, что жил безукоризненно честно, я побаиваюсь. Они на многое способны.

–Сегодня вы, как и раньше, просыпаетесь от радости?

– Сегодня я просыпаюсь от ужаса. Знаете, почему все-таки хватило сил перестроить журнал в середине восьмидесятых? Потому что это было время надежды. Это было прекрасное эйфорическое время. Теперь оно кончилось. Мы повалились в пропасть бездуховности, а это пострашнее любых экономических неурядиц.

–Что вы намерены делать дальше? Или журнал вас никогда уже не отпустит?

– Что буду делать, еще не решил. Но сидеть без дела не собираюсь А журнал? Боюсь, действительно не отпустит. Слишком большую и, может быть, лучшую часть своей жизни я ему отдал. Мне страшно за него. И я очень хочу, чтобы он жил.

Таков Дементьев. Кому-то нравится, а кому-то – не очень. Кому-то помог, а кому-то, может, и насолил. Но главное дело своей жизни делал неплохо. Журнал. И какой журнал!

Когда мы беседовали, он был напряжен. Может быть, чуть более, чем ему свойственно, эмоционален. Журнал не отпускает. Он по-прежнему тенью стоит за спиной. Но именно – тенью. Его второе «я», его зеркало, как занавешенное, уже не будет отражать его, Дементьева, дела и мысли. В наше морозное время он остался один на перекрестке. Зябко.

А может, уляжется всё потихоньку, успокоится? Его «Юность», конечно, навсегда останется с ним, а та, что будет выходить дальше, может, и не его уже вовсе? Другая? Посмотрим. А вообще он ведь еще очень молод, Дементьев-то. Вдруг чего и сотворит.

«Литературная газета» 10.02.93.

«Юность»

Вот уж никогда не думал, что мне придется возглавлять в течение двенадцати лет журнал «Юность». А началось всё с предложения тогдашнего главного редактора Бориса Николаевича Полевого пойти к нему первым замом. Наш разговор состоялся в мае 1970 года. Но только в феврале семьдесят второго переступил я порог своего нового кабинета. И все эти месяцы Борис Полевой терпеливо ждал, пока ЦК ВЛКСМ отпустит меня с прежней работы. Правда, я уже был избран членом редколлегии «Юности» и понемногу включался в дела редакции.

Не все мои коллеги среди писателей и в журналистских кругах радостно восприняли это назначение. Дело в том, что еще не успели стереться из памяти тяжелые времена конфронтации «Юности» с первым секретарем ЦК комсомола Сергеем Павловым. Его резкая критика журнала, добравшаяся до трибуны партийного съезда, что в середине шестидесятых годов было чревато любыми последствиями, причиняла много хлопот и редакции, и авторам, и особенно Б. Н. Полевому. И, хотя журнал никогда не был органом ЦК ВЛКСМ, не считаться с «верным помощником партии» было опасно.

В то время я жил в Твери, но уже печатался в «Юности» и потому был как бы своим человеком в редакции. Тем более что мы с Б. Полевым земляки, учились когда-то в одной школе и, несмотря на большую разницу в годах, дружили. На одном из обсуждений журнала, его политической линии и литературной политики, которое устроил в начале шестидесятых комсомол, мне довелось присутствовать. Молодые наемные критики громили творчество В. Аксенова, А. Гладилина, Е. Евтушенко – в общем, всё, что тогда составляло славу «Юности». Но чувствовалось некое послабление по сравнению с прежними выпадами партийных и комсомольских боссов. Ясно было, что Полевой умел держать удар и его фронтовая закалка помогла устоять не только ему, но и журналу. Кроме того, Борис Николаевич был просто смелый человек. Он всегда брал «вину» на себя. Когда в «Юности» была напечатана остроумная реплика Галки Галкиной на провокационный роман Шевцова «Тля», в котором автор попытался «настучать» на творческую интеллигенцию, тогдашний и всемогущий член Политбюро КПСС Полянский потребовал от Полевого наказать Галку Галкину. И тот защитил девушку, которая была не более как выдуманный веселыми авторами «Юности» аллегорический образ. Обычно все острые сочинения Галки Галкиной появлялись из-под пера В. Славкина, Г. Горина, А. Арканова и других сатириков. Полевой, естественно, их не выдал и, желая усыпить бдительность вышестоящих органов, даже расписался в гонорарной ведомости за напечатанный материал о «Тле».

Конечно, в этих условиях приход бывшего «комсомольского функционера» на пост первого заместителя главного редактора такого прогрессивного журнала, как «Юность», многих напугал и насторожил. Среди авторов «Юности» было немало евреев. А это как бы расходилось с официальной политикой государства, где пятый пункт давно перебрался на первую строку. И, хотя я работал уже в иных условиях и лично не был причастен ни к каким порочащим обсуждениям, к исключениям из СП прогрессивных писателей, ни к злобным голосованиям и подписям против своих коллег, репутация дома, откуда я пришел, не была безупречной.

И я помню, как нелегко мне было завоевывать доверие «юниоров», как медленно налаживались добрые отношения с некоторыми авторами журнала. Помогало, правда, то, что многие из них были, как и я, выпускниками Литературного института, и мы хорошо знали друг друга с давних лет.

Поклон тебе, Святой Иерусалим

* * *

1999 год. Граница с Южным Ливаном.

Тогда это была опасная зона. Почти каждый день здесь гибли люди. Мы на работе. За несколько минут до съемки для РТР-овских «Вестей»

Детский зал музея «Яд-Вашем»

На черном небе тихо гаснут звезды.
И Вечность называет имена.
И горем здесь пропитан даже воздух,
Как будто продолжается война.

Который год чернеет это небо,
Который год звучат здесь имена,
И кажется, что это смотрит слепо
На всех живущих горькая вина.

Простите нас, ни в чем не виноватых,
Виновных только в том, что мы живем.
Ни в жертвах не бывавших, ни в солдатах,
Простите нас в бессмертии своем.

На черном небе вновь звезда погасла…
Я выхожу из памяти своей.
А над землей, покатой, словно каска,
Зовут и плачут имена детей.

1999

«В Ашкелоне убили солдата…»

В Ашкелоне убили солдата,
Просто так, «за здорово живешь».
Видно, юность была виновата
В том, что кто-то схватился за нож.

А еще виновата Россия,
Потому что был русским солдат.
И не очень иврит он осилил,
И друзьям из Сибири был рад.

Не понравилось это соседям —
Речь его и веселая прыть.

…По России везут на лафете
Сына двух государств хоронить.

Уезжал он в Израиль не за смертью,
Не затем, чтобы лечь под гранит.
Не успел в жизнь чужую всмотреться,
Речь родную сменить на иврит.

2000

Прощание с Израилем

Михаилу и Елене Богдановым

Мы постепенно покидаем
Сей край библейский…
Но, когда
Нас позовет земля Святая,
Мы возвратимся вновь сюда.

Нам есть что вспомнить…
Это время
Прошло недаром и не зря.
Смешалось всё – успех и бремя,
На чем и держится Земля.

Дай Бог здоровья всем и счастья,
Удач нервущуюся нить.
Спасибо, что пришлось общаться
И так восторженно дружить.

2001

Парижская израильтянка

Они стояли на автобусной остановке – несколько мальчиков и девочек в военной форме, – когда молодой палестинец, разогнав грузовик, умышленно врезался в гущу ребят. Среди погибших оказалась и юная парижанка, недавно приехавшая в Израиль.

Тебе бы жить в иные годы,
Иные помыслы иметь,
Носить шелка, а не погоны,
И в двух шагах не видеть смерть.

Тебе бы жить в иной столице,
Где не стреляют по ночам
И где пришла б пора влюбиться,
И обустраивать очаг.

Тебе бы…
Но уж так сложилось…
И, доли радуясь своей,
Ты приняла ее, как милость,
Как принимают здесь друзей.

А мать тревожится в Париже…
Порой всплакнет наедине.
О, как ей хочется быть ближе
К Святой земле,
К твоей стране.

…На остановке с автоматом
Стоит девчонка, цедит сок
И улыбается ребятам,
Забыв, что под боком Восток.

Но, видно, всё во власти Божьей.
И ненасытная война
Тебя настигла в день погожий…
И множит траур имена.

2001

Лот и его жена

Когда они бежали из Содома,
Бог запретил оглядываться им.
Но женщина, прощавшаяся с домом,
Не справилась с волнением своим
И оглянулась… камнем соляным.

С тех пор в неволе дух ее томится
И вырваться из камня норовит,
Чтоб запоздало Небу помолиться,
За давний грех испытывая стыд.

2001

Благая весть

В апрельской синеве орлы парили,
Пылало солнце, накалялся день.
Набрав воды, спускалась вниз Мария…
И вдруг ее накрыла чья-то тень.

Она взглянула вверх и обомлела.
Остановилась, сняв с плеча кувшин…

Прошли века.
Но не уходит Дева.
И Ангел возвращаться не спешит.

И так они стоят под сенью Храма,
Воздвигнутого в память встречи той.
И кажется, что оживает мрамор,
Навеки породнившись с красотой.

В тот чудный миг Она еще не знала,
Кем станет Сын Ее между людьми.
Еще над Вифлеемом не пылала
Звезда Ее надежды и любви.

Она не знала, как потом всё будет,
Что Иисуса ждет неправый суд,
Что вознесут Его в почете люди
И сами же потом и предадут.

Но в этот миг, когда явился Ангел
И передал душе Благую весть,
Она омыла родниковой влагой
Свое лицо…
Да и осталась здесь.

2001

Свеча от свечи

В Пасхальную ночь
Небеса зажигают
Все свечи свои,
Чтобы ближе быть к нам.
Под праздничный звон
Крестный ход завершает
Свой круг.
И вливается медленно в Храм.

Вдруг гаснет свеча от внезапного ветра.
И ты суеверно глядишь на меня,
Как будто душа вдруг осталась без света…
Но вспыхнул фитиль от чужого огня.

Свеча от свечи…
И еще одно пламя,
Еще один маленький факел любви.
И стало светлее и радостней в Храме,
И слышу я сердцем молитвы твои.

А люди, что с нами огнем поделились,
Уже не чужие – ни мне, ни тебе.
Как будто мы с ними душой породнились.
И лица их словно, лампады светились.
И свет их останется в нашей судьбе.

2000

«В стране, что любим мы по-разному…»

В стране, что любим мы по-разному,
Где начиналось всё с нуля,
Весну в такое время праздную,
Когда в снегу
Российская земля.

И вновь среди цветов ухоженных
Грущу по нашим холодам.
Дай Бог, чтоб мы с тобою дожили
До прошлых дней,
Не изменивших нам.

Но я не вправе осуждать сограждан,
Покинувших гнездо свое.
И землю Иудейскую избравших,
Поскольку Бог им завещал ее.

А мне навек завещана Россия.
И как бы ни любил Иерусалим,
Я боль и грусть, наверно, пересилю,
Чтоб и в Москве не расставаться с ним.

1999

«От Российской Голгофы…»

От Российской Голгофы
Голгофе Господней
Поклонюсь…
И пройду этим Скорбным путем.
Всё, что было когда-то,
Вершится сегодня,
Повторяется памятью в сердце моем.

Но Голгофой не кончилась эта дорога.
Через души и судьбы она пролегла.
И, когда отлучали нас силой от Бога,
Скольким людям в те годы она помогла.

Повторяется жизнь, продолжается время.
И страдальчески смотрит с иконы Христос.
Наши вечные беды, как общее бремя,
Принял Он на себя и со всеми их нес.

Потому, может быть, мы сумели осилить
И тюрьму, и войну, и разруху, и страх,
Что хранила в душе свою веру Россия,
Как хранили Россию мы в наших сердцах.

2000

Виа Долороза

Сквозь гул проклятий и молчанье слез
Дорогой Скорби шел на казнь Христос.

Тяжел был Крест… Изнемогала плоть.
И, обессилив, наземь пал Господь.

Но кто-то поспешил Его поднять…
И вдруг в толпе Христос увидел Мать.

Он с Ней глазами встретился на миг.
Был взгляд Ее – как молчаливый крик.

И с этого мгновенья, не судим,
Он чувствовал, что Мать идет за Ним.

И на Голгофе во кровавой тьме,
Когда Христос был поднят и распят,
Она ловила ускользавший взгляд
И с Сыном умирала на Кресте.

И с той поры, чтоб жизнь была чиста,
Мы все проходим Скорбный Путь Христа.

1999

«До чего же мы устали…»

До чего же мы устали
От московской суеты.
От писательских баталий
И от светской пустоты.

И, забыв про всё на свете,
Мы летим в Иерусалим,
Чтобы Новый год там встретить
Рядом с небом голубым.

На Святой земле, как прежде,
В декабре цветут цветы.
Жаль, бываем мы всё реже
В этом царстве красоты.

Жаль, что жизнь здесь стала круче —
Со взрывчаткой и стрельбой.
И страданием измучен,
Стал Израиль моей судьбой.

И, хотя еврейской крови
Нет ни в предках, ни во мне,
Я горжусь своей любовью
К этой избранной стране.

2002

Москва – Иерусалим

«Приехавших в Израиль из России…»

Приехавших в Израиль из России
Легко узнать…
У русских свой престиж.
Не в том, что наши женщины красивы, —
Израиль красотой не удивишь, —
А в том, что души их всегда открыты
И что-то есть особенное в них.
Легко прощают горькие обиды
И жизнь не мыслят без любимых книг.

Приехавших в Израиль из России
Я сразу узнаю в любой толпе.
Седых мужчин – по виду в самой силе,
Но часто неуверенных в себе.

Обманчивое это впечатленье
Идет от доброты…
И потому
Поставить эту силу на колени
Вовеки не удастся никому.

Храни, Господь, на землях знаменитых
Простых людей
Из непростой страны,
Где и поныне ждут антисемиты
Прихода и победы Сатаны.

1999

Под Вифлеемской звездой

Чего мы ропщем на свои невзгоды,
Оплакивая горькие потери?
О чем мы Бога просим в суете?
Коль Сын Его родился в той пещере,
Куда овец сгоняли в непогоды,
А жизнь свою окончил на кресте.

О, как, наверно, радовался Лазарь,
Когда Христос свершил для друга чудо,
Вернув его на землю из земли.
И не бунтует перед чудом разум,
Хотя никто не вырвется оттуда,
Куда уйдем мы так же, как пришли.

Прошу у Бога ниспослать терпенье,
Которого всегда мне не хватало.
Особенно, когда душа скорбит.
Не мы от жизни – жизнь от нас устала.
Мы просим у нее надежд и денег.
И глупо умираем от обид.

Чего мы ропщем на свои невзгоды?
Ведь есть у нас спасительные щели —
Любовь, семья, азарт или уют…
Мы прячемся, как овцы в непогоды,
Когда судьба мурло свое ощерит.
Когда наотмашь по былому бьют,
И унижают нас и предают.
И каждый день, как медленная плаха,
Где душу истязает и линчует
Крутой палач по имени судьба.
И мы бежим от собственного страха.
Но в нас молитва днюет и ночует.
Она спасет нас, коль душа слаба.

2000

«Луна висит над Мраморной горой…»

Луна висит над Мраморной горой,
Как десять или сто веков назад.
Разрушен Храм – и Первый, и Второй.
Развалины всё помнят и молчат.

Под ними навсегда погребены
Былые войны, ужас и вражда.
И сохранилась только часть стены —
От времени и горести седа.

Ее Стеною Плача нарекли.
Богоугоден этот гул и гам:
Паломники из разных мест земли
Сюда идут оплакивать свой Храм.

Идут молиться за страну свою
И милости у Бога попросить.
А я печально около стою,
И не спешу отсюда уходить.

1992

Король Хусейн

Король возвращался домой,
Уже побежденный болезнью.
Сознанье окутано тьмой,
Как тучами поднебесье.

Впервые не он у штурвала
За долгие эти года.
И небо его провожало
Наверно, уже навсегда.

Неслось королевство навстречу
Сквозь тучи и звездную пыль.
При жизни он знал, что не вечен,
Но как-то об этом забыл.

А жить ему столько осталось,
Чтоб лишь приземлиться успеть.
Успеть не почувствовать старость
И рядом летевшую смерть.

1999

Амман. Иордания

«Четвертый год живу средь иудеев…»

Памяти Абрама Когана

Четвертый год живу средь иудеев,
Законы чту и полюбил страну.
И, ничего плохого им не сделав,
Я чувствую в душе своей вину.

Не потому ль, что издавна в России
Таилась к этим людям неприязнь.
И чем им только в злобе ни грозили!
Какие души втаптывали в грязь!

Простите нас, хотя не все виновны,
Не все хулу держали про запас.
Прошли мы вместе лагеря и войны,
И покаянье примиряет нас.

Дай, Господи, Земле Обетованной
На все века надежду и покой…
И кем бы ни был ты —
Абрамом иль Иваном, —
Для нас с тобой планеты нет другой.

2001

«Израильские девочки…»

Израильские девочки
Из Брянска и Дубны,
Как тоненькие веточки
Порушенной страны.

Прошло всего полгода
Их новой жизни тут.
Легко, когда у входа
Тебя с улыбкой ждут.

А что в былом осталось, —
Им всем немного жаль:
И бабушкину старость,
И девичью печаль.

Еще осталось детство,
Деревня – дальний свет.
Но есть от грусти средство —
Твои пятнадцать лет.

Я благодарен вечеру,
Мелькнувшему, как стриж.
Российская доверчивость.
Израильский престиж.

И в этот вечер с нами
Был Пушкин допоздна…
Спасибо вам за память!
Пусть вас хранит она.

2001

День дерева

Не перестану удивляться
Тому,
Как много лет назад
Без суеты и агитаций
Пустыню превратили в сад.

Теперь есть день такой,
В который
Выходят все сажать сады.
И потому здесь каждый город
В кругу зеленой красоты.

И я горжусь, что среди многих
Роскошных пальм – есть и мои.
Они стоят вблизи дороги,
Как символ искренней любви.

Когда деревья мы сажали,
Я вдруг поймал себя на том,
Что некогда земля чужая
Мне заменила отчий дом.

И как бы жизнь здесь ни сложилась,
Я знаю, что на все года
С Израилем меня сдружила
Ее садовая страда.

2001

«Здешний север так похож…»

Резо и Мзии Гачечиладзе

Здешний север так похож
На грузинскую природу:
И когда бушует дождь,
И когда стоят погоды.

Здесь друзья мои живут,
Так же, как в Тбилиси жили:
Дом – изысканный уют.
День – с вином и чахохбили.
Мы за праздничным столом
Отмечаем встречу снова.
Вспоминаем о былом,
Ибо все мы из былого:
Мы оттуда, где была
Дружба, сверенная взглядом.
Где планета так мала,
Что дома стояли рядом.

И, когда под шум ветвей
Гениально зазвучали
Песни Грузии моей,
Я омыл глаза печалью.
А пейзаж был так хорош!
Из цветов и солнца соткан,
Он и вправду был похож
На грузинские красоты.

Потому и грусть прошла,
Что душой мы снова схожи,
Словно «завтра» и «вчера…»
Лишь бы день был честно прожит.

2001

Мои друзья, читатели…

* * *

Андрей Дементьев очень популярный поэт. Популярность бывает либо скандальная, либо благородно заслуженная. Он заслужил читательское признание не только своей мужественной гражданской позицией, как главный редактор «Юности», но прежде всего своими стихами. Нельзя оценивать Дементьева исключительно как «главу» одного из двух прогрессивнейших (наряду с «Новым миром» Твардовского) журналов, – нет, он стал бесстрашным «главой» потому, что в первую очередь любимый читателями поэт. Заслуги литературные вручили ему штурвал легендарной «Юности».

«Я живу открыто, как мишень на поле…» Эта строка, на мой взгляд, олицетворяет характер и поэзию Андрея Дементьева. Пусть в ту «мишень» снайперски попадают только ответные добро, любовь, и благодарность. Поэт всё это заслужил.

…Это при Дементьеве тираж «Юности» перешагнул за 3 миллиона экземпляров. И это он вернул на страницы журнала имена и произведения мастеров, насильственно отторгнутых в доперестроечные времена от русской земли и русской культуры – В. Аксенова, В. Войновича, А. Гладилина, Ф. Горенштейна, В. Максимова, В. Некрасова…

Анатолий Алексин (Из книги воспоминаний «Перелистывая годы»)

* * *

Средствами лирической поэзии, рожденными жизнью, он (А.Д.) приблизил своих героев к читателю и развил у читателя не только уважение, но и любовь к ним.

Ярослав Смеляков (О поэме А. Дементьева «Дорога в завтра». «Смена». 1960 г.)

* * *

«По условиям конкурса ваша кандидатура для поступления в Военно-Медицинскую Академию не получила поддержки. Документы возвращаем. Председатель приемной комиссии…»

Это был отказ из-за отца и его братьев. Все они сидели по 58-й статье – антисоветская пропаганда. Двое из них не вернулись. Нам с мамой очень тяжело жилось, и я решил поступать в академию, чтобы не обременять ее материальными заботами. Но судьба распорядилась иначе. Врачом я не стал.

Через год я подал документы в МГИМО – Институт международных отношений, скрыв ситуацию с родственниками. Сдал приемные экзамены и был вызван на мандатную комиссию. По баллам я проходил. Но неожиданно для всех забрал свои документы и уехал обратно в Калинин. Мне было стыдно, что я предал отца, потому что он учил меня всегда говорить правду. Отец был моим кумиром, другом, абсолютным авторитетом. И я ни на секунду не сомневался в его невиновности. Что и подтвердилось через несколько лет, когда он был реабилитирован.

И первые свои стихотворные опусы я показывал ему…

* * *

Андрей Дементьев – поэт оригинального лирического дарования. Его стихи естественны, энергичны и остросовременны. Они передают многообразие нашей жизни – молодой, стремительной, сложной, наполненной борьбой, поисками, утверждением новых отношений, новых форм бытия. Богатство красок, разнообразие ритмов сочетается с простотой и прозрачностью стиха.

Людмила Татьяничева (Предисловие к книге «Библиотечка избранной лирики. 1970 г.)

* * *

Стихи А. Дементьева напоминают читателю о вечно человеческом. И в этом я вижу их педагогическую ценность, неотрывную от поэтической.

Евгений Богат («Литературная газета». 1977 г.)

* * *

Андрей Дементьев – поэт исконно русский. Его стихи по манере своей, и по духу, и по образной системе – продолжение традиций русской поэзии, выражение души и чаяний своих соотечественников.

Сергей Баруздин («Литературная Россия». 1966 г.)

* * *

В майском номере газеты «Смена» за этот год (1964) мы прочитали новые стихи Андрея Дементьева. Хочется остановиться на одном стихотворении, которое нас, строителей, больно задело.

Я ехал в поезде вчера,
Как будто ехал в вытрезвителе.
Мои попутчики – строители,
По части выпить мастера!
Опять ладонью губы вытерли.

Что хотел сказать поэт? Что все строители пьяницы? Нам хочется посоветовать Андрею Дементьеву сходить на одну из строек в нашем городе и посмотреть, как там работают люди. Вероятно, и они употребляют спиртное, но где это видел поэт идеальных людей.

Вспомните выдающегося советского писателя Михаила Шолохова,который на встрече с комендантом концлагеря пил не меньше всякого строителя, но автор не показывает его пьяницей. (Курсив мой. – А.Д.)

О чем думала редакция «Смены», публикуя вышеназванное стихотворение? Чему здесь может научиться молодежь? Мы – будущие строители, студенты Калининского политехнического института, возмущены стихотворением «Я ехал в поезде вчера», где в не наилучших чертах сравнивается патриархальная Русь с кабаками и вечными пьянками с Россией сегодняшней. Это не к лицу любому человеку, а тем более поэту.

А. Борисов, В. Павлов, Б. Сторожев – студенты 4-го курса КПИ, члены литературного объединения.

Помнится мне, ответил я будущим строителям через газету довольно резко. Потому что пили у нас жутко. В магазинах даже вывешивались объявления, что водка продается только с 10 утра. Чтобы до работы не успели напиться.

А как жильцы рассчитывались с теми же строителями, когда по их вине в новых домах обнаруживались недоделки и халтура. Высшим эквивалентом торга с ними была бутылка. Как теперь пресловутые у. е.

К сожалению, за эти годы мало что изменилось. И даже хуже стало. Во-первых, водка подорожала в несколько раз. И прав у нас поубавилось. У жильцов и покупателей, у пенсионеров и просто у бедных людей. А потому я приношу свои запоздалые извинения читателям того злополучного стихотворения, что с тех пор не перепечатал его ни разу. – А. Д.

* * *

Андрей Дементьев умеет поведать людям о радостях и печалях, свершениях и потерях, красивом и неприглядном, чем живет человек Потому что сам поэт жив людьми.

Вячеслав Мотяшов («Дружба народов». 1966 г.)

Широка и разнообразна география книги «Рядом ты и любовь». Тут и Прибалтика, и Кипр, и Крым, и Кавказ, и Узбекистан. Всё это написано проникновенно и точно. Но никакой другой, даже самый райский уголок земли не может соперничать с родным для поэта Верхневолжьем. Здесь истоки его творчества.

Алексей Пьяное («Калининская правда». 1977 г.)

* * *

Андрей Дементьев так много сделал для русской культуры, что мы все, поэты, обязаны ему.

Евгений Евтушенко (Антология русской поэзии «Строфы века». 1991 г.)

* * *

Андрей Дементьев – очень сильный поэт. Он из тех поэтов, у которых нет двойного счета, у которого нет «вашим» и «нашим». Он говорит что-то, и это точно, он в этом убежден. Мы дружим с ним очень долго. Правда, сейчас мы меньше видимся. Но дружба не ржавеет. Она имеет такое свойство не ржаветь, если это настоящая дружба, как у нас. На посту главного редактора журнала «Юность» Андрей был очень смелым человеком. Например, он напечатал совершенно «непроходную» по тем временам мою поэму «Ров». Постоянно печатал мои стихи. Так что моя Муза обязана ему очень многим.

Вообще я рад, что есть такой сильный человек. Убежденный, страстный и красивый. Это замечательная редкость для поэтов даже. У Андрея все есть – слава, стихи, Муза есть… И это прекрасно. В том же духе надо и продолжать. И я благодарю его за нашу дружбу.

Андрей Вознесенский (Из интервью «Радио России» – июль 2003 г.)

* * *

Я очень люблю Андрея Дементьева. Когда я читаю его стихи, мне бывает тепло и добро. И, кроме того, он очень красивый человек. Это так хорошо, потому что сейчас в моде очень странные люди. Я от них устаю. Каких бы грустных тем ни касался Андрей Дементьев, всегда остается ощущение света. Свет его души, его доброты и таланта дают возможность верить, что есть еще во всех нас сердце, совесть, сострадание друг к другу. Пусть Андрей Дмитриевич знает, что он всем нам очень нужен.

Вера Васильева (Приветственное слово на авторском вечере А. Дементьева в ГЦКЗ «Россия». 1996 г.)

* * *

Милый Андрей Дмитриевич, здравствуйте!

Много лет прошло с тех пор, как я впервые узнала о Вас, прочла Ваши стихи. Я была тогда совсем еще девчонкой, ученицей седьмого класса. На выпускном экзамене по литературе я читала Ваше стихотворение «Бабушка Лермонтова». Учителя заплакали, да и сама я не выдержала и разревелась и убежала из аудитории. Учительница литературы попросила меня тогда переписать ей на память эти стихи.

Вы мой самый любимый поэт. У меня очень много Ваших произведений, собранных из разных журналов. В те годы было сложно найти что-то в магазинах. И до сих пор мне так и не удалось купить ни одной Вашей книжки. В провинции это проблема.

Из письма Светланы Ганенковой (Саратовская обл., г. Балаково)

* * *

Уважаемый Андрей Дементьев!

Постоянно слежу за Вашим творчеством со времен Вашей работы в журнале «Юность», когда Вы напечатали поэму Е. Евтушенко «Северная надбавка». По тем временам это был риск потерять всё – и должность, и работу. Это был подвиг, если хотите. Я очень на Вас надеюсь и теперь, когда, по словам того же Евтушенко, «нам даровали свободушку слова – свободу не слушать оставив себе». Я инженер со стажем. Живу на 1370 р. Правительство отняло у нас надежду. Вы скажете – я не по адресу. Но у меня нет другого кумира. Возможно, Вам что-то удастся сделать против тех безобразий в стране, которые и я тоже ощущаю.

Из письма Э. Д. Бунтовой (Ставропольский край., г. Кисловодск)

* * *

Дорогой Андрей Дмитриевич!

С давнего времени я горячий поклонник Вашего поэтического творчества. Мне по душе Ваши стихи, потому что они простые, искренние, душевные и добрые и при этом отличаются высокой поэтической красотой. Вы – один из самых выдающихся поэтов России. С юных лет безумно влюблен в стихи и собрал богатую поэтическую библиотеку. Я коренной иркутянин. Когда-то окончил литфак. Работал в институте. Потом служил в армии. Полковник в отставке. Сейчас живу в Воронеже. Если будете в Воронеже, загляните хоть на полчаса. Мне хочется подарить Вам, передать в добрые руки «Библиотеку советской поэзии». Это более 70 книг. Будьте здоровы! С глубоким уважением к Вам и любовью к Вашим стихам.

Из письма И. А. Витенсона. (г. Воронеж)

* * *

Андрей Дементьев – русский поэт в самом высоком смысле этих слов. Для многих тысяч жителей Тверской области, как и для россиян в целом, А. Дементьев давно уже стал одним из наиболее почитаемых и любимых поэтов.

Из обращения В. И. Куликова – главного редактора газеты «Тверская жизнь» в комиссию по Государственным премиям РФ.

* * *

Дорогой Андрей Дмитриевич!

Это письмо я должна была отправить Вам еще 19 лет назад, когда прочитала Ваш сборник «Азарт».

«Боже мой, дай мне силы жить. Я плачу над его стихами, я ничего не могу с собой поделать. Никогда ничего подобного со мной не случалось. Но мне вдруг страшно захотелось увидеть этого человека. Я не смогу жить, если не увижу его в ближайшее время. А вдруг ему плохо…»

Я за стихи твои полжизни отдала бы.

А за тебя – и жизни было б мало.

Ты добрый человек, душа родная.

Я по стихам об этом угадала.

Из письма Л. П. Канягиной (Ленинградская обл., г. Никольское)

* * *

Читая стихи Андрея Дементьева в его новой книге «Виражи времени», словно припадаешь к прозрачному источнику, который дает силы жить, противостоять злу, творить добро, оставаться людьми в любой ситуации. Где бы мы ни жили – в Израиле или в России – позиция самого поэта – тому пример, достойный для подражания. Я давняя поклонница творчества Андрея Дементьева, И, конечно, особые чувства у каждого из нас вызывает цикл стихов «Припав к Земле Обетованной». Это проникновенные строки пронизанные любовью к Израилю и его народу, его природе, его историческим и духовным ценностям. Это Земля, которая просветляет человека, дает веру в себя, в жизнь, в торжество справедливости, несмотря на то, что здесь фактически идет война:

Жаль, что жизнь здесь стала круче —
Со взрывчаткой и стрельбой.
И страданием измучен,
Стал Израиль моей судьбой.

Из письма Анны Соколовской, опубликованного в газете «Новости Кармиэля». (Израиль. 21.12.2000 г.)

* * *

Многоуважаемый господин Андрей Дементьев!

Читаешь Вашу статью «Память взывает» («Литературная газета» № 4 за 2002 год) и диву даешься, что же это за нелюди такие палестинцы, которые от мала до велика, включая девочек, только что окончивших школу, готовы умереть ради уничтожения ни в чем не повинных израильтян. А израильтяне – это просто голуби мира с оливковой веткой в клювике. Так что же мешает этим миротворцам предоставить палестинцам возможность создать собственное государство на их собственных исторических землях, на которых Израиль держит их в резервации. Да, нам чужда их религия, и сами они нам не очень нравятся, и методы их борьбы варварские. А разве православная религия не причисляла к лику святых – мучеников за веру? За свою православную, не признающую никакой другой.

Я не антисемитка. И ни в коей мере не оправдываю террористов. И случись, не дай Бог, гонения на евреев, я буду защищать и укрывать евреев. Но нельзя же делать из Израиля священную корову, недоступную ни малейшей критике. Почему случилось 11 сентября в Америке? Почему палестинцы устраивают теракты? Надо искать ответ – почему. Он на поверхности. Потому что третий мир или назовем его «бедный юг», нищ, бесправен, необразован, и репрессии в отношениинего приведут лишь к новой спирали насилия. И когда Израиль проводит свои операции против палестинцев, то так же «от горя в синем небе гаснут звезды и в страхе замирает тишина и умножает траур имена».

С уважением – постоянная читательница «Литературной газеты» М. В. Кузнецова.

Жаль, некуда ответить, потому что М. В. Кузнецова обратный адрес не прислала. Но я воспользуюсь этой книгой и скажу то, что хотел бы сказать моей корреспондентке. Во-первых, уже давно в Израиле идут переговоры об образовании Палестинского государства. Но при условии прекращения необъявленной террористической войны палестинцев против израильтян. И, хотя госпожа Кузнецова права в том, что палестинцы живут очень тяжело – это не дает им права убивать и убивать ни в чем не повинных людей. Тем более что Израиль помогает Палестинской автономии экономически. Только куда уходят эти средства – знает, наверное, один Ясер Арафат.

11 сентября в США погибло много женщин, молодых людей, среди которых были и арабы. В ответ Америка нанесла удар по Ираку. Погибло немало американских солдат и мирных жителей. И сейчас там гибнут молодые парни, потому что многие арабы воспринимают их, как оккупантов. Замкнутый круг.

Что касается Израиля, то их можно понять. Я прожил там несколько лет, и моя журналистская работа давала мне возможность иметь самую точную информацию. Представьте себе, что каждый день, провожая детей в школу, матери боятся никогда их больше не увидеть. Ведь террористы бьют там, где всего больнее. И на каждый терракт Израиль простовынужден отвечать. Арестовывать, судить, разрушать их жилища. И убивать самых оголтелых экстремистов. Потому что с ними не сядешь за стол переговоров.

Однако я верю, что здравый смысл все же победит. Ближний Восток измучен войной. Но оливковая веточка пока еще только взрастает. В тревожном небе полно ястребов, а не голубей.

С уважением А. Дементьев.

* * *

Ощущение хода времени свойственно поэту так же, как способность мыслить образами. И когда я вчитывался в строки Андрея Дементьева: «Я иногда спохватываюсь вдруг. Уходят годы – сделано так мало. А жизнь меня и била и ласкала. Но оглянуться вечно недосуг» – становилось понятно, зачем известный поэт взвалил на себя нелегкую ношу – вести еженедельную передачу на «Радио России».

Юрий Крохин («Новые Известия». 15.08.2001 г.)

* * *

Сборник стихов Андрея Дементьева в потрепанном переплете лежал на моем столе рядом с томиками Ахматовой, Блока, Есенина. Как передать словами те чувства, которые вселила в меня его поэзия? Это вихрь, уносящий в мир грез, это светлая тоска о несбывшемся и осуществившаяся мечта. Его творчество на протяжении всей моей юности светило манящей звездой, зовущей в мир гармонии, во всей мощи представляя великую власть Слова. Поэзия Дементьева обращена к каждому из нас. Это целая вселенная, насквозь пронизанная искрящимися лучами Добра и Красоты. Поэт, который сегодня занимает первое место по продаже своих изданий в России, знаменитый литератор, возглавлявший 12 лет журнал «Юность», лауреат Государственной премии СССР, автор и ведущий популярной радиопрограммы «Виражи времени» снова приехал в милые его сердцу лермонтовские места. «Мечтаю издать книгу стихов, посвященную М. Ю. Лермонтову, которого я боготворю. Написал здесь несколько стихотворений. И когда рукопись будет готова, вместе с художницей Кристиной Сызганцевой – уроженкой Пятигорска – сделаем подарочное издание».

Из интервью Екатерины Малик («Пятигорская правда». 31.08.2002 г.)

* * *

Уважаемый Андрей Дмитриевич!

Позвольте выразить вам свою благодарность за теплые слова и добрые пожелания, высказанные Вами на моей первой персональной выставке в Пятигорске и о возможном нашем сотрудничестве над книгой Ваших стихов, посвященных М. Ю. Лермонтову. Я даже не могла предположить, что столь известнейший и любимый миллионами поклонников поэт обратит внимание на мои первые шаги в искусстве. Спасибо Вам! Для одной из работ я хочу использовать сюжет Вашего стихотворения «Бабушка Лермонтова», бесконечно печального и глубокого. А еще я думаю об иллюстрации к Вашему стихотворению «Лермонтов и Варенька Лопухина», тоже замечательного.

Из письма Кристины Сызганцевой (Санкт-Петербург)

* * *

У книжного стенда с поэтическими сборниками Андрея Дементьева в столичном книжном магазине «Москва» на Тверской элегантная дама несколько минут листала новый сборник поэта. «Любите Дементьева?» – спросил я. «Очень. Он же – наш», – ответила она.

Из статьи Владимира Кузьмина «И делюсь я только добрым словом». («Тверская жизнь». 2002 г.)

* * *

Уважаемый Андрей Дмитриевич!

Ваши стихи помогают жить, переоценивать смысл жизни, радоваться ею. Учат доброте, любви, уважению к людям. Вашими словами хочу сказать Вам: «Спасибо за то, что Вы есть…»

Из письма В. Н. Цветковой (г. Москва)

* * *

Я считаю Андрея Дементьева великим поэтом, потому что он пишет сердцем, а не только талантом, которым судьба его щедро одарила. Это редкое явление, когда творческий человек, обладая громадным мастерством и Божьим даром, еще столь сердечен, как сердечен Андрей. Я ценю в нем не только глубину его творчества, но и изысканную простоту поэтической формы. Он продолжает традиции Пушкина, Тютчева, Фета. У него стихи льются, нет лишних слов ради рифмы. Каждая строка несет свою эмоциональную и духовную нагрузку. Поэзия Дементьева светла, добра и честна. Она необходима душе человека, потому что она ее облагораживает, возвышает и очищает. Хочется светло жить, творить добрые поступки, когда читаешь стихи Андрея. Он призывает к совести, достоинству и чести. Это особенно важно в наше непростое и жестокое время. Поэзия Дементьева как бы продолжение его души. Он не лицемерит, не подлаживается и не хитрит. И за все это великое спасибо ему говорю не только я, но многие его читатели, многие деятели искусства и практически вся страна.

Александр Шилов, Народный художник СССР и РФ, академик. («Радио России» 16 июля 2003 г.)

* * *

Творческая работа – самое большое и трудное благо в жизни. Кому чуждо творчество – тот не знает, вернее, не приближается к смыслу жизни, не может ценить ее по-настоящему.

Долой суету, будем созидать, старик!

Из письма Олега Комова (23.10.1983 г.)

* * *

Шуточное послание доктора Леонида Рошаля

Сколько нам с тобою лет,
Небольшой для всех секрет.
Но откроем мы его
Только в наше торжество.
Пусть проносятся года.
Я люблю тебя всегда.
При любой погоде
Ты душе угоден.
Ждет тебя мой добрый дом,
Просто так – не на прием.
Будь здоров и не болей.
Вот и кончился елей.

17.12.1998 г.

Андрей, я был во многом не прав. (По болезни.) Если можешь, прости.

Эту записку Володя Мигуля написал в тот последний вечер, когда мы были у него. Жить ему оставалось три дня. Когда я прочел с трудом нацарапанные левой рукой слова (правая уже не действовала), у меня перехватило горло. Я едва сдержал себя, чтоб не разрыдаться. Он ни в чем не был виноват передо мной. Я понял, что Володя прощался. И я тоже попросил у него прощения.

Сидевший чуть в стороне Бисер Киров молча плакал. Валя Толкунова поспешно вышла в коридор…

Такого мужества, с каким встречал свой смертный час Володя, я не знаю… Прости нас.

* * *

Многие прежние властители дум, не приняв перемен, ушли в пророческую немоту. Дементьев выстоял. Эта жизнестойкость, этот замешанный на глубинно-романтическом мировосприятии оптимизм всегда поражали меня в нем еще со времен «Юности», когда надо было держать удар. Но есть удары судьбы, которые выдержать невозможно, их можно только пережить, перемочь, переплакать ничком:

Не дай вам Бог терять детей.
Ведь, если следовать Природе,
Сперва родители уходят…
Но нету графика смертей.

Из статьи Юрия Полякова «А мое поколенье в опале…» («Литературная газета». 26.12.2000 г.)

* * *

Для меня Андрей Дементьев – не только близкий друг и родной человек, о котором трудно говорить, потому что, мне кажется, я знаю его всю жизнь. А говорить о Дементьеве-поэте – это значит говорить о поэзии, как о документе нашего тревожного времени XX и XXI веков. Я всегда поражался, что в творчестве Андрея находят поэтическое отражение малейшие веяния наших сложных и противоречивых времен. Он, как и все поэты, менялся, но всегда оставался самим собой. Он энергичен, красив, элегантен, открыт – как и его поэзия. Мне хотелось бы пожелать Андрею такого же неуемного творческого напора, чтобы миллионы читателей продолжали бы радоваться поэзии Дементьева.

Хочется напомнить, чтобы те, кому он открыл дорогу в литературу через журнал «Юность», и кого поддерживал на крутых виражах истории, не забывали бы добро…

И еще. В каждом великом творческом человеке для меня существуют две ипостаси – собственно творчество и гражданское служение. И я рад, что именно Андрей Дементьев ведет сейчас на радио авторскую передачу «Виражи времени» с ярко выраженной позицией. Ведет интересно, умно, тактично, помогая радиослушателям разбираться в сложных перипетиях нашей жизни, делясь с ними своей искренностью.

Илья Глазунов – Народный художник СССР, Ректор Российской Академии живописи, ваяния и зодчества. (Из интервью «Радио России» июль 2003 г.)

Дементьев Андрей Дмитриевич – известный российский поэт – родился в Твери. Окончил Литературный институт. Первые стихи были опубликованы в 1948 году. С того времени вышло более тридцати поэтических книг в России, в Ближнем и Дальнем зарубежье. Произведения поэта переведены на многие языки мира. Последний по времени сборник стихотворений «Виражи времени» выдержал за год семь изданий. На стихи Андрея Дементьева написано более ста песен, среди которых «Лебединая верность», «Отчий дом», «Яблоки на снегу», «Баллада о матери», «Аленушка», «Натали», «Каскадеры» и другие.

За книгу лирики «Азарт» в 1985 году Андрею Дементьеву была присуждена Государственная премия СССР. Еще ранее за избранные произведения он получил премию Ленинского комсомола. С 1972 по 1992 год он возглавлял литературно-художественный журнал «Юность», сначала в должности первого заместителя главного редактора, а затем в течении 12 лет был главным редактором. При Дементьеве тираж «Юности» достиг 3 миллионов 300 тысяч экземпляров.

Одновременно в эти годы и позже Андрей Дементьев был ведущим популярных телепрограмм – «Добрый вечер, Москва», «Клуб молодоженов», «Семейный канал», «Воскресные встречи». С 1997 года по 2001 год он работал в Израиле в качестве шефа бюро Российского телевидения на Ближнем Востоке.

Имеет правительственные награды – орден Ленина, орден Октябрьской революции, орден Трудового Красного Знамени, орден «Знак почета» и орден «За заслуги перед Отечеством», а также медали. В том числе серебряную медаль ВДНХ СССР и «Крест Святого Михаила Тверского». Андрей Дементьев – Почетный гражданин города Твери.

С марта 2001 года А. Дементьев – политобозреватель «Радио России», ведущий еженедельной авторской программы «Виражи времени». Кроме того, он – заместитель председателя Российского Фонда Мира.

****

1952 год. Мы – выпускники Литературного института. Юрий Белаш (слева) и Владимир Соколов.

На съезде писателей. 1981 год. Слева направо: Андрей Вознесенский, Сильва Капутикян и Нодар Думбадзе.

Пушкинский праздник поэзии на тверской земле.

Коллеги – Борис Можаев (слева), Владимир Амлинский, Аркадий Ваксберг.

Андрей Вознесенский подписывает мне книгу «Тень звука», которую я редактировал. Книга и надпись сохранились: «Москва – 1970 г. С любовью Андрею – впервые счастливый Андрей Вознесенский».

Моя однокурсница по Литературному институту поэт Юлия Друнина и ее муж драматург Алексей Каплер на одном из поэтических вечеров. Иногда мы проводили вместе отпуск в Коктебеле, который хранит память об этих замечательных людях.

Борис Полевой – земляк, коллега и старший друг.

Встреча Нового года в редакции «Юности». Немало известных лиц. Художники (слева): Олег Комов, Юрий Цишевский, Игорь Обросов. Рядом – Алла Гербер, Михаил Задорнов, Виктор Славкин, Марк Розовский, Аркадий Арканов. Чуть правее – Булат Окуджава, Андрей Вознесенский. Виктория Токарева отвернулась от него в мою сторону. Среди сотрудников и сотрудниц – Юнна Мориц. Внизу – Вероника Долина, Анатолий Макаров… Иных уж нет, а те далече.

К Лермонтову в Тарханы. Мы с моим другом Алексеем Пьяновым.

Поэтический вечер в Уфе. 1978 год

Володя Мигуля в лучшие свои годы

Незабываемый Евгений Мартынов

Майя Плисецкая в редакции журнала «Юность».

Заседает художественный совет. Его председатель Олег Комов пошел выступать. Мы с Майей давно не виделись и выискали минутку перекинуться парой слов.

Мои читатели

Владимир Емельянович Максимов в редакции «Юности».

Время «Северной надбавки». За эту поэму Евгения Евтушенко мне здорово досталось от высокого начальства.

Это было очень давно. Еще существовал Союз писателей СССР. Был жив писатель Сергей Залыгин. И мы с Андреем Вознесенским и Валентином Сорокиным могли запросто оказаться в одной делегации на Днях культуры в Удмуртии. Между нами народный поэт Башкирии Мустай Карим.

На выставке моих книг в Минске. Еще при Советской власти.

Мы часто встречались на «Голубых огоньках» – диктор Анна Шатилова.

Юная Тамара Гвердцители и Иосиф Кобзон. 1983 год

С поэтом Владимиром Соколовым мы учились на одном курсе в Литературном институте. И кроме того, мы – земляки. Володя пришел на мой творческий вечер в Болгарский культурный центр.

Мы оба были тесно связаны с Болгарией. И у него и у меня выходили там поэтические сборники.

«Пусть летят по небу лебеди». Москва. «Площадь звезд». 2002 год

Певица Светлана Портнянская прилетела на мой концерт из США.

Посол Казахстана в Израиле Бырганым Айтимова провожает нас в Москву. Мы закрыли корпункт и после пяти лет работы на Святой земле возвращаемся на другую Святую землю – в Россию.

Израиль. Город Кармиэль. Эта красивая женщина в центре – Рина Гринберг. Она не только вице-мэр, но и друг нашей семьи.

Давние друзья и коллеги по ТВ еще со времен молодежной редакции – Эдуард Сагалаев (справа) и Александр Пономарев.

С певицей Катей Семеновой

Хор Турецкого. 2002 год

Из семейного альбома. Две мои дочери – Марина и Наташа. Два внука – два Андрея. А между ними внучка Кити. Ее отец Саша открывает этот дружеский ряд. Марина, Саша и Кити живут в Санкт-Петербурге, и потому собрать их всех не так просто. Хорошо, что есть юбилеи.

Главный редактор «Московского комсомольца» Павел Гусев (слева) с женой Женей и Владимир Кара-Мурза с телеведущей Ариной Шараповой.

Государственный концертный зал «Россия» стал для меня родным домом, благодаря художественному руководителю Вячеславу Карпову (слева) и его заместителю Анатолию Диментману.

Мы с Владимиром Кара-Мурзой – люди азартные. То на бильярде сражаемся, то в шашки играем, то спорим в телестудии о нашей жизни.

Азарт

Нелли Кобзон, Борис Моисеев и Федор Чеханков.

Два Президента – Михаил Горбачев (СССР) и Зураб Церетели (Россия, Академия художеств).

Перед началом радиопередачи «Виражи времени». Генеральный директор «Радио России» и одновременно мой друг Алексей Абакумов (слева). Рядом Александр Шилов.

«Площадь Звезд». Москва. 2002 год

На открытии именной Звезды. Людмила Швецова, Михаил Горбачев, Владимир Березин.

В этот «звездный вечер» я был на белом коне.

«Учителей своих не позабуду…». А. Т. Твардовский и И. С. Соколов-Микитов. Тверь. 1957 год

«Все было в жизни – поиски и срывы…»

Мы все прошли дорогами реформ

Примечания

1

Олимы – репатрианты.

Вернуться

2

Хамсин – знойный ветер с берегов Африки.

Вернуться

3

Мевассерет – район Иерусалима.

Вернуться