Воздух над шелком
Неизвестное о Цветаевой: стихи, рукописи, тайны, факты, гипотезы
Елена Айзенштейн

Елена Оскаровна Айзенштейн Редактор

© Елена Айзенштейн, 2024

ISBN 978-5-4474-0210-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие
В поход за жемчугом

Симон Карлинский в 1966 году справедливо назвал Цветаеву великим поэтом, человеком-легендой, как Рембо, Андрей Шенье, Лермонтов. Сопоставив ее с поэтами-символистами, Карлинский увидел истоки цветаевского пути в родстве с ними, определил Марину Цветаеву одним из четырех великих новаторов поэтического языка после Хлебникова, Маяковского и Пастернака; подчеркнул громадную впечатляющую и воодушевляющую этическую силу цветаевского творчества, необходимость для читателя ее текстов хорошего воображения, внимания и симпатии к поэту. Действительно, чтение стихов – ; оно схоже с формулировкой, найденной Цветаевой в письме к Борису Пастернаку: «… мне из всего моря нужна одна жемчужина или уже все море – без всех жемчугов. Последнее – жизнь в стихах. И еще: ловцу (а таков поэт) для того, чтобы осущест <вить> жемчужину – нужно , иначе он утопленник. В поход за жемчугом, – вот. Пишу как домой, в себя. Не пребывание, в одном слове, – окунание мне нужно ка <к> еще один вид душ <и>» ( ¹ ² сотворчество уйти РГАЛИ. ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 18, л. 56 об.)

Читатель – ловец жемчужин. Путь по стихам Марины Цветаевой – тоже поход за жемчугом.

В архиве Марины Цветаевой счастливо сохранились черновики многих ее произведений, и первая сохранившаяся черновая тетрадь – это тетрадь 1919 года, в которой Цветаева работала над пьесой «Каменный Ангел». Черновики поэта позволили узнать, как корректировался замысел пьесы, менялся жанр, уточнялись характеры и взаимоотношения персонажей. Для Цветаевой всегда был значим образ ангела, демона, гения, а свое представление о нем Цветаева соотносила с Поэтом, с творческим существом, подобным Богу. При этом отношение к Богу было у Цветаевой внеконфессиональным, а эстетическим, поэтическим. Текстологический комментарий и текст пьесы, приведенный в настоящей книге, поможет последующим публикаторам «Каменного Ангела» избежать неточностей.

В настоящем издании сделан акцент на том, как Цветаева отбирала и  поэтический материал. Работая над поэмой «Крысолов», она записала стих: «С откровенностью черновика» (РГАЛИ. ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 12, л. 136). Ее рабочие тетради высвечивают тайное, оставшееся за пределами окончательного текста. Может показаться, что чтение черновых материалов, не вошедших в основную редакцию, – процесс безнадежный, возвращающий из мира гармонии в мир хаоса. Это не так. «Черная работа по стихам, это детские пеленки + возможность Байрона» (СВТ, с. 71), – полагала Цветаева. Зная путь и исток, можно яснее оценить поэтом, понять, как происходил авторский отбор необходимых строк, приблизиться к самому таинству стихотворчества. «Роману читателя с книгой предшествует роман писателя с книгой. Писатель старше читателя на все черновики. Писал – дед!» (Там же, с. 133), – утверждала Цветаева. Читая черновики, мы становимся старше, умнее, лучше понимаем пишущего; поэт впускает нас в свои Драгоценные пещеры, покрытые указателями, обмолвками, пояснениями и уточнениями. Лучшие стихи Цветаевой: «Дом», «Бузина», «Стол», «Тоска по родине», «Куст», «Сад» – показаны в главе «Событие природы» в их росте на страницах рабочей тетради. Процесс создания поэтического текста сравним с игрой на рояле. Цветаева записывает множество вариантов одной и той же строки, строфы, меняя или, постепенно, словно разбегаясь по клавишам, находит искомый образ. За пределами беловой записи часто остаются прекрасные поэтические находки, не нашедшие себе места в окончательном тексте. В стихах 30—х годов, несмотря на драматические ноты одиночества, разлада с действительностью, воплощены чувство любви к природе, ощущение прелести мира, гармонии с одухотворенными его деталями и радость творчества. Дума об ушедших поэтах, не перестававшая занимать Цветаеву, еще раз подчеркивает существование в шестом измерении искусства, отсутствие в ее поэтике границы между «здесь» и «там», наличие непреходящей способности любить Слово. И свои стихи Цветаева написала о любви – основании земного и неземного бытия. совершенствовала свершенное стих слово последние

Цветаева так писала о себе ненастоящей, замученной в быту, и – подлинной, совершенной в тетради:«… моя жизнь – черновик [к <отор> ый при всем его усерд <ии> не снился Пушкину], перед к <отор> ым – посмотрел бы! – чернов <ики> – белейшая скатерть» (РГАЛИ. ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 12, л. 290. Впервые опубликовано: СМЦ). Зачеркнутая мысль о Пушкине не похвальба и написана в порыве досады. Мы привели ее лишь как факт, говорящий о постоянном обороте на старшего поэта. «Очень часто Пушкин пишет только начало и конец стиха, оставляя пустое место для середины, которую придумает потом», – отмечал С. Бонди в книге «Черновики Пушкина» (Бонди С. Черновики Пушкина. Статьи 1930—1970 гг. М. : Просвещение, 1971, с. 13). Цветаева часто пишет от концовки к началу, финальное двустишие записывая первым («Стихи к Пушкину», «Лучина» и др. Подробнее об этих стихах: //Айзенштейн Е. Африки реки. Пушкин в рукописях и стихах М. Цветаевой. Нева, 2014, №6.). В одной из последних тетрадей Цветаевой – рассуждение о том, не малодушие ли это – дописывать к  строке начало и середину стихотворения. Эти слова объясняются отсутствием в последние годы жизни возможности писать, творческим кризисом, но об одном стихе как о самостоятельном стихотворении задумывался в 1933 году и В. Ф. Ходасевич, приводя в пример одностишия Державина и Карамзина (В. Ходасевич. «Колеблемый треножник». Избранное. М. : Советский писатель, 1991, «Одностишия», с. 515—516). Иные одностишия Цветаевой из рабочих тетрадей воспринимаются тоже как стихотворения. мои богоданной

В тетрадях Цветаевой царил порядок. У нее было особенное отношение к каллиграфии как к отпечатку личности, души пишущего. Князю Д. А. Шаховскому, поэту, издателю, священнику, позже архиепископу, Цветаева писала 1—го июля 1926 года: «Как растравительно-тщателен тип заставки к письмам. А почерк! Самая прелесть в том, что он был таким же и на счетах – и в смертный час! Форма, ставшая сущностью» (VII, 39).»… буду счастлива увидеть на конверте Ваш особенный, раздельный, безошибочный – нет! – непогрешимый почерк (графический оттиск Вашего гения)», – признавалась Цветаева философу Льву Шестову 23 апреля 1926 года (VII, 47), воспринимая его самой большой личностной ценностью в Париже, полагая, что почерк – еще одно свидетельство одаренности. Строя планы относительно своего вечера в Праге в письме к Тесковой 30-го сентября 1929 г., Цветаева предлагала устроить продажу автографов. При этом добавляла: «NB! Я бы сама купила такой автограф Ахматовой, например» (МЦТ, 120). В одном из писем упоминала об автографе Наполеона, который привезла шестнадцати лет из Парижа. Для нее в рукописи пребывали ладонь – жизнь – душа – мысль великого человека, который через чтение рукописи делался ее собеседником, словно . Особенной четкостью отличается ее собственный почерк в одной из последних, предсмертных тетрадей (ЧТ-33), где ясно читается желание поэта сохранить для будущего дневниковые записи, сделанные в 1939—1941-е годы в СССР. тетради она писала в расчете на то, что их будут так же внимательно читать, как пушкинские, поэтому карандашом, символом «бренности и случайности» (VII, 293), пользовалась крайне редко. абсолютный протягивал ей руку Свои

«Уничтожайте рукопись, но сохраняйте то, что Вы начертали сбоку, от скуки, от неуменья и как бы во сне. Эти второстепенные и мимовольные создания вашей фантазии не пропадут в мире, но тотчас рассядутся за теневые пюпитры, как третьи скрипки мариинской оперы и в благодарность своему творцу тут же заварят уветюру к Леноре или к Эгмонту Бетховена» (Мандельштам О. Египетская марка. М. : Панорама, 1991, с. 67), – советовал Осип Мандельштам в «Египетской марке». Читая черновики Цветаевой, вдруг понимаешь, что стихотворение, родившееся много дней спустя, выросло из  , пришедшего во время создания другого произведения. Цветаевская черновая страница строится из стихотворных столбцов – ростков будущих стихов, планов, записей попутных мыслей, вызванных этой работой, из рассуждений об искусстве, творчестве, о своем месте в жизни, из черновиков писем. Все это не может не интересовать нас, ведь, «читая рукопись в той последовательности, в какой она писалась, мы, читатели, как бы ступаем по следам творившего поэта, двигаемся по течению его мыслей» (Бонди С. Черновики Пушкина. Статьи 1930—1970 гг. М. : Просвещение, 1971, с. 6). Настоящая книга – попытка прочитать стихи и прожить вместе с автором их , понять мысли поэта, бегущие текстом. Ключ к пониманию стихов Марины Цветаевой – в диалогах с поэтами через ясные только «посвященному» образы, рожденные чтением мифов, библейскими сюжетами и чужими стихами, попадающими в новый, контекст. Читатель – следователь и пешеход, идущий вслед поэту дорогой слов и смыслов. Архивные материалы, хранящиеся в РГАЛИ, позволили показать работу Цветаевой над стихом, передать, как посредством авторской чеканки стих освобождался от случайных и неточных слов, как возникали цветаевские шедевры. «Всю Цветаеву можно растаскать на цитаты, как грибоедовское „Горе от ума“, – сказал Соломон Волков в одной из бесед с Бродским (Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским, М.: Эксмо, 2004, с. 73); эта мысль служит подтверждением того, насколько Цветаева является не просто большим поэтом, но великим достоянием отечественной и мировой словесности, потому что каждая ее строка, каждая поэтическая фраза оказывается жемчужиной культуры, самоценным сокровищем, пожалованным читателям „из кругосветного ковша“ мировой поэзии. Цветаева была удивительно открыта чужому творчеству, и это неизменно оказывалось катализатором, импульсом к диалогу, попыткой утвердить собственную позицию.»… Все подражательные стихи мертвы. А если не мертвы и волнуют нас живой тревогой, тогда это не подражание, а превращение» (V, 408), – объясняла Цветаева в статье «Поэты с историей и поэты без истории». Превращения одной поэтической волны в другую, постоянное возвращение к разговору стихами с поэтами-современниками, использование библейских, евангельских, музыкальных ассоциаций, – отличительные черты Цветаевой-поэта. одного слова историю над цветаевский

«Воздух над шелком» (VI, 729) – так однажды Цветаева назвала поэтов. Поэзия – то невесомое, что шелестит над текстом, что читатель пытается понять, погружаясь в поэтический текст. Цветаевой хотелось сказать, что поэзия – это почти неуловимый, сверхъестественный прекрасный мир души, который открывается, если подняться в небо поэта, в воздухи поэтического мира, потому что ткань стиха – почти бесплотный, шелковый, ирреальный, играющий мир.

Поскольку книга одновременно выходит в электронном и бумажном варианте, все примечания для удобства чтения были введены в основной текст. Сокращения приведены в конце книги.

Моя сердечная благодарность тем, кто помогал мне во время работы над книгой:

Е. Б. Коркиной, Е. И. Лубянниковой, Л. А. Мнухину, А. М. Никифоровой, Н. О. Осиповой, Е. В Толкачевой, Т. А. Цой, сотрудникам РГАЛИ: Т. М. Горяевой, Г. Р. Злобиной, Д. В. Неустроеву, Е. Е. Чугуновой. Благодарю за финансовую помощь художественного руководителя оркестра «Виртуозы Москвы» – В. Т. Спивакова.

Автор

«С откровенностью черновика»: как создавалась пьеса «Каменный ангел»

Воздух старого мира

…я вся в черновиках,

похожих на чистовики,

и в чистовиках —

все еще черновиках. (1934)

(VII, 274)

Пьесу «Каменный Ангел» Цветаева считала утерянной. Она давала свою тетрадь знакомым и не получила ее обратно. Лишь в 1964 году тетрадь была найдена (черновая тетрадь с пьесой сохранилась у актрисы Марии Ивановны Гриневой: АМ, с. 22). Марина Цветаева писала «Каменного Ангела» на фоне страшных лет революции и гражданской войны. Пьеса была далека от современности, от декораций, которые перед Цветаевой расставляла жизнь. Цветаева творила , парила и царила в атмосфере прошлых веков и эпох. Воздух Старого мира спасал ее от ужасов реальной Москвы, революции и гражданской войны, возвращал в детство и юность. «Каменный Ангел» напоминает о детском увлечении католичеством в пору жизни в пансионах: Ангел у Цветаевой, как отмечено в ремарке, «настоящий, германский, грустный», а действие пьесы происходит в прирейнском городке Германии 16 века. собственные

Пьесы 1818—1919 годов Цветаева писала, восхищенная драматургией Шекспира и Ростана, которых обожала в юности. Язык ее пьес близок Ростану прежде всего афористичностью, блеском, остроумием и изяществом. Она намеревалась издать их под заглавием «Романтика», заимствовав его у Ростана: «Романтики» (1894) – заглавие одного из его произведений. Любовь к Ростану связана у Цветаевой прежде всего с пьесой «Aiglon» («Орленок»), о сыне Наполеона, герцоге Рейхштадтском, которую она любила в ранней юности и даже переводила в 1908—1909 годы (подробнее об Ангеле и связанности этого образа с сыном Наполеона, с герцогом Рейхштадтским в ранних стихах Цветаевой: СМЦ, с. 37—49). Кроме «Орленка», в ее текстах упоминаются «Баллады о Новом Годе», «Принцесса Греза», «Сирано де Бержерак» и «Шантеклер». В 1915 г. роль Сирано исполнял муж Цветаевой, Сергей Эфрон. В «Сирано де Бержераке» для Цветаевой много близкого и даже личного: главенство духовного перед физическим, отрешенность, умение предпочесть братское любовному. Наконец, главное: Сирано – , а , – метафора независимости и душевного богатства: как известно, горбоносый профиль имела Марина Ивановна, никогда не считавшаяся красавицей, да и не бывшая ею, имевшая скорее мужественный, чем женственный облик, похожая, по словам М. Волошина, на  . Ей не могли не понравиться строчки Ростана, воспевающие вкус, остроту слова, доблесть и благородство. Вообще, эпоха рыцарства была ей близка, как близки мечты Сирано о смерти с шуткой на устах. Именно гордость, чувство собственного достоинства мешали Сирано открыться Роксане и стать счастливым. Гордыня была спутницей Цветаевой. Своему сыну она хотела подарить девиз «NE DAIGHE!» – «Не снисходи» (фр.). поэт нос римского семинариста

Первый набросок в записной книжке Цветаевой, связанный с театром, план пьесы «Белый ангел» (ЗК. Т. 1, с. 87), где фигурируют маленький лорд, подруга, белый ангел, горбун и герцогиня, относится к 1914 году. Сюжет «Каменного Ангела» 1919 года отчасти родствен сюжету популярного в те годы «Огненного Ангела» Брюсова (об «Огненном Ангеле» Брюсова, например, беседуют в 1912 году герои «Чистого понедельника» (1944) И. А. Бунина), Цветаева подчеркивает это своим заглавием; в истории любви брюсовской Ренаты – перекличка с любимым мифом поэзии Цветаевой – о встрече с метафизическим возлюбленным. Сам же Брюсов юной Мариной ощущался своеобразным живым памятником. В юности Цветаева посвятила Брюсову статью «Волшебство в стихах Брюсова», особенное внимание уделив в ней волшебству, мечте, воспоминанию, Германии и Heinrich Heine. Позже Цветаева напишет очерк «Герой труда», где создаст нелицеприятный портрет Брюсова-славолюбца, ремесленника от литературы (это неудивительно, ведь некоторые современники воспринимали Брюсова едва ли не преемником Пушкина!), что не было в ее устах упреком: «Вот Брюсов, – забрался на гору, на самую вершину (по его мнению) творчества и, борясь с огнем в своей груди, медленно холодеет и обращается в мраморную статую. Разве замерзание не так же могуче и прекрасно, как сгорание?» (VII, 715) – пишет Цветаева своему другу П. И. Юркевичу в 1908 году. В самой Цветаевой тоже что-то от статуи, когда любовь становится предметом творчества, а она часами работает над рукописью. наяву

Кроме Ростана и Брюсова, училась Цветаева у Пушкина и Блока, пьесы обоих любила и перечитывала. Заглавиями произведений она словно Пушкину: «Каменный Ангел» – «Каменный гость», «Червонный валет» – «Пиковая дама», «Метель» – «Метель» (отмечено О. К. Крамарь. Рецепция пушкинских мотивов и образов в драматургии М. Цветаевой. ПЦ, с. 155—160). Трудно согласиться с Р. Войтеховичем, выводящим цветаевскую Аврору из пьесы Ежи Жулавского «Эрос и Психея» (ЦА, с. 19). В своем исследовании «Психея в творчестве Цветаевой: эволюция образа и сюжета» Войтехович рассматривает один из важных образов цветаевской поэтики, но его трактовка представляется нам спорной (ЦА, с. 54—56). отвечает

Толчком к началу работы над «Каменным Ангелом» мог послужить выход 10—го июня 1919 года в издательстве «Алконост» в новой редакции блоковской «Песни Судьбы». В этом издательстве Марине Ивановне позже хотелось опубликовать поэму «На Красном Коне», и она мечтала доставить ее в Петербург через посредничество Блока. Словно состязаясь с Блоком, 14 / 27—го июня Цветаева принимается писать «Каменного Ангела», в июле и августе создает пьесу «Феникс». Отвечая на одну из анкет, Цветаева отнесет свои пьесы к : видимо, для нее это был еще один вариант крупной формы. поэмам

Мотив ожившего памятника заимствован Цветаевой из «Каменного гостя» Пушкина, а сама увлеченность темой идет из детской любви к памятнику Пушкина на Тверском бульваре: «Памятник Пушкина был не памятник Пушкина (родительный падеж), а просто Памятник-Пушкина, в одно слово, с одинаково непонятными и порознь не существующими понятиями памятника и Пушкина. То, что вечно, под дождем и под снегом, – о, как я вижу эти нагруженные снегом плечи, всеми российскими снегами нагруженные и осиленные африканские плечи! – плечами в зарю или в метель, прихожу я или ухожу, убегаю или добегаю. <…> Памятник-Пушкина, – объясняла Цветаева восприятие статуи-божества, – я любила за черноту – обратную белизне наших домашних богов. У тех глаза были совсем белые, а у Памятник-Пушкина – совсем черные, совсем полные. Памятник-Пушкина был совсем черный, как собака, еще черней собаки, потому что у самой черной из них всегда над глазами что-то желтое или под шеей что-то белое. Памятник Пушкина был черный, как рояль. И если бы мне потом совсем не сказали, что Пушкин – негр, я бы знала, что Пушкин – негр. <…> Мое белое убожество бок о́ бок с черным божеством. В каждом негре я люблю Пушкина и узнаю Пушкина, – черный памятник Пушкина моего до- грамотного младенчества и всея России» (V, 60—61). Цветаева проводит важную для нее параллель: памятник Пушкину был как звучащий рояль, искусства, божества, которому учила молиться мать, изумительная пианистка. И, как раскрытый рояль, памятник Пушкину воспринимался живым существом, способным сдвинуться с места. Однажды в дом отца Марины пришел старший сын Александра Сергеевича, Александр Александрович Пушкин, сын «Памятник Пушкина», – для ребенка это был приход . С ним соединялись хрестоматийные пушкинские стихи о памятнике , нерукотворном. детское воплощение проснувшегося памятника поэтическом

Загадочный треугольник

Реальные прототипы Каменного Ангела – Сергей Яковлевич Эфрон, «Ангел и Воин» (из юношеского стихотворения «Але»), и актер Вахтанговской студии Юрий Александрович Завадский. О муже в июле 1919 года Цветаева запишет слова дочери, показавшиеся ей точными: «Ничего от Амура, все – от Ангела» (ЗК, т. 1, с. 346). К Юрию Александровичу Завадскому, игравшему Святого Антония в пьесе Метерлинка «Чудо Святого Антония» (С97, с. 147), обращен в 1918—1919 годы блистательный «театральный» цикл «Комедьянт» В «Повести о Сонечке» (1937) о Завадском Цветаева напишет: «… у него и лица не было <…>. Было собирательное лицо Ангела, но до того несомненное, что каждая маленькая девочка его бы, из своего сна, узнала. И – узнавала» (IV, 336—337). Вероятно, Цветаевой , что лицо Завадского своей прелестью похоже на лик . Там же, в «Повести о Сонечке», Цветаева объяснила: моя пьеса (пропавшая) „Каменный Ангел“: каменный ангел на деревенской площади, из-за которого невесты бросают женихов, жены – мужей, <…> из-за которого все топились, травились, постригались, а он – стоял… Другого действия, кажется, не было. Хорошо, что та тетрадь пропала, так же утопла, отравилась, постриглась – как те… тень в моих (и на моих!) стихах к Сонечке… Но о другая повесть» (IV, 337—338). На наш взгляд, из этих слов Марины Цветаевой не следует выводить восприятие пьесы. Цветаева радуется исчезновению тетради, словно видя в этом какое-то предзнаменование, потому что пьеса хранила волшебно-туманный отсвет детских снов, фантазий, прочитанных книг, встреч с людьми, ставших далеким . показалось снившегося ей в детстве ангела «Ему Его нем – критическое воспоминанием

Тетрадь с текстом пьесы, столь нарисованная в приведенной выше цитате (, ), была подарена другом, бывшим любовником или возлюбленным. Это следует из записи чернилами, сделанной на  неустановленным лицом: «Когда будете писать стихи вспоминайте того, кт <о> В <ам> подарил эту тетрадь. <Подпись нрзбр.> 19 янв <аря> 18 г» (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 1). Кто автор подписи? Это мог быть человек, очень напоминавший Завадского по сыгранной в жизни Цветаевой роли. 18 января 1918 года Сергей Эфрон уходил в добровольческую армию. Этим днем датировано стихотворение «На кортике своем: Марина…» – клятва в верности. Именно на следующий день после отъезда мужа Цветаева встретилась с дарителем тетради и получила утешительный подарок. Тетрадь мог подарить Н. А. Плуцер-Сарна или актер-студиец Володя Алексеев, или кто-то еще из художественно-театральной среды. Так или иначе, к дарителю Цветаева сохранила добрые чувства. Тетрадь открывается письмом неустановленному лицу, датированным 31—ым января 1919 года (ст. ст.) письма по неизвестному нам источнику в книге А. А. Саакянц (С97, с. 147—148). Есть разночтения. Письмо обращено к некой даме или . В нем Цветаева дает оценку личности Завадского – и – оценку своей любви. можно кому-то близкому, кого любишь. В 1919 году Цветаева могла мысленно обратить строки письма к поэтессе и подруге Софье Яковлевне Парнок, с которой ее связывал бурный и страстный роман, оставивший заметный след в творчестве (подробнее о Парнок – в кн.: БПН, с. 318—340; СМЦ, с. 57—65; 366—368; Е. А. Романова. М. Цветаева и С. Парнок. Последняя встреча, Сб01, с. 167—182; Е. А. Романова. Опыт творческой биографии Софии Парнок…. : «Мне одной предназначенный путь…», 2005). Они расстались три года назад, но Цветаева еще не забыла о Парнок: об этом свидетельствует сон о ней 1919 года (СМЦ, с. 131—133). Парнок в 1919 году находилась не в Москве, а в Крыму, и попытка эпистолярного диалога объяснима. Кроме того, сама потребность соотнесения любви подруге (Она) и любви к мужчине (Он) свойственна Марине Ивановне, что открывает более позднее письмо К. Б. Родзевичу, в котором сравниваются две любви: «… с я все знала полностью, почему же я после этого влеклась к мужчинам, с которыми чувствовала несравненно меньше? Очевидно, голос природы, тайная надежда получить все это – и несравненно больше! – от , – чудом каким-то, в которое я не верила, – п. ч. никогда не сбывалось! <…> Тоска по . <…> Ваше дело сделать меня женщиной и человеком, довоплотить меня» (ПКР, с. 59—61. Далее все письма к К. Б. Родзевичу – по этому изданию). Еще одно: Парнок в цикле «Подруга» (первоначально цикл назывался «Ошибка») для Цветаевой ассоциируется с  Шекспира: «Всех героинь шекспировских трагедий / Я вижу в Вас». Речь, вероятно, не только о трагедийности мироощущения. В поведении, жестах подруги нечто театральное, что показывает стихотворение «Могу ли не вспоминать я…», датированное 28—ым января 1915 года. Так что Цветаева отмечает своим письмом к Парнок 31 января 1919 года своей с ней любви, невольно соотнося Ю. Завадского и  С. Парнок. Она поэт, «демон крутолобый», «Снежная Королева», «не женщина и не мальчик», из-за нее, для нее созданы многие «Юношеские стихи». В 1919 году Цветаева дружна с Сонечкой Голлидэй – актрисой и соименницей своей бывшей Сони, это тоже напоминание о романе юности. одушевленно отравилась постриглась черными Крещение Фрагмент впервые опубликован подруге Давать отчет  подругой друга довоплощению театром годовщину комедианта трагическую героиню

Кажется, Завадский в час письма к Парнок перестал быть Ангелом, Памятником, Цветаева уже не видит в нем кумира, , ? Парнок – «Ошибка», Завадский – «Комедиант». Само слово «комедиант» в словаре Даля толкуется не только как «актер, лицедей», но и – «притворщик, лицемер». обман открылся спектакль окончился

Красными чернилами Цветаева надписала в тетради: «Черновики пьес Марина Цветаева Москва, январь 1919 г.». Далее – эпиграф: «Любовник друг, но Любовь еще больший друг (Платон друг, но Истина еще больший друг)» (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 1, л. 1). Свои произведения воспринимала Цветаева средством сказать истину, утвердить некий закон, дать свою философию любви. И обращаясь к теме, она вспоминает и своей жизни, Друга и Подругу. Собиралась ли она отправлять С. Парнок это письмо? Скорее всего, ей нужен был собеседник, и жанр письма – средство «поговорить» о том, что дорого, важно или… . Возлюбленного Возлюбленную смешно

С бандой комедиантов

Ю. Завадскому Марина Ивановна посвятит январское стихотворение «Beau ténébreux! – Вам грустно. – Вы больны» (1918), стихотворение «Как много красавиц, а ты – один…» (6 февраля 1918 ст. ст.), с мотивами театра, рампы, рисующее существо, привыкшее к поклонению. О Завадском 4 марта 1919 г. незавершенное стихотворение «Сам Чорт изъявил мне милость (цикл «Комедиант»), где Цветаева корит себя за неверность. В черновике она писала:

На следующей странице Цветаева продолжает работу над стихотворением, словно бы отвечая на «Сонет» Парнок к Цветаевой 9 мая 1915 г. : «Где всходит солнце, равное тебе? / Где Гёте твой и где твой Лже-Димитрий?» (Парнок С. Собрание стихотворений. СПб. : ИНАПРЕСС, 1998, с. 176). Этого мечтанного и рисует Марина Ивановна в письме к Парнок. «Газовое солнце лжи» – так метафорически Цветаева видит в стихотворении , заставившие ее в Ангела в Завадском: Лже ночные декорации жизни поверить

Завадский для Цветаевой в марте 1919 года в веренице подаренных стихов, презрительно названных . В нескольких текстах этого периода слышится мотив мучительной борьбы с собой: «Пригвождена к позорному столбу / Бессонной совести старинной» (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 1, л. 93). В семитомнике стихи опубликованы без даты по копии беловой тетради в цикле <Н. Н. В.>», где отдано предпочтение иному эпитету: «Пригвождена к позорному столбу / Славянской совести старинной» (I, 531). И в мартовском стихотворении 1919 года «О нет, не узнает никто из вас» автор рисует метафорический образ душащей совести, мучительное сознание измены: грошовыми

Пока на донскую спевку
<Спешил> лебединый стан
Душа моя блудной девкой
Шаталась по всем местам.
Что ад мне треклятый Дантов!
Я с Чертом с самим в родстве;
Я с бандой комедиантов
Браталась в чумной Москве!
О да! Ваши губы красны,
И фраки на вас свежи,
И все вы равно-прекрасны
При газовом солнце лжи!

РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 1, л. 89. Ср. : Ц7, 1, 462.

О да! ваши губы красны,
И фраки на вас свежи.
И все вы равно-прекрасны
При газовом солнце лжи.
Хребет вероломства гибок:
О, сколько вас шло на зов
Рублевых моих улыбок,
Грошовых моих стихов.
……………………………..
Тщеславья и вероломства
Бесстрастный скупой союз.

РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 1, л. 89 об.

О нет, не узнает никто из вас
– Не сможет и не захочет! —
Как страстная совесть в бессонный час
Мне жизнь молодую точит!

Как душит подушкой, как бьет в набат,
Как шепчет все то же слово…
– В какой обратился треклятый ад
Мой глупый грешок грошовый!

(I, 464)

Колодец Св. Ангела

После отступления о стихах этого периода обратимся к тексту самого письма, носящего иронический характер: «Письмо.

Вы хотите, чтобы я дала Вам короткое apercu (суждение, взгляд (фр.) – Е. А.) моей последней любви?

Говорю «любви» <,> потому что не знаю, не даю себе труда знать другого определения. (Может быть: «все, что угодно только не любовь»? Но все, что угодно!)

Итак: во-первых <,> он божественно-красив и одарен божественным голосом. Обе сии божественности на любителя. Но таких любителей много: все мужчины, не любящие женщин <,> и все женщины, не любящие мужчин. Vous voyez ca d’ici (Вы видите это? – фр. – Е. А.)? Херувим – серафим – князь тьмы, смотря по остроте зрения глаз, на него смотрящих. Я, жадная и щедрая, какой Вы меня знаете, имела в нем все эти три степени ангельского лика.

– Значит не человек? —

Да, дорогая, прежде всего – не человек.

< – > Значит – бессердечен?

Нет, дорогая, ровно настолько сердца, чтобы дать другому возможность не задохнуться рядом с…

– Подобие сердца. —

Вообще, подобие, подобие всего: нежности, доброты, внимания,

– Страсти? —

– Нет, здесь и ее подобия нет.

– Прекрасное подобие всего, что прекрасно. – Вы удовлетворены?

И ровно настолько души, чтобы плакать – чуть влажные глаза! – от музыки.

Он восприимчив, как душевно, так и физически, это его главная и несомненная сущность. От озноба – до восторга – один шаг. Его легко бросает в озноб. Другого такого собеседника и партнера на свете нет. Он знает то, чего Вы не сказали и м <ожет> б <ыть> не сказали бы, если бы он уже не знал.

Абсолютно недейственный, он, не желая, заставляет Вас быть таким, каким ему удобно. (Угодно – здесь неуместно, ему ничего не угодно)

Добр? – Нет.

Нежен? – Да.

Ибо доброта – чувство первичное, а он живет исключительно вторичным, отражением. Так вместо доброты – внимание, злобы – пожатие плечами, любви – нежность, жалости – участие и т. д.

Но во всем вторичном – он очень силен, перл, первый смычок. – Подобие во всем, ни в чем – подделка.

! Ученик – Начало скрипичное и лунное. – NB

О том, что в дружбе он – тот, кого любят – излишне говорить.

– А в любви? —

Здесь я ничего не знаю. Мой женский такт подсказывает мне, что само слово «Любовь» его – как-то – шокирует. Он, вообще боится слов – как вообще – всего явного. Призрак <и> не любят, чтобы их воплощали. Они оставляют эту роскошь за собой.

Люби меня, как тебе угодно, но проявляй это, как удобно мне. А мне удобно так, чтобы я догадывался, но не знал. А пока слов не сказано —

– Волевое начало? —

Никакого. Вся прелесть и вся опасность его в глубочайшей невинности. Вы можете умереть, он не справится о Вас в течение месяца / <узнает об этом месяц спустя>. – «Ах, как жалко! Если бы я знал, но я был так занят… Я не знал, что так сразу умирают»…

Зная мировое, он, конечно, не знает бытового, а смерть такого-то числа в таком-то часу – конечно, быт. И чума быт.

– Дым и дом. —

Но есть у него, взамен всего, чего нет, одно: воображение. Это его сердце и душа, и ум, и дарование. Корень ясен: восприимчивость. Чуя то, что в нем видите Вы, он становится таким. Так: Дэнди, демон, баловень, архангел с трубой – он все, что Вам угодно только в тысячу раз пуще, чем хотели Вы (далее следует зачеркнутая концовка предложения: [и в такой мере, что Вы сами уже подвластны собственному вымыслу] – Е. А.). Так Луна, оживив Эндимиона <,> быть может и не раз в этом раскаивалась.

Игрушка, к <оторая> рая мстит за себя. Objet de luxe et d’art – и горе Вам, если это оbj <et> de luxe et d’art – станет Ваш <им> хлеб <ом> насущ <ным>.

– Невинность, невинность, невинность!

Невинность в тщеславии, невинность в себялюбии, невинность в беспамятности, невинность в беспомощности – с таким трудом сам надевает шубу и зимой 1919 г. – в Москве – спрашивает, почему в комнате так холодно – .

Есть, однако, у этого невиннейшего и неуязвимейшего из преступников одно уязвимое место: безумная – только никогда не сойдет с ума! – любовь к сестре (речь идет о Вере Аренской, приятельнице Цветаевой – Е. А.). В этом раз навсегда исчерпалась вся его человечность. Я не обольщаюсь.

Итог – ничтожество, как человек, и совершенство – как существо. Человекоподобный бог, не богоподобный человек.

Есть в нем – но это уже не <причем?>, а бред: и что-то из мифов Овидия (Аполлон ли? Любимец ли Аполлона), и что-то от Возрождения, – мог бы быть люб <имым> учен <иком> Леонардо и что-то от Дориана, и что-то от Лорда Генри (и соблазнитель, и соблазненный!) и что-то от последних часов дореволюционной Франции – и что-то – и что-то… (далее зачеркнуто: « [И так как я также – в итоге неуязвима, как он, только больше страдаю, ибо наполовину – человек – я… не) счастлива не то слово

В лице его у меня столкнулись две роскоши

И я, суровая с детьми, твердая и горючая, как кремень] – Е. А. РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 1, л. 80 об-81)

– Из всех соблазнов его для меня – ясно выделяются три – я бы выделила три главных: соблазн слабости, соблазн /  – и соблазн Чужого. 31 янв <аря> 1919 г. МЦ» (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 1, л. 80—81. Впервые письмо публикуется полностью). равнодушия бесстрастия

В письме Цветаева рассуждает о личности Завадского – артиста, человека театра и игры «отражений». Во всех определениях, которыми она наделяет своего героя: красавец, ангел, демон, херувим, серафим, князь тьмы; ученик, , существо «скрипичное и лунное»,  – просматривается: Завадский занимает ее воображение, оттого что не похож на остальных. Цветаева любит «Чужого», восхищается «существом», презирает человеческое, бытовое, житейское. Двоемирие, отмеченное Цветаевой в Завадском, в пьесе «Каменный Ангел» дано в двух персонажах, каждый из которых несет черты реального Завадского: в Ангеле (божественное) и Амуре (плотское). Кстати, в трактовке Цветаевой, и земная любовь, любовь к Амуру, живет в области «верха» жизни. Это любовь к двойнику Ангела, обману, миражу, к нечеловеку, к . С подлинным Ангелом ассоциируется муж Сергей Эфрон, воюющий в белой армии, а образ Колдуньи вызван воспоминаниями о С. Парнок. ведомый призрак богу любви и поэтов

Поскольку вслед за письмом в тетради заглавие «Колодец Св. Ангела» и подзаголовок «Семь писем», можно предположить, что Цветаева намеревалась написать произведение, построенное как или , избрав любимое число «семь» для обозначения композиции новой вещи (о семантике чисел см. : О. Г. Ревзина «Выразительность счетных слов». БЦ, с. 370—394; Войтехович Р. Стихия и число в композиции цветаевских сборников. ЦА, с. 372—399. Существует также неопубликованная статья Д. А. Мачинского «Магия слова в жизни и в поэзии Марины Цветаевой»). Позднее она соберет для публикации несколько писем, обращенных к Геликону, – <«Флорентийские ночи»>. Такую вещь ей захочется сделать и из своей переписки с рано погибшим поэтом Николаем Гронским (НГ, с. 6). Истоком замысла мог служить неоконченный и при жизни неопубликованный «Роман в письмах» А. С. Пушкина, (1827), с десятью письмами без названия. Центральной интригой пушкинского романа была любовь двух молодых людей. повесть роман в письмах

В тетради М. Цветаевой 1919 года читаем:

«Колодец Св. Ангела.

(Семь писем)

Итак, решено: мы будем любить друг друга ангельской любовью. Ангелы бесстрастны и бесполезны. Вы бесстрастны, я бесполезна, мы встретились у колодца Св. Ангела, – в субботний, блаженный, ангельский час, кроме того – я забыла главное – ни Вам ни мне – раз навсегда – ничего не надо: Вам, потому что у Вас уже все было, мне, – потому что мне всего слишком мало.

Прекрасный старый Бог – для меня он червонный король и дедушка – смотрит с розовых своих облаков на Вас и на меня и благословляет нашу встречу, встречу женщины, которая будет ангелом <,> с ангелом, который был человеком.

Это Бог Вас послал, я в это твердо верю (тверже, чем в существование Бога!)» (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 1, л. 82. Публикуется впервые).

Письмо оказалось . Встреча у колодца перерастет в пьесу, а видение Бога, начерно данное в письме, воскреснет в октябре 1919 года в стихотворении «Бог! – Я живу! – Бог! – Значит ты не умер…», где создан образ угрюмого старика и карточного короля, к которому лирическая героиня испытывает сыновне-дочерние чувства. единственным

Так Цветаева решила написать еще одну пьесу. К тому времени ею были закончены «Метель», «Приключение» и «Фортуна».

Восход и Закат

Цветаева начала писать «Каменного Ангела» в  27 февраля 1919 года по старому стилю, в день вести о том, что 26-го февраля покончил с собой актер Алексей Александрович Стахович. Она составила подробный план и написала начерно вариант первой картины. Мартом 1919 датированы стихи «Памяти Стаховича» и дневниковая проза о нем. Можно предположить, что переживания по поводу смерти Стаховича, еще одного встреченного Ангела, повлияли на стремление Цветаевой зарыться в новый творческий «сон». воскресенье

Трудно согласиться с мнением, что в любви и привязанности к Стаховичу, к князю Волконскому, к другим по возрасту мужчинам Цветаева искала замены умершему отцу (Клинг О. Поэтический мир Марины Цветаевой. М., 2001). Отцом (он был гораздо старше матери) Марина Ивановна восхищалась, но не было с ним подлинного внутреннего родства. Она унаследовала от Ивана Владимировича филологическую чуткость, трудолюбие, но отец никогда не знал по-настоящему своих дочерей. Стахович, князь С. М. Волконский, Рильке – старшие современники, по отношению к которым Цветаева испытывала духовно-мистические чувства. 16 августа 1928 года о Волконском Цветаева писала поэту Гронскому: «Любите его, Колюшка, пусть себе спит. Спящий орел. Ганимед, стерегущий Зевеса. Все миф» (ЦГ, с. 67). В марте Цветаева начинает писать пьесу о придворном и комедианте – пьесу о Мэри, поминая Стаховича и Завадского (впервые пьеса была опубликована в кн. «Russica-81». Литературный сборник. Нью-Йорк, 1982. В Ц7 печаталась по тексту первой публикации, расшифровка А. Сумеркина и В. Швейцер). Черты последнего узнаем в образе комедианта с королевской фамилией Артура Кинга: «Придворный и комедиант. Женщина ищет в комедианте то, что есть в придворном. Комедиант – тщеславное, самовлюбленное, бессердечное существо, любящее только зеркало» (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 2, л. 3). Мотив пьесы отразился в стихотворении, опубликованном в цикле «Комедьянт» (№4) : старшим

Упоминаемый «красный бант» есть и у Мэри («Радуйся, бант мой красный!») и знаком читателю по стихотворению «Красный бант в волосах…» (10 ноября 1918). Вторую картину пьесы о Мери Цветаева назвала «Эолова арфа», по одноименной балладе Жуковского, а в образе Джима отразилась любовь Цветаевой к Пушкину. «Негр», «чёрный» слова, окрашенные для Цветаевой , соотносились с Пушкиным, отсюда символические строки в плане пьесы о том, что надо выбирать нелиняющее. В тексте пьесы, в разговоре с чернокожим слугой – воспоминание об утраченной матери Мэри. С Джимом Мэри роднит ее сиротство. Имя лорда Дельвиля, отца Мэри, вводит еще одну любимую Цветаевой тему и лирических туманов, родины Байрона и поэзии. поэтически  – Англии

Новая роль, роль Мэри, видимо, предназначалась Цветаевой для актрисы Сонечки Голлидэй (С97, с. 160). Имя Мэри Цветаева выбрала из-за родства со своим именем и, возможно, основываясь на литературных источниках: «Пире во время чумы» и стихотворении «Barry Cornwall» (1830) Пушкина и «Герое нашего времени Лермонтова». Эпитет «сквозная» (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 2, л. 4 об) на полях тетради с черновиком пьесы, роднит Мэри с еще не созданной тогда Марусей из «Молодца», а диалог с ветром делает ее похожей на Аврору «Каменного Ангела» и на будущую героиню поэмы «Царь-Девица». Мэри, как и другие персонажи Цветаевой, . сновидица

Мотивы Восхода и Заката из несостоявшейся пьесы о Мэри: «Двое спешат… Восход и Закат…» – в 1921 году получат развитие в цикле «Ученик», где с одним из «солнц» отождествит Цветаева себя, с другим князя Волконского.. «Видела только, что два плаща…» – говорит Мэри о своих «крылатых» гостях, похожих на Господина в плаще пьесы «Метель». Во время работы над второй картиной сбоку в тетради – запись о Мэри «Собеседница Мира» (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 2, л. 8), перекликающаяся со строками стихотворения «Что́ другим не нужно – несите мне (1918) : «Высоко́ несу свой высокий сан – / Собеседницы и Наследницы!» Цветаева видела себя собеседницей Неба, наследницей высоких поэтических традиций, идущих из литературы прошлого. Девиз Мэри – «Юность и доблесть» – созвучен стихотворению «Белая гвардия, путь твой высок…» (1918), посвященному воинам белой армии, соратникам мужа. Так что пьеса о Мэри – еще один . сон о Старом мире

Есть сходство замысла пьесы о Мэри с «Каменным Ангелом». В канун шестнадцатилетия Цыганка нагадала Мэри встречу с двумя мужчинами ее жизни: коршуном и лебедем, ангелом и демоном, стариком и юношей: «Коршун и лебедь… Закат… Восход…». В 1919 году Закат – Стахович, о нем горюет Цветаева, Восход – Завадский или Эфрон? Но пьеса о Мэри перестает занимать Цветаеву. Она пишет «Стихи к Сонечке» и служит в Наркомнаце на Поварской, во Дворце Искусств, потом на Пречистенке, на Смоленском бульваре (С97, с. 146). На Благовещенье, 7—го апреля 1919 года, узнает о здравии Эфрона. И возвращается к «Каменному Ангелу» только летом: «Пьеса задумана в марте, начата 14 (27) июня 1919 года, кончена 1 (14) июля 1919 года» (Театр, с. 129). Начало работы над «Каменным Ангелом» привязано к 27—му июня: Цветаева вспоминала Стаховича, еще раз отдавала дань памяти личности, ассоциировавшейся у нее с 18 веком. Можно сказать, со Стаховичем у нее состоялся роман после его смерти. Они почти не знали друг друга, но самоубийство Стаховича заставило Цветаеву подумать о том, что к умершему она ближе всех, потому что больше всех  , легче всех пошла бы вслед за ним. 14 июля по новому стилю, в главный национальный праздник Франции, в день взятия Бастилии, Цветаева окончила «Каменного Ангела» и приступила к «Концу Казановы». на краю

Да здравствует комедьянт!
Да здравствует красный бант
В моих волосах веселых!
Да здравствуют дети в школах,
Что вырастут пуще нас!

(I, 462) (март 1919)

Варианты плана и композиция

В марте Цветаева записала варианта плана первой картины «Каменного Ангела». Оба довольно сильно отличаются от окончательного. В первом варианте главной героине является Колдунья, которая насылает видение об Ангеле на женщину, разлюбившую и мужа, и любовника, чтобы через нее рассчитаться со Святым Ангелом за его нелюбовь. В окончательном тексте пьесы Цветаева оставляет намек на любовь Венеры (бывшая Колдунья) к Св. Ангелу: «Чтобы помнил Ангел / Старую Венеру!» (Там же, с. 101). В первоначальном плане речь шла об опытной, знающей жизнь героине, разлюбившей мужа и любовника из-за «видения» и «голоса». В окончательном тексте Аврора – почти ангельское создание. Кроме того, в первом варианте плана женщина приходит за советом к коварной колдунье, враждовавшей с Ангелом. В окончательном тексте встреча Авроры с Венерой произойдет в четвертой картине, в замке Венеры, где статуя Венеры преобразится в ожившую статую Богородицы. два сама

Написав часть плана первой картины, Цветаева начинает заново. В  варианте вводится в пьесу Сон как : «Колдунья и Сон. Сон приходит за распоряжениями: одна знатная дама – проездом в нашем городе – осталась без сна. <…> «Одень плащ Матерь Божия, явись ей во всем блеске и славе, зови ее в монастырь, вели ей забыть любовника и направь ее шаги к Колодцу Св. Ангела». Сон выслушал, вышел с поклоном. (Колдунья – символ Любви, Ангел – бесстрастия.)» (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 1, л. 83 об). В плане Cон в Богоматерь, чтобы исполнить повеления Колдуньи. В  тексте пьесы Аврора своего Ангела видит во сне, и образ поломанного крыла во сне Авроры напоминает образы блоковской «Песни Судьбы» и «Стихов к Блоку». Мотив сна в пьесе связан, видимо, с Эфроном и с Завадским (СМЦ, с. 455) : новом персонаж превращается окончательном

(взрывом) Амур

Святость, бледность, милость, —

Как призрак! – Что ж тебе приснилось?

Аврора

Поломанное – как всегда —

Крыло и темная вода. Театр, с.123

В черновом плане картины узнаем черты картины окончательного текста пьесы: «Колодец Св. Ангела. Приходят женщины с молитвами. <…> Молитвы: просит <ельные>, благодарств <енные>, упрекающие. Площадь пуста. Вечерняя заря. <…>» (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 1, л. 83 об). Здесь же в плане – мотив  – один из важнейших для Цветаевой, связанный с «Капитанской дочкой» Пушкина, отразившийся в поэме «На Красном Коне», в прозе «Пушкин и Пугачев». В плане второй картины – намек на двух Ангелов – настоящего, каменного, и – мнимого. Это Цветаева сохранит в окончательном тексте пьесы. Но ее героиня, абсолютно земная и страстная, станет впоследствии более одухотворенной. Здесь же намечен мотив волшебного напитка. Автор не решил еще точно, земного, для Ангела, или небесного – для героини: «Дама пьет из ковша. – Холодно? – Нет, странно-жарко! – Выпей и ты <.> Или набирает в <о> фляжку» (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 1, л. 83 об). второй первой вожатая

В первоначальном плане третьей картины Цветаева намеревалась дать диалог Ангела и Любовника. Был намечен эпизод «В гостинице», когда женщина рвется к любовнику. Цветаева задумывает, что Ангел разлучает даму с любовником, но не дописывает, недовольная: Ангел не может выступать в подобной роли. насильно

В окончательном тексте действие происходит в лачуге Венеры (Колдунья). Вместо Сна появляется Амур ветреный Венеры, богини любви, «охотник», «красавчик», «француз», и жалуется Венере, что Аврора занята лишь Ангелом. Нет, Амур не влюблен, но «затронута честь стрелка». сын

В четвертой картине, в черновом плане названной «У монастырских врат», происходит вочеловечение Ангела, которому впервые открывается земной мир, – мотив, сближающий пьесу Цветаевой с «Песней Судьбы» Блока: «У монаст <ырских> врат – ангел и дама. Беседа о цветах и звездах. – Бесстрастие. – Но вдруг ангелу хочется пить. Дама достает серебряную фляжку, пьет сама, дает ему. – «Странно-жарко». – Ангел впервые видит: руки, губы, глаза. Мир открывается ему. Безумная нежность.

Но дама, вспоминая сон о Б <ожьей> Матери, дергает за веревочку, колокольчик звонит. Монахини уводят ее. Ангел на камне, плачет» (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 1, л. 84). Таким образом, Цветаева планировала закончить пьесу уходом дамы в монастырь. В окончательном тексте не Ангел, а  вкушает дар земного чувства, пьет любовный напиток, ей открывается соблазн земной любви (см. третью картину «Обольщение»). Аврора забывает об истинной любви к Ангелу, хотя чувствует обман, но не в силах противиться охватившей ее земной страсти. Аврора, невинное дитя,

В черновом списке действующих лиц плана пятой картины – Св. Ангел на колодце, Венера, в образе колдуньи, Сон, Амур, Вероника. Впервые колдунья и женщина названы по  и . беседует со стоящим на цоколе колодца Амуром, поставленным туда вместо Ангела. Вероника укоряет Амура, что забыла любовника, что ей снится теперь статуя Ангела-Амура, просит сойти с пьедестала и идти с ней (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 1, л. 83об-84об). Здесь же мотив пожара, города в огне, от которого может спасти Ангел. Картина заканчивается и словом «Монах»: так появляется настоящий Ангел или Сон, зовущий в монастырь. Мотив поцелуя статуи подсказывает, что, уже в 1919 году Цветаева читала «Флорентийские ночи» Г. Гейне. К тому же, имя Гейне, с которым Цветаева чувствовала родственность пера, упоминается именно в записной книжке 1919 года, в эссе «О Германии»: «Гейне всегда покроет всякое событие моей жизни, и не потому что я… (событие, жизнь) слабы: он – силен!» (IV, 547) имени созвучно Вероника Венерой поцелуем статуи

В окончательном тексте Венера превращается в мать Веронику, она всякий раз разная: то старая колдунья, то настоятельница монастыря, то сводня. В четвертой картине, когда мать Вероника благословляет союз Авроры и Амура, из уст Амура звучит истинное имя Колдуньи-Афродиты:» – Матерь! – Богиня! / Пеннорожденная»! (Театр, с. 116). Юную Веронику Цветаева назовет Авророй. Aura – «предрассветный ветерок», а в римской мифологии богиня утренней зари, соответствующая утренней Эос. Аврора сродни не только небесному Св. Ангелу, но и Амуру. Она, любящая крылатого Ангела и легкомысленного Амура, «ветерок», дующий то в одну, то в другую сторону, недаром голос Амура в окончательной редакции пьесы «как ветер переменный».

Далее Цветаева записывает новый план пьесы, в котором значится четыре картины:

«Колодец СВ. Ангела

1. Обручение.

2. Заговор.

3. Замок Венеры

4. Колодец Св. Ангела» (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 1, л. 85—86).

В окончательном тексте – шесть картин: 1. Колодец Св. Ангела. 2. Не имеет названия. 3. Обольщение. 4. Замок Венеры. 5. Кольцо. 6. Ангельский благовест (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 2). Если в первоначальном плане все заканчивалось у колодца, то в самой пьесе символический колодец – точка завязки сюжета. Окончательная композиция содержит важные добавления: Цветаева всю жизнь любила серебряные кольца и воспела обручальное кольцо как символ единения с мужем в стихотворении «Писала я на аспидной доске…». Судя по сохранившемуся кольцу С. Я. Эфрона, на кольце Цветаевой было выгравировано имя мужа и дата венчания (Поэт и время, с. 159). В пьесе кольцо с надписью – знак верности Ангелу, своей подлинной любви, а в тогдашнем жизненном измерении – верности Эфрону. Д. А. Мачинский в беседе с автором этих строк высказывал мысль о том, что надпись на кольце связана с образом Иоанны Д, Арк. У Иоанны было простое, дешевое кольцо, подаренное родителями с надписью: «Иисус и Мария». Ряд стихотворений этого периода творчества Цветаевой отмечены интересом к личности Жанны. Во Франции, в Мёдоне, Цветаева жила на авеню Ж. Д. Арк. Еще в финале прозвучит ангельский благовест – знак божественной помощи и спасения.

Четырежды переделывалась ремарка к пятой картине. Шестая картина пьесы в окончательном варианте состоит из двух эпизодов: диалога Венеры и Авроры и диалога Венеры и Богоматери. Венера собирается сделать Аврору публичной девкой. Аврора помнит об Ангеле, читает надпись на кольце, и происходит чудо: настоящая Богоматерь в синем звездном плаще призывает Аврору испить из чаши забвенья, покинуть этот мир вместе с ребенком, чтобы соединиться в райском Саду с Ангелом. «Он помнит, он любит, / Он ждет тебя в рай», – такой станет концовка пьесы летом 1919 года.

Вторая тетрадь

Во второй черновой тетради читаем название: «Каменный Ангел. Пьеса в 6ти картинах, в стихах» и посвящение:» – Сонечке Голлидэй – Женщине – Актрисе – Цветку – Героине“ (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 2, л. 14). Посвящение Сонечке соотносится с письмом к Софье Парнок, положившим начало работе над пьесой. Эпиграф: „Оттого и плачу много, / Оттого – / Что взлюбила больше Бога / Милых ангелов его. МЦ“ (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 2, л. 14) – Цветаева взяла из своего стихотворения 1916 года „Бог согнулся от заботы…“, написанного в день рождения Наполеона, 15 августа. В этих стихах – отчетливый отголосок стихотворения Ахматовой из сборника «Вечер»: «И мальчик…»: «Мне холодно! Крылатый иль бескрылый, / Веселый бог не посетит меня» (1911). Во-первых, для Цветаевой это стихотворение, созвучное стихам первого сборника «Вечерний альбом», воскрешало мир похожих девических грез. Во-вторых, в сборнике «Вечер» оно помещено после цикла «В Царском Селе» (туда оно впоследствии и войдет), где во втором стихотворении цикла тоже звучит мотив памятника, с которым соотносит себя лирическая героиня, признаваясь в любви почти на языке цветаевской Авроры: новое

В третьем стихотворении этого цикла, «Смуглый отрок бродил по аллеям…», воспет скульптора Р. Р. Баха рядом с царскосельским Лицеем. Эти стихи необыкновенно нравились Цветаевой. В записной книжке 1915 года она с восхищением написала: «И есть у нее одно восьмистишие о юном Пушкине, которое покрывает все изыскания его биографов» (ЗК. Т. 1, с. 150). Символично для Цветаевой само название сборника Ахматовой – «Вечер» (на вечерней заре начинается действие «Каменного Ангела»), «ангельско-амуровое» оформление и помещенный на фронтисписе книжки рисунок Е. Лансере, изображавший лирическую героиню на фоне . Вспомним и «Стихи к Блоку»: памятник юноше Пушкину вечерней зари

варьирующие пушкинские стихи о двух зорях из «Медного всадника» – «Одна заря сменить другую / Спешит, дав ночи полчаса…» (все стихи Цветаевой – по БП90, не вошедшие в кн. – по Ц7 с указанием тома и стр. в тексте; все стихи Пушкина приводим по изданию: Пушкин А. С. Сочинения в трех томах. М. : Художественная литература, 1985 без указания страниц в тексте). Кстати, к Блоку, по-видимому, 15 августа 1916 года, обращено стихотворение «Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес…», датированное тем же днем, что стихи к пьесе «Каменный Ангел». эпиграфа

Скорее всего, в «Каменном Ангеле» – и сознательная перекличка со стихотворением Ахматовой «Широк и желт вечерний свет…» (1915) из сборника «Белая стая» (издания 1917 и 1918 годов) :

Цветаева могла знать эти стихи еще по публикации в «Русской мысли», №12 за 1915 год. Сборник «Белая стая» был подарен Цветаевой Ланном (об этом упомянуто в письме Цветаевой к нему от 6—го русского декабря 1920 г.). В письме Али Эфрон к Ахматовой марта 1921 года – строка о «Белой Стае»: «Белую Стаю Марина в одном доме украла и целые три дня ходила счастливая» (VI, 205). Среди цветаевской пьесы, таким образом, оказываются и А. С. Пушкин, и Наполеон, и его сын Орлёнок, и поэт А. Блок, и А. Ахматова, и герой романа Н. А. Плуцер-Сарна, и подруга С. Парнок, и муж-воин С. Эфрон, и артист Ю. А. Завадский. Можно сказать, пьеса – памятник Любви в разных ее ликах. Марина Цветаева заново переписывает пьесу с самого начала, вводит ремарки. Приведем примеры того, как шлифовался текст: ангелов земного

Вероника – Аврора:

В беловом тексте речь Авроры значительно короче, будничнее, ближе к разговорной речи:

Символичен в пьесе колодец. Цветаева-поэт пишет стихи, и каждое стихотворение связано с любовью к земному существу и напоминает об Ангеле как идеальном адресате стихов. В воображении поэта живет некий идеальный слушатель, и все «кольца», бросаемые в колодец, не только подарки Ангелу, это символы забвения отгремевших чувств в . Персонажи пьесы воплощают авторские страсти. Эти страсти идут «на поклон» к Ангелу. Одно из воплощений таких страстей – Монашка. В первоначальном тексте первой картины Цветаева рисует непривлекательный женский образ, в окончательном Монашка соткана из противоречий, ее ресницы длинны. Она хотела бы любить по-земному, а должна молиться богу. В первоначальной редакции: творчестве

Монашка

В окончательном тексте (3—8 стихи) длина ресниц уподоблена стрелам, что у Цветаевой является излюбленной метафорой мысли; ресницы соотносятся с любовными стрелами Амура:

() Монашка опускаясь на колени

Окончательный вариант интереснее по конфликту между природой и назначением. Женская природа борется в Монашке с необходимостью молитвы. Другой персонаж пьесы, Веселая девица, тоже похожа на самого поэта, поскольку еще в утробе матери пела песни. Рождение в мир – освобождение от плена, возможность любви и творчества:

Рисуя портрет возлюбленного, Веселая девица противопоставляет его каменному Ангелу:

Последний мотив сохранится и в окончательной редакции, но станет резче:

…А там мой мраморный двойник,
Поверженный под старым кленом,
Озерным водам отдал лик,
Внимает шорохам зеленым.

И моют светлые дожди
Его запекшуюся рану
Холодный, белый, подожди,
Я тоже мраморною стану.

Ахматова Анна. Вечер. Стихи. Цех поэтов. СПб., 1912. «Книжные редкости». Библиотека репринтных изданий. М. : Книга, 1988, с. 15.

Но моя река – да с твоей рекой,
Но моя рука – да с твоей рукой
Не сойдутся. Радость моя, доколь
Не догонит заря – зари, —

Прости, что я жила скорбя
И солнцу радовалась мало.
Прости, прости, что за тебя
Я слишком многих принимала.

Здравствуй, радость,
Здравствуй, рай, —
Это я!
Ясная заря твоя,
Праздник твой!
Ну скажи мне, как дела?

РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 2, л. 11. Публикуется впервые.

Здравствуй, ангел!
Это – я. Как дела?
Много – и́з низу – ковшей?
Вниз – колец?

Театр, с. 99.

Мои щеки желты и впалы,
Я проста, как ребенок малый.
Даже <пропуск в рукописи> – боюсь,
Все молюсь, все молюсь, все молюсь.

РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 2, л. 10.

Прохожу, опустив глаза.
Мне любить никого нельзя.
А ресницы мои длинны,
Говорят, что они как стрелы!
Но в том нету моей вины:
Это бог их такими сделал!
Я ресницами не хвалюсь.
Все молюсь, все молюсь, молюсь.

(Театр, с. 97)

Я <у> матушки в утробе
Песни пела, билась,
Чтоб на волю отпустили.
Родилась – влюби-илась.

РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 2, л. 9.

Ты не сердись, – ты чан с св <ятой> водой,
Ты – каменный, а он ведь был живой!

РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 2, л. 9.

И чорт с твоей водой, – какой в ней толк!
Какой ты ангел, – каменный ты столб!

РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 2, л. 9.

Аврора

Во второй картине Венера произносит слова, которые применимы к самому автору пьесы:

Именно вечный век Венеры, богини, ассоциировавшей с любовью и с произведениями искусства, помогал Цветаевой жить в Москве девятнадцатого года, писать стихи, помнить о второй своей сути, выражаемой через стихи, о своей вечной . Венера в пьесе – творительница не только чужих любовей, романов, страстей, – благодаря ей слагаются стихи; бормочущая над чугуном Венера близка Колдунье (поэма «На Красном Коне») и Кормилице («Федра»). На образ Венеры, прикинувшейся в пьесе Настоятельницей храма или Богоматерью, повлияло стихотворение «К **» («Ты богоматерь, нет сомненья») (1826), в котором двадцатисемилетний Пушкин рисует бога красоты и портрет Богородицы Красоты, матери бога любви Амура и  : роли поэта бога поэтов

Возможно, строчки Пушкина – один из литературных источников прозвища сына Цветаевой Мура. Другой известный источник – роман Э. Т. А. Гофмана «Житейские воззрения кота Мурра», где животные пародируют людские нравы и отношения. В 1919 году Цветаевой тоже исполнится 27 лет. Набросок в тетради: «Зимою девятнадцатого года, / Покинутая всеми, как собака, / Слагаю <пропуск в рукописи> оды Дружбы и Любви» (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 1, л. 83), – словно резюмирует ее переживания. Одой Дружбе и Любви стала пьеса «Каменный Ангел». Своей героине Цветаева придумала имя, роднящее ее с лирикой Пушкина («Зимнее утро»), с французской писательницей Жорж Санд, чье настоящее имя . Имя Жорж Санд встречается на страницах цветаевской записной книжки 1919 года, в стихотворении «Друзья мои! Родное триединство!..» цикла «Комедиант». В октябрьском стихотворении 1919 года «Консуэла! – Утешенье!..» именем героини Жорж Санд названа дочь Ариадна. В своем стихотворном послании к Цветаевой «В разноголосице девического хора…» имя Аврора использовал Осип Мандельштам, живописуя Марину Цветаеву через облик соборной Москвы: Аврора

Если у Мандельштама печаль «по русском имени и русской красоте», то у Цветаевой тоска по Ангелу германскому, . По всей видимости, в «Каменном Ангеле» можно найти неизвестные интертекстуальные корни, ведущие к Гёте и к Гейне (см. отсылку к Новалису и мифу Книда в кн. А. Смит. Песнь пересмешника. Пушкин в творчестве Марины Цветаевой. М. : Дом-музей МЦ, 1998, с. 76). Цветаева, назвав героиню Авророй, мысленно соотносит ее с лирикой Пушкина, с «архитектурным» портретом Мандельштама, с французской писательницей Жорж Санд, обозначив сразу несколько русл, питавших Музу. Поговорить с памятником Пушкина, с Ангелом-поэтом можно в .  – имя главной героини пьесы – становится Еще два интертекстуальных источника – Аврора из балета «Спящая красавица» на музыку П. И. Чайковского (1889), виданного в детстве в большом театре (см. прозу «Черт»). И – название крейсера «Аврора», возвестившего о конце Старого мира, . Мало кто знает (знала ли об этом Цветаева?), что крейсер «Аврора» был назван не только в честь фрегата времен Крымской кампании, но и в честь фрейлины Высочайшего Двора, воспитательницы царских детей, Авроры Карловны Карамзиной (см. кн. : Шульц С. С. «Аврора». 2004). «Только бы моя судьба не повлияла на судьбу корабля», – будто бы воскликнула Аврора Карловна, узнав о названии парусника, имея в виду драматизм своей биографии: она пережила трех любимых мужчин своей жизни, а ее второй муж, А. Н. Карамзин, был убит во время войны с турками в 1854 году (автор книги сердечно благодарит И. Э. Воеводского за сведения, касающиеся А. К. Карамзиной). Аврора Карловна, урожденной Шернваль (1808—1902), в первом браке – Демидова, во втором браке Карамзина, была замужем за сыном великого писателя, Андреем Карамзиным. Николай I считал Аврору Карловну одной из самых красивых женщин Петербурга. Первая любовь Авроры Шернваль, Александр Алексеевич Муханов, безвременно скончавшийся незадолго до свадьбы, был лично знаком с Пушкиным (сохранились записки Пушкина к Муханову). Общалась с Пушкиным и сама Аврора Карловна. О смерти Пушкина Андрей Карамзин узнал из письма матери и сестры, которое широко известно в пушкинистике. Аврору Карловну, как и многих, потрясло известие о смерти великого поэта (она вернулась в Петербург из-за границы в начале февраля 1837 года). Авророй Карамзиной был увлечен и посвящал ей свои стихи Е. А. Баратынский (см., например, стихотворение «Девушке, имя которой было Аврора…», стихи первоначально были написаны по-французски, где Баратынский назвал Аврору Карловну соименницей зари (Шульц С. С. «Аврора»), мазурка «Аврора» в ее честь была написана М. Ю. Виельгорским, П. А. Вяземский написал в ее честь песню, начинавшуюся словами «Нам сияет Аврора, нужды в солнце нам нет…». Можно предположить, что Цветаева знала об Авроре Карамзиной из стихов Баратынского, из сентябрьского письма Александра Сергееевича Пушкина к жене 1832 года. Известно, что и в трагическом 1940 году для Цветаевой обозначало «зарю» и  (ровно ста годами ранее А. К. Демидова потеряла мужа, скончавшегося в Майнце 25 марта (6 апреля) 1840 г. Сын Авроры Карловны, Павел, родился на родине Гёте в Веймаре 9 октября 1839 года (Шульц, «Аврора»), куда в середине 20 века так мечтала поехать Цветаева. в прирейнском городке немецкие искусстве Аврора музыкально-поэтической цитатой. нареченного в честь петербургской красавицы aurore женское имя

Об этом она писала: «Господи! Как хорошо, что есть два слова: aube и aurore (рассвет и заря) и как я этим счастлива и насколько aube лучше aurore, которая (и вещь, и звук) тоже чудесна, и как обе – сразу, для слуха уже, звучат женскими именами и пишутся (слышатся) с большой буквы!» (IV, 613). Дальше Цветаева добавляет, что первое имя «Aube – Aude» – имя любимой Роланда (IV, с. 614). Французский язык для Цветаевой в тот момент был роднее, свободнее, искреннее, поэтичнее русского, словно возвращал к ее истинному «я». По-французски написано имя в письме А. С. Пушкина к жене. Даже если предположить, что Цветаева не читала пушкинского письма и не слышала имени Авроры Карловны Карамзиной, эта красавица 19 столетия – один из поэтичных образов пушкинского времени – заслуживает упоминания в данном контексте, ведь в пьесе «Каменный Ангел» Цветаева, вопреки большевистской яви, славит мир. Aurore никогда Старый

В тетради 1938—1940 гг., во время работы над циклом «Стихи к Чехии» будут записаны двустишия к незавершенному стихотворению «Опустивши забрало» (22 марта 1938) (тогда Цветаева видела себя похожей на Пражского рыцаря у Влтавы), где «авроры» – образы красоты и молодости, поэтических сокровищ. Вероятнее всего, Цветаева вспомнила тогда, в конце пути, о своей утерянной пьесе! Слово «авроры», обозначившее расцвет жизни и красоты, творческую магию, стоит в позиции начала стиха, что усиливает его значимость:

Образ Авроры и  для нее в 1938 году, перед возвращением в СССР, был воплощением потерянного рая красоты, искусства, творчества, лирики. В 1940 году, переводя «Плаванье» Бодлера, в еще более драматическую пору, Цветаева использует метафорический образ творческого «моря», возможно, тоже помянув свою пьесу, молодость, свой, пушкинский, из «Зимнего утра», румянец, шедшую от нее силу жизни: «Как на заре веков мы отплывали в Перу, / Авророю лица приветствуя восход» (II, 400). Aurore поэтический

Пьеса «Каменный Ангел» написана Цветаевой о себе, пережившей ужасы «вочеловечения», любви, измен, революции, голода, а главная героиня  – портрет юной женщины и поэта Марины Цветаевой, рвущейся от одной любви к другой, романтически ищущей опоры в христианской вере, находящей смысл жизни в уединенном служении искусству. Аврора позже превратится в Царь-Девицу, Царь-Девица в Марусю, Маруся в Ариадну, Ариадна в Федру – всеми назовется «монашка» Марина Цветаева, никогда не писавшая под псевдонимом, но любившая земные имена, позволявшие ей жить много жизней, смотреть творческие сны, дышать в «монастырском саду» искусства, ощущать благодать ремесла, «нежный воздух садовый» (I, 433). Аврора

«Драматические сцены у меня могут быть готовы через месяц, – раньше ведь не нужно? В них войдут: „Метель“, „Приключение“, „Фортуна“ и „Феникс“» (VI, 564), – пишет Цветаева критику и эпистолярному собеседнику Александру Бахраху летом 1923 года. Этот замысел не осуществился. «Феникс» впервые издали неудачно, «безграмотно и препакостно» под названием «Конец Казановы» в России в 1922 году. «Метель» (// «Звено» Париж, 1923, 12 февраля), «Фортуну» (// «Современные записки». Париж, 1923, №4—15), «Приключение» (// «Воля России». Прага, 1923, №8—19) опубликовали в Париже в 1923—ем; «Феникс» полностью – в 1924—ом (// «Воля России». Прага, 1924, кн. 7—8). В 1919 году Цветаева мечтала написать «Лео. Казанова и дочь», вещь о Нинон де Лакло (ЗК, т. 1, с. 345), пьесу по мотивам «La mouche» Г. Гейне, о Мушке – Элизе фон Криниц (1834—1896), последней любви Гейне (под псевдонимом Камиллы Зельден она издала книги о последних днях поэта). Кстати, стихотворение «Сок лотоса», обращенное к Бахраху, будет названо Цветаевой почти так же, как стихотворение «Лотос» Гейне, обращенное к Мушке. В 1920 году Марина Ивановна начнет писать пьесу «Ученик» (рукопись не сохранилась). А. С. Эфрон также вспоминала о действии пьесы, условно названной «Давид», незавершенной и несохранившейся, видимо, написанной до отъезда из России. В мае 1924 года Цветаева запишет план пьесы о Пьеро, Пьеретте и Арлекине (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 8, л. 299), но не осуществит его. А. А. Саакянц, видимо, со слов дочери поэта, упоминает и о незавершенной пьесе «Бабушка» (С97, с. 179). Цветаева перевела также пьесу Альфреда де Мюссе «С любовью не шутят» (перевод не сохранился). Поэма и трагедия окажутся для Цветаевой ближе, интереснее, масштабнее. Зинаида Кульманова, общавшаяся с Цветаевой в 1940 году, вспоминала, как МЦ собиралась, «если будет счастлива», написать пьесу «Свадьба Ариадны» (В02. Возвращение на родину, с. 125). Сам , по прошествии жизни, связывался Цветаевой с Молодостью, с любовью, радостью, душевной гармонией. В 1940 году она мечтала о пьесе и об  из заключения ( – , обращаем внимание читателя на звуковое сходство имен), о том, чтобы семья воссоединилась. Марина Ивановна перестала писать пьесы, потому что сама жизнь разворачивалась драмой, оборачивалась трагедией. жанр пьесы освобождении дочери Ариадны Ариадна Аврора

Та – в монастырь, та – законным браком, —
Ну тебя, чертова жизнь, – к собакам!
Эх, уж давно бы легла под снег,
Каб не Венерин мой вечный век!

(Театр, с. 101)

Есть бог другой земного круга —
Ему послушна красота,
Он бог Парни, Тибулла, Мура,
Им мучусь, им утешен я.
Он весь в тебя – ты мать Амура,
Ты богородица моя.

И пятиглавые московские соборы
С их итальянскою и русскою душой
Напоминают мне явление Авроры,
Но с русским именем и в шубке меховой. ³

Те алмазы, кораллы,
Авроры – где?
__
Те рубины, кораллы,
Авроры – где??

РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 32, л. 23.

Кукла на колесах:текстологический комментарий для терпеливых читателей

Впервые пьесу «Каменный Ангел» опубликовали только в 1976 году: Неизданное. Стихи. Театр. Проза. Париж. UMCA-PRESS, 1976, с. 139—201, – «по не совсем исправной машинописи». В России пьеса впервые печаталась в сборнике «Театр» (ныне хранится в РГАЛИ). В РГАЛИ, помимо рабочей тетради с текстом «Каменного ангела» (ЧТ-2), сохранилась : РГАЛИ, ф. 1190, оп. 2, ед. хр. 75. Возможно, именно эта не виданная нами фотокопия была положена в основу публикации в «Неизданном»? В Ц7 пьеса тоже приведена по кн. «Театр». В тексте пьесы остались лакуны и варианты отдельных стихов (отмечены публикаторами). Оба издания, к сожалению, оказались не совсем точными. Первое, в «Неизданном», было осуществлено по машинописи, в которой есть строки, отсутствующие в рукописной тетради. Можно предположить, что это машинопись, сделанная в пору молодости Цветаевой, до отъезда за границу, выполнена по ее рукописи. Если иметь в виду варианты, приведенные в примечаниях, то они совпадают с вариантами рабочей тетради поэта, где сохранилась пьеса в незавершенном виде. В то же время в машинописи не было поставлено ни одного ударения: перепечатка осуществлена без внимания к авторским пометам. Что касается расхождений в знаках препинания, то, рассматривая некоторые другие произведения, близкие по датам, мы убедились, что, несмотря на тщательный выбор знаков, диктовавшихся интонацией и смыслом, знаки Цветаева и заменяла по роли в предложении. Кроме того, постановка того или иного знака могла быть связана с ошибками при перепечатке, которые Цветаева устранить не успела. Ошибки, сделанные в машинописи, позволяют предположить, что ее источником явился авторский текст с некоторой редакционной правкой самого поэта. по черновой тетради 1919 года фотокопия пьесы меняла близкими подлинный

Например, об Авроре в «Неизданном» читаем: «Потом – издалека – звонкий, легкий, счастливый шаг. – Аврора. <18 лет. – Белокурая коса. – >». В авторской тетради: «Аврора. 17 лет. – Белокурые волосы» (далее все ссылки на ЧТ-2 – РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 2). В сборнике «Театр»: «Аврора. Восемнадцать лет. – Белокурые косы». Любопытно, что Цветаева колебалась в определении возраста Авроры. В автобиографии 1940 года Цветаева упоминает, что первая книга стихов включала стихи 15, 16, 17 лет, а затем пишет, что в 1911 году знакомится с 17—летним С. Эфроном. Цветаева вышла замуж восемнадцати лет. «17» – любимая цифра-символ, окончание детства. Цветаева исправила «17» на «18 лет», наверное, из верности биографии. Когда Аврора рассказывает о восемнадцатом по счету женихе, которому отказали, в «Неизданном» цифрой 20 отмечен его возраст. Этого нет в рукописи (ЧТ-2).

Среди неточностей, которые заставляют думать о наличии еще одной тетради, источнике машинописи, эпитет «томных» сновидений вместо «темных» в первой картине; ремарка об Амуре в конце четвертой картины: « В тетради было: « В «Неизданном» уменьшительное, униженное слово еврея о себе – «бедному жидку», в тетради – «бедному жиду». (Взбегает на лестницу. Толкая Ангела…» (Взбегает на лестницу и толкает Ангела…)»

Еще одна правка, о которой узнаем из «Неизданного»:

Амур

В тетради и в «Театре» – «наверстаем в нашем замке». Таким образом, Венера в варианте «Театра» и в рабочей тетради становится Амура, и автор делает акцент на  , который убран из редакции, отданной в машинопись. Еще один пример в «Неизданном»: сообщницей тройственности союза

() Амур развязно

В тетради Цветаевой:

() Амур развязно

В «Неизданном» в третьей картине Амур произносит:

В тетради Цветаевой:

Характер разночтений позволяет утверждать, что вариант «Неизданного» представляет собой несколько текст второй тетради пьесы (ЧТ-2). отредактированный

В ремарке к шестой картине Венера живописуется так: й». В тетради рядом с Венерой – «миска с едой». Мог быть и мешок, тем более, что пьеса писалась в голодном 1919 году. Это подтверждает следующая реплика, обращенная к Авроре: «Черное платье, белый чепец <…>. Рядом с ней мешок с едо

В тетради поэта:

Еще примеры . Амур, предлагая Авроре выпить в третьей картине, в «Неизданном» характеризуется ремаркой «восклицая», в тетради – «наливая». Когда Аврора в третьей картине спрашивает Амура, не устал ли он, Амур отвечает в «Неизданном»: «Нет, нет, пустое. / Вот пить – хочу». В тетради – вариант, более похожий на Амура по настроению: «Нет-нет, пустяк. / Вот пить – хочу». В публикации «Театра» в предшествующей этой реплике – опечатка или неверно прочитанное слово. В тетради поэта: разночтений

Аврора

В последней фразе «Ты голоден, устал?» – в публикации «Театра» такая опечатка: «Ты, человек, устал?» И эту фразу Аврора обращает к Амуру, притворившемуся ангелом! Ведь он для нее  ! Это , которого надо поить святой водой! не человек ангел

Есть разночтения в этом фрагменте и в знаках препинания, и это интонацию, речь Авроры делается не такой взволнованной и стремительной. меняет

В ремарке к картине четвертой в «Неизданном», вероятно, опечатка: «приемная» (виллы) вместо «приятная» (вилла). Это в замке Венеры приемная! Статуя Венеры должна быть , поскольку она в пьесе соотнесена с каменным ангелом. Не так в «Неизданном»: « (Монастырь не монастырь, дворец – не дворец. И монастырь, и дворец. Статуи Венеры, наскоро преображенные в статуи Богородицы. Несказанное обилие роз, золото, пурпур, яшма. Мраморная мозаика потолка и стен. Приемная загородной итальянской виллы какого-нибудь вельможи.)» одна

Вот как выглядит ремарка в рабочей тетради:

В публикации «Театра» эта ремарка дана без искажений. «Монастырь не монастырь, дворец – не дворец. И монастырь, и дворец. Статуя Венеры, наскоро преображенная в статую богородицы. Несказанное обилие роз, золото, пурпур, яшма. Мраморная мозаика потолка и стен. Приятная загородная итальянская вилла какого-нибудь вельможи».

В «Неизданном» слова «Божий», «Рай» и им подобные («В святой Господен – дом», «Матерь») даны с заглавной буквы даже тогда, когда у автора в тексте – строчная. Так, «Святейшей Инквизиции» – оба слова – с заглавной, а в авторском тексте и в редакции «Театра» – вторая буква строчная. Трудно сказать, диктовался ли выбор волей составителей сборника или прижизненной машинописью. В шестой картине в публикации «Театра» «бог» дано со строчной буквы, что, конечно, обусловлено цензурой. В рукописном оригинале – с заглавной: «Сам Амур это был. – Твой бал / Пышно начат. – Сам Бог влюбился! – »

Есть и  ошибки в «Неизданном», возникшие, вероятно, при перепечатке. В шестой картине («Неизданное») Богоматерь говорит: заурядные

В авторской тетради – «свет и темь», то есть и , иначепо смыслу. Кроме того, вместо «на занозу» (ЧТ-2) – «по заказу»; «Остались / Лишь деревянные подошвы» в «Неизданном» вместо «Остались / Лишь дырявые подошвы» в тетради; недописанное слово «раз» в «Неизданном» вместо «разве» в тетради; «что ли» вместо «что ль» в тетради; «ваш супруг» вместо «Ваш супруг»; «или» вместо «иль»; «явственный» вместо правильного «явственней» в тетради. Слово «цимбалами» («Неизданное») в тетради дано в единственном числе – «цимбалом»; вместо «ангелочек» («Неизданное») в тетради верное «ангелок» в третьей картине (рифма «стрелок»). В «Неизданном»: свет тьма

Вместо авторского, рукописного:

В первой картине, в самом начале пьесы, вдова произносит:

В опубликованных текстах «Неизданного» и «Театра» вместо «рыдальца» – «страдальца». А «рыдальца», обозначающее выражение страдания, гораздо выразительнее, тем более, что у читателя начала 20 века оно ассоциировалось со святым Иоанном Рыдальцем (о нем рассказ «Иоанн Рыдалец», 1913 И. А. Бунина). вторское слезное

Кроме ошибок лексических, в «Театре» есть неточности в передаче авторской пунктуации. В опубликованном тексте:

В авторской тетради – интонационное тире, яснее передающее голос говорящей:

Дальше в этой же картине – в напечатанном тексте пьесы в «Театре» – бессмыслица в двух первых стихах, возникшая, наверное, при перепечатке:

У Цветаевой в рукописи:

В опубликованной ремарке к первой картине богатая невеста – «похожая на огромную куклу на колесах» («Театр»). Под одной с «Каменным ангелом» обложкой в сборнике «Театр» напечатана пьеса «Фортуна»; из-за «Фортуны» на обложке сборника изображен , весьма напоминающий Каменного Ангела (художник Е. Трофимова). Фортуна правой ножкой стоит на  , что соответствует традиционному изображению этой богини. У Цветаевой в  «Каменного ангела» – богатая невеста «похожая на огромную куклу и на колокол». Не на колесо, а на колокол! Так в цветаевском словоупотреблении ясна связь этой детали с образом Каменного Ангела, ярко выражен христианский лейтмотив пьесы. силуэт Фортуны с рогом изобилия крылатом колесе рукописи

В первой картине есть пропуск автором предлога, что понятно просто по стихотворному размеру (четырехстопный хорей); при публикации текста, чтобы сохранить размер и грамматическую норму, можно показать это следующим образом: случайный

Еще о лексических ошибках. В первой картине торговка яблоками произносит:

Почему-то в опубликованном тексте «Театра» вместо старинного, поэтичного «андел» появилось «ангел».

Здороваясь с Ангелом, Аврора, по авторской ремарке в тетради, говорит, « (восторженно закинув голову)». В опубликованном тексте «Театра»: « (высоко закинув голову)». Первое, авторское слово, передает эмоции Авроры, второе – просто поворот ее головы, что, безусловно, обедняет ремарку (при публикации в напечатанном тексте отсутствуют в ремарках авторские скобки, например, в конце первой картины: « Это сделано для простоты чтения). (Надевает ему на руку кольцо, целует руку)».

В картине второй в монологе Венеры должно быть , а в издании сборника «Театр» они даны одной строфой: два четверостишия

Затем в черновой тетради – тире перед строками, а ремарка в скобках:

«Ветер» у Цветаевой в тетради дан как персонаж, возможный гость, с заглавной буквы; в публикации «Театра» – со строчной. Понятно, что это несколько меняет смысловой акцент. живой реальный

В ремарке второй картины, касающейся Амура, сразу несколько разночтений. Приводим авторский текст из рабочей тетради: «Амуру 18 лет. Золотые кудри. Одет, как охотник. Лук и стрелы. Очарование mauvais rujet и красавчика. Несмотря на белокурость, всем – каждым движением – француз. В настоящую минуту он как женщина, которую не пустили на бал, и как ребенок, которому не дали конфет». В сборнике «Театр» вместо «rujet» – «sujet» (дурной тон – фр. – Е. А.) Это же слово в «Неизданном» – негодяй, шалопай. В рукописном первоначальном авторском тексте – mauvais rujet – дурной отпрыск (фр.), понятие близкое, но слово другое. «Не дали конфет», а не «не дали конфеты». У Цветаевой – число, потому что Амуру много надо и конфет, и удовольствий, и Аврор. множественное

Что касается написания таких слов, как «чорт», «портшэзах», то в опубликованном тексте «Театра» они приведены в соотвествии с современными языковыми нормами. Думается, есть слова, которые необходимо оставлять исправлений, поскольку они воссоздают определенную эпоху и помогают воспринимать авторский стиль. без

Вероятно, во время верстки и подготовки рукописи к печати из текста Цветаевой в «Театре» исчезли некоторые полезные в художественном отношении знаки, тире, усиливающие роль анжамбеманов в тексте:

В тексте пьесы тире в конце второго стиха пропущено, таким образом, не возникает необходимой паузы перед переносом. В третьей картине в словах еврея-торговца в опубликованном тексте «Театра»: «Из чьих, да вы, красавицы, болтать / Привыкли языком – как бы болтаться / Высунувши язык, не привелось / За это бедному жиду…». Должно быть по рукописи:

Вместо в «Неизданном» уменьшительное, авторское, дальше – выражение «высунувши язык», и эта последовательность неблагозвучна (язык – язык) (в «Неизданном» еще и «жидок», что дает определенный стиль). А в последней строке у Цветаевой мысль не окончена, торговец словно не договаривает чего-то, по интонации из-за авторской запятой речь торговца звучит иначе. Это важно, например, при постановке пьесы (в «Неизданном» запятая в реплике отсутствует). языка язычок

Далее в реплике торговца второй стих начинается с заглавной буквы, а в публикации – строчная:

В нескольких местах рукописи остались варианты строк:

В словах Авроры в третьей картине при публикации «Театра» был избран второй вариант («У вас церквей, что ль, чтобы освятить?»), правда, напечатан с  («у нас» церквей). По смыслу как будто одно и то же, но  «у нас» церквей, ведь он же верит в  ветхозаветного бога! ошибкой еврей не мог сказать своего

Потом еврей, обращаясь к Авроре, говорит ей: «Это значит, / Что счастлив будет Ваш супруг». В публикации «Театра» со строчной буквы, у Цветаевой – с заглавной, он проявляет уважение к Авроре. Дальше в его же реплике, обращенной к Авроре, слово «лишь» в публикации «Театра» по смыслу заменено на «хоть»:

Ремарки Цветаева писала по-своему, деепричастные обороты у нее находятся в скобках, с запятой перед ними. Чтобы как-то упорядочить графическое оформление пьесы, в публикации «Театра» такие ремарки даны без запятой. В публикации «Неизданного» сохранено двоеточие после ремарки, данной в скобках. Судя по комментарию, приведенному после текста поэмы, пьеса готовилась к публикации А. С. Эфрон и А. А. Саакянц. Видимо, А. С. Эфрон сама добавила в пьесу недостающее слово «поглотил» в третьей картине (третий стих) :

(, сжигая) Амур

В этом стихе в «Неизданном» – лакуна, как в тетради поэта. прочитано слово в монологе Венеры и в «Неизданном», и в «Театре»: спицы названы «плясоцами» (Театр, с. 125), тогда как в авторском тексте – «плясовицы»: Неверно ви н

Позже, живя за границей, Марина Цветаева по-настоящему пристрастится к вязанию. Метафорический образ спиц-плясовниц – напоминание о танцующей душе поэта: «Я знаю кто я́: Танцовщица Души» (ЗК, т. 2. с. 36. Об образе танцующей души как о важном звене мифа о поэте см. : ПНМ, с. 247—260. СМЦ, с. 289—292). Символично, что на месте фундамента дома семьи Цветаевых в Тарусе под Москвой была устроена именно . Сопоставив два опубликованных текста пьесы с авторской тетрадью, мы сочли необходимым сделать новое издание, опираясь на рукопись ЧТ-2. танцплощадка

На ложе из звериных шкур,
Пресыщенные брачным пиром,
Возляжем…
В тетради – «пресыщенное» (так и в «Театре»), что относится не к Амуру и Авроре, а к постели. ложе
Венера обещает Амуру («Неизданное») :

Успокойся: что дорогой
С ней пропустишь – той же ночью
Наверстаешь в нашем замке.

Аврора, нынче-ж ночью
Водой………………………
Безделку я прошу на память.
Так – ленточку – кольцо на палец.

Аврора, нынче ж ночью
<пропуск в рукописи>
Безделицу прошу на память.
Так – ленточку – кольцо на палец.

Ну, а целовалась
С красавчиками под большой луной?

Ну а целовалась
С красавчиками больше под луной?

Дай-ка, девица, из мешка,
Чем. Хошь, не охай!

Дай-ка, девица, из мешка,
Чем рассеяться. Ешь, не охай!

Каменный мой ангел!
Так значит ты не камень! Значит ты
Не слеп, не глух, и говорить умеешь,
И ходишь по земле… Постой, одна
Сандалия как будто развязалась.
Дай, завяжу…
(Становится на одно колено.)
О, как ты запылен!
Ты голоден, устал?

В этой чаше – свет и тень,
В ней и Память, и Забвенье.

– А впрочем, ведь мать
Вероятно нас ждет,
Идем, мой барашек!

А впрочем, ведь мать
Вероника нас ждет, —
Идем, мой барашек!

Вот уже год, как скончался мой бедный муж.
Бог упокой рыдальца!

Не могу я руки сидеть сложа —
Я не знатная госпожа!

Не могу я руки – сидеть – сложа, —
Я не знатная госпожа!

Только знатным можно – за милым в гроб.
О часовенный пол студить,
Только знатным можно – за милым в гроб.
Я – швея, и мне надо шить!

Только знатным можно – горячий лоб
О часовенный пол студить,
Только знатным можно – за милым в гроб.
Я – швея, и мне надо шить!

(ЧТ-2)

Я <у> матушки в утробе
Песни пела, билась,
Чтоб на волю отпустили.
Родилась – влюби-илась.

Праздник воскресный,
Андел небесный.

Чтоб горою – брюхо
Стало у монашки,
Чтоб во сне старуха
Вдруг вздохнула тяжко,

Чтоб к обедне ранней
Шли Чума с Холерой, —
Чтобы помнил Ангел
Старую Венеру!

—
Так-то, мой цветик
Райских долин!
(Сильный удар в ставню.)

– Матушка, мне, чтоб не слечь в горячке,
Нужно одно: окрутить гордячку, —
Разом, чтоб солнышко за рекой
Сесть не успело…

Из чьих, да вы, красавицы, болтать
Привыкли язычком – как бы болтаться,
Высунувши язык, не привелось
За это, бедному жиду…

Я – не был бы жидом – не пожелал
Б ы вечного блаженства…

А разве перл уже не перл, раз в куче
Навозной найден? Разве крест – не крест?
И золото – не золото? – И мало
Святой воды / У вас церквей, что ль, чтобы освятить?

Клянусь вам честью, провались на месте
Я в чан крестильный, если я лишь миг <…>

Как огонь свечи
Его пожрал, смотри, старик, чтоб так же
Не <пропуск слова> тебя огонь костра
Святейшей инквизиции.

Спицы, спицы, плясовницы,
Спицы, быстрые девицы!
Я б сама пустилась в пляс,
Каб по швам не разошлась!

РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 2, л. 25. В исправленном виде публикуется впервые.

Марина Цветаева Каменный ангел

– Сонечке Голлидэй —

Женщине – Актрисе – Цветку – Героине.

Оттого и плачу много,

Оттого —

Что взлюбила больше Бога

Милых ангелов его.

– МЦ.

Картина первая

Колодец Св. Ангела

Германия VI века. Прирейнский городок. Круглая площадка. Посередине колодец со статуей святого св. Ангела. – Вечерняя заря. – Колокола. – К колодцу подходит тридцатилетняя вдова, из простых, в черном, опускается на колени.

Вдова

(Бросает ко́льца. Зачерпывает ковшом воды. Шьет. Крестится. Уходит.)

Вдове на смену – шестнадцатилетняя служанка, хорошенькая, румяная, заплаканная, в настоящей Bauerntracht того века.

Служанка

(Бросает колечко. Зачерпывает ковшом воды. Пьет. Плачет. Уходит.)

Ей на смену – разряженная, дородная, похожая на огромную куклу и на колокол – Б о г а т а я н е в е с т а.

Богатая невеста

(Бросает кольцо. Зачерпывает ковшом воды. Пьет. Крестится – юбка вокруг как золотой огромный колокол. – Уходит.)

Ей на смену – молодая – как восковая святая – М о н а ш к а.

(опускаясь на колени) Монашка

(Бросает венок. Зачерпывает ковшом воды. Пьет. Уходит.)

Ей на смену – завернутая в большой черный платок – Веселая девица. Накрашена по брови. Худа. Стройна. Благородна.

() Веселая девица целуя землю

(Швыряет кольца ему в голову – от движения платок падает – открывая прекрасное, глубоко вырезанное платье. Плюет в колодец и уходит. Уходя, поет.)

(Последние слова за сценой.)

Ей на смену – Торговка яблоками, через руку – большая корзина с яблоками, – сама как прошлогоднее залежалое яблоко.

Торговка яблоками

(Вставая с колен, опрокидывает всю корзину – частью в колодец, частью на камень площади. Подбирает уцелевшие яблоки все до одного – плачет – уходит.) Некоторое время площадь пуста. Потом – издалека – звонкий, легкий, счастливый шаг. – Аврора. 17 лет. – Белокурые <волосы>. Лицо затмевает одежду, глаза – лицо. <)>

(восторженно закинув голову) Аврора

(Вскакивает на край колодца – а н г е л – огромный, она – маленькая, – становится на цыпочки, обвивает Ангела за шею руками, целует, куда дост <ют> губ <ы.>)

(Смеется.)

(Откинувшись назад – руки у ангела на плечах – глядит на ангела.)

(Прячется ему под крыло. Потом, снимая с руки кольцо :)

(Надевает ему на руку кольцо, целует руку).

Занавес.

Ангел небесный! Священный страж
Города нашего!
Вот уже год, как скончался мой бедный муж.
– Бог упокой рыдальца!

А детей у меня – шесть душ!
Ангел, ангел святой, сжалься!
Не могу я руки – сидеть – сложа, —
Я не знатная госпожа!

Только знатным можно – горячий лоб
О часовенный пол студить,
Только знатным можно – за милым в гроб.
Я – швея, и мне надо шить!

Чем за платье сесть – на погост иду.
Ох, дурная любовь указчица!
Каково, пресветлый, в таком году
Третью – счетом – терять заказчицу?

Чуть глаза закрою – все он, все он, —
И не помнишь, чем руки заняты!
Ниспошли мне, ангел, душевный сон,
Исцели от любовной памяти!
(Снимает с руки два обручальных кольца.)
Два кольца бросаю в дар:
Мужнее и вдовье.
Исцели любовный дар
Чистою водою.

Чтобы мне восстав из мглы
Сновидений темных,
Кроме нитки да иглы —
Ничего не помнить!

Мой век – горшки да утюги,
Кастрюли да лоханки.
Пресветлый ангел, помоги:
Я – бедная служанка!

Я всем и каждому – раба,
Весь день душа трясется.
Простой служанке – не судьба
Прекрасный сын господский!

Лишь смерть одна равняет лбы.
Любовь – дурная сваха!
Ах, у меня равно – грубы
И руки, и рубаха.

Страшнее всех загробных зол —
Когда сверкнут под дубом
Его лазоревый камзол
И розовые губы.

Он мне колечко дал – сапфир —
Тайком от графских дочек.
– «Ты мне дороже всех графинь,
Мой полевой цветочек!

Пресветлый ангел, остуди
Мне грудь водою райской, —
Чтоб умер у меня в груди
Прекрасный сын хозяйский!

Я – богатая невеста.
Жемчуга, луга.
Мне повсюду честь и место,
Мне весь свет – слуга.

Белый голубь в клетке <бился>,
Цвел у липы лист.
Ах, на горе – полюбился
Мне бедняк-флейтист.

Брызжут слезы, как из лейки,
На худой жакет.
Ничего-то, кроме флейты,
За душою нет.

Каково по всем трущобам
В флейту дуть – три дня, —
Чтобы перстеньком грошовым
Одарить меня?

Сам бурмистр за свахой сваху
Шлет и шлет к отцу.
Знаю, знаю, что не сахар
С голышом к венцу!

Остуди мой разум чистый
Ключевой водой,
Чтобы вытеснил флейтиста —
Бургомистр седой.

Прохожу, опустив глаза.
Мне любить никого нельзя.
А ресницы мои длинны,
– Говорят, что они как стрелы!

Но в том нету моей вины:
Это бог их такими сделал!
Я ресницами не хвалюсь!
Все молюсь, все молюсь, все молюсь.

Ангел праведный! Ум мой прост.
Но сегодня, в исповедальне,
Он сказал мне: – «Мрачна, как пост!
Бог не любит, когда печальны.
Можно душу спасать, шутя…
– Подыми-ка глаза, дитя!

Божий ангел! Возьми венец,
Он нетронут и свеж покамест…
Оттого что колечка – нет
У меня от него на память!

Пресветлый ангел, я твоя раба,
Пресветлый ангел, речь моя груба,
Румянец груб, и голос мой, и смех,
Но ты ведь ангел, – и вода для всех…

Как в воду канул: плакала, звала…
Я только ночку с ним одну спала!
Пресветлый ангел, ты меня прости:
Три дюжины колец в моей горсти.

Христа продам, отца и мать продам, —
Но я его колечка не отдам!
И чорт с твоей водой, – какой в ней толк!
Какой ты ангел, – каменный ты столб!

Я – веселая девица,
Если ж часто плачу —
Как воде не литься,
Ре́кам не струиться!

Я не мастер, не художник, —
Если ж губы крашу, —
Знать краса мой природная
Вся как есть сцелована!

Я <у> матушки в утробе
Песни пела, билась,
Чтоб на волю отпустили.
Родилась – влюби-илась.

Яблоки! Яблоки!
Ру́ – мяные яблоки!

Был у старой яблони
Сын, румяный яблочек.

Праздник воскресный,
Андел небесный.

Я его волосиков
Кольцо – в воду бросила.
Из тваво колодца я
Напилася до́пьяну.

И никак не вспомню,
Старая я дура,
Какой был он: темный —
Али белокурый…

Люди делом заняты,
Мое дело кончено.
Возврати для памяти
Волос его кольчико.

Чтоб предстал хоть в сне туманном
Мне мой ангельчик!
– Кому яблочек румяных,
Кому яблочек!

Здравствуй, ангел!
Это – я.
Как дела?
Много – и́з низу – ковшей?
Вниз – колец?

Я к тебе не за водой,
Не с бедой.
Доброй ночи пожелать
Я пришла.

Доброй ночи пожелать
И сказать,
Что сегодня на вечерней заре,
От дверей моих ни с чем – поплелся́
Восемнадцатый – по счету – жених!

Знатный! – В перьях до земли! – Здесь – звезда.
Гость из Франции – к курфюсту. В слезах
Он колено преклонил. Я ж, смеясь,
Уверяла, что жених мой – знатней.

– Так же скромен, так же слеп,
Так же глух.
Что ж не скажешь мне, жених,
Что не рад?

Целый город уж трубит
– Тру-ту-ту! —
Что невеста я тебе —
В небесах!

Весь колодец осушу —
Не забыть!
А колечко если брошу —
Всплывет!

Оттого что я тебя
Одного
До скончания вселенной —
Люблю!

Вот на́ руку тебе колечко,
Серебряное, как слеза.
Когда колечко почернеет —
Ко мне на выручку спеши.

Лети, пока не сломишь крыльев,
А сломишь – так иди пешком.
А если ж мертвою застанешь,
Знай, я была тебе верна.

Карт <ина> II

(Мрачная лачуга. На черноте стен и лохмотьев красный блеск очага. На полу – в виде смрадной, бородатой старой колдуньи – над чугуном – Венера. Полночь. Ветер. <)>

Венера.

(Мешает в чугуне, бормочет.)

(Сильный удар в ставню.)

Амур (вспрыгивая в окно)

Амуру 18 лет. Золотые кудри. Одет, как охотник. Лук и стрелы. Очарование mauvais rujet и красавчика. Несмотря на белокурость, всем – каждым движением – француз. В настоящую минуту он как женщина, которую не пустили на бал, и как ребенок, которому не дали конфет.

Венера (приваливая к огню ком лохмотьев)

Амур (выворачивая карманы)

Венера

Амур

Венера

Амур

(Дразнится :)

(Заносит ногу на подоконник.)

Венера (удерживая его)

Амур

( Как взрыв :)

Венера

Амур

Венера

Амур

Венера

Амур

(Вскипа <я> :)

Венера

Амур

Венера

(притягивая Амура рядом с собой, на кучу лохмотьев)

(Постепенно приходя в ярость :)

Амур (хладнокровно)

(хныкая) Венера

() Амур над чугуном

Венера

Амур

Венера (отвратительно оживляясь)

Амур

Венера

(Вытаскивает из груды лохмотьев монашескую рясу.)

Амур

Венера

(Раскачивает перед ним четки.)

Амур

Венера

(Показывает крест.)

Амур

Венера

Амур

Венера

(Подает ему сандалии.)

Амур

Венера

(.) Хихикает

Амур

Венера

Амур

() Венера строго

Амур

Венера

Амур

Венера

Амур

(вынимая из чулка золотой) Венера

() Амур вкрадчиво

() Венера вынимая второй

Амур

(давая ему третий) Венера

Амур

(Выпрыгивает в окно.)

Венера

Голос Амура

Венера

(Наклоняется над чугуном, бормочет.)

. Занавес

Нечего сказать! Хороши времена!
Каждая дура – мужу верна!
Я ль не колдую, я ль не варю, —
Каждая девка идет к алтарю.

Городом правят
Плут с дураком:
Ангел наш в паре
С чортом-попом.

Чуть с молодцо́м
Скрутишь деви́цу —
Выпьет водицы, —
Дело с концом.

Та – в монастырь, та – законным браком, —
Ну тебя, чертова жизнь, – к собакам!
Эх, уж давно бы легла под снег,
Каб не Венерин мой вечный век!

Варю-варю зелье
Женкам на веселье,
Юнцам – на занозу,
А мужьям – на слезы.

Чтоб горою – брюхо
Стало у монашки,
Чтоб во сне старуха
Вдруг вздохнула тяжко,

Чтоб к обедне ранней
Шли Чума с Холерой, —
Чтобы помнил Ангел
Старую Венеру!

—

Так-то, мой цветик
Райских долин!

– Кто это – Ветер?

– Нет, Ваш ветреный сын!

Здравствуй, сыночек, садись, будь гостем.
Горд, как петух.
Зол, как индюк.

Проигрался в кости —
В пух.

А с охото <й> как дела?

Тоже ни к черту, – одна стрела.
Все поистратил: не жалят, гнутся…

Будет тебе, голубчик, дуться:
Новые завтра закажем.

Вы,
Матушка, нынче умней совы
В полдень. – «Закажем!» – У черта в пасти! —
Помер на прошлой неделе мастер
Конрад – и тайну с землею съел.

Чудная пара! – Амур без стрел
И – без зубов – с бородой – Венера!

Доброго здравья!

Куда?

В пещеру,
Скрыть от людей свой несносный стыд.

Чертово дело: стрела свистит…
Девки, как мышки, сидят в хоромах.

Ну-ка?

Тринадцатый сряду промах!
Вот и стреляй в нее!

Кто ж она?

– Дура! – В посмешище влюблена,
В мертвую куклу. – Глаза в тумане. —
Только и слышно, что: ангел, ангел!

Каменный ангел!

Ну да. – Кольцо
Нынче одела ему. – Крыльцо
Ломится под женихами, где́ там!
То нездоровится, то раздета,
То за молитвою… – Стыд и смех! —
Ангел ей нужен – и к чорту всех!

К чорту – по шее – меня – Амура!

Не горячись, голубок. Аллюры
Эти в часочек исчезнут.

Как?

Каменный Ангел – мой лютый враг.
Милостью этой дурацкой куклы
Очи с кулак у меня распухли,
И отощали карманы – с блин.

Ты погляди-тка: с холмов, с долин
Денно и нощно, – пешком – в портшэзах,
В смрадных лохмотьях, в алмазах зве́здных —
С четками – харю раскрасив – смесь
Девок /  – монахинь – служанок – весь <нрзбр.>
Женский народ неразумный этот:
Матери – вдовы – ханжи в каретах —
Цугом – верхами – ползком – толпой —
К каменной кукле на водопой!
– «Дай позабыть его кудри, очи!»
– «Дай позабыть, как в былые ночи
Мы с ним под липой сидели…“ – „Дай
Мне позабыть этот рай и май!
– «Дай позабыть, как в стальных доспехах
Мимо окна моего проехал!» —
– «Как причащал меня в Пасху!» – «Как
В розовом капоре, на руках,
В храм его божий носила…“ – „Песню
Дай позабыть…» – И в колодец – перстни
Градом! – Мозоли – с кулак – на лбах.
Я же, сыночек мой…

На бобах, —
Ясно.

Поганый мой век старуший!
Что наколдую, то он разрушит!
Варишь /Месишь, мешаешь, – напрасный труд!
Где там! – И даром уж не берут.

Память любовная?

Да поди ты!
Чисто: ни спросу, сынок, ни сбыту.
А вспомяну-ка, в былые дни…

Ладно. Достаточно болтовни.
– Матушка, мне, чтоб не слечь в горячке,
Нужно одно: окрутить гордячку, —
Разом, чтоб солнышко за рекой
Сесть не успело…

Влюблен?

Какой!
Крепкою стройкой гордится плотник,
Полной сумой за плечом – охотник.
Сумка – как блин за плечом – жалка.
– Просто затронута честь стрелка.
Как от стены отлетают стрелы!

Поговорили, сынок, за дело.

– Что это?

Для чорта – саван.

Нет, монашеская ряса.

– Это? —

Их перебирают
Девки, обо мне мечтая.

Четки.

А какой жидюге
Под заклад снесла на Пасху
Эта – как ее – Кристина,
Чтобы было в чем под липой танцевать со мной…

Крестильный
Крест.

Припомнил.

Это?

На ногах носил Меркурий.
– Почему без крыльев?

Крылья,
Милый, сношены. Остались
Лишь дырявые подошвы
С ремешками. В облаченье
Сем торжественном предстанешь
Ей в ночи и скажешь: «Ангел
Я твой каменный – и было
Мне веленье, чтоб немедля
Я любви твоей великой
Ради, в монастырь священный
– Женихом на пир венчальный —
Проводил тебя, невеста».

Монастырь – мой замок. Я же
Настоятельницей черной
Встречу белую овечку.
Понял?

– Матушка! – Богиня! —

Поучтивей с ней дорогой
Будь: про смерть тверди, про звезды,
Про невинные забавы
Праведников в кучах райских.
Да про девственность – корону
Не забудь!

А целоваться?

В лоб – и то лишь раз.

А в губки?

Нет.

А в шейку?

Фу, бесстыдник!
Успокойся: что́ доро́гой
С ней пропустишь – той же ночью
Наверстаем в нашем замке.
А теперь иди. – Покончить
Надо с варевом мне этим,
Где из роз, огня и крови
Пойло варится любовной
Пытки – памяти любовной.
<пропуск одного стиха>
Гостью потчевать при входе
В нашу скромную обитель.
Доброй ночи!

А червонец,
Чтоб за кружкою рейнвейна
Встретить солнце?

На́, проказник.

А другой, чтоб отыграться?

Вот он.

Матушка, а третий,
Пресвятыя Тройцы ради,
Раз теперь я стал монахом?

На́ – и с глаз долой!

На славу!
Угостим теперь малюток:
Кэтхэн, Грэтхен, Амальхен.
– Пресвятыя Тройцы ради! —
До свиданья!

Завтра в полночь —
Помни!

Коль не отъедят мне свиньи
Головы с ногами!

Дурень!
Ветрогон! Болтун! – Красавчик!

Дрожит и кружится
Земля под пятами.
Любовная пытка,
Любовная память.
Кровавые распри
И страстные слезы.
Кровь, пламя и розы,
Кровь, пламя и розы.

Картина третья

Обольщение

Девическая комната в зажиточном доме XVI в <ека> в Германии. Дубовые скамьи. Распятие. Статуя богоматери с цветами. Прялка. Аврора сидит на низенькой скамеечке. Перед ней старый торгаш – еврей.

Еврей

(на жемчуг) Аврора

Еврей

Аврора

Еврей

Аврора

Еврей

Аврора

Еврей

() Аврора не слушая

Еврей

(.) Шепотом

( ) Аврора не слушая

Еврей

( ) Аврора не слушая

Еврей

Аврора

(входя) : Амур

Еврей

Амур

Еврей

(.) Глядя на Аврору

(беря счет) Амур

Еврей

Амур

Еврей

(,) Амур сжигая

Еврей

() Амур Авроре

Аврора

Амур

Аврора

(Становится на одно колено.)

Амур

Аврора

Амур

(:) Фыркает

( Аврора выбегая :)

Амур

(:) Напевает

(Держа на ладони жемчуг.)

Голос Авроры

( ) Амур загребая четки

, Аврора входя

() Амур галантно

(.) Пьет

Аврора наливает еще.

, : Аврора которая села у ног его, на скамеечку

( Целуя его руку с серебряным, гладким, похожим на то, ангельское, колечком :)

Амур

() Аврора вертя на его пальце кольцо

() Амур высокопарно

Аврора

Амур

Аврора

() Амур галантно

Аврора

( Амур как истый француз)

Аврора (закрыв глаза)

Амур

Аврора

() Амур наливая

(Встает. Сначала издеваясь, потом – искренне увлекаясь – декламирует.)

() Жест к окну.

Аврора

() Амур заглядывая ей в глаза

Аврора

() Амур сурово

( .) В сторону

Аврора

Амур

Аврора

Амур

Аврора

Амур

Аврора

Амур

Аврора

Амур (стукая кулаком по столу, кружки звенят)

Аврора

() Амур задыхаясь

Аврора

Амур

Аврора

Амур

Аврора

Амур

Аврора

() Амур наливая вино, напевает

Аврора

Амур

Аврора

Амур

Аврора

Амур

Аврора

Амур

() Аврора жалобно

Амур

Аврора

() Амур нетерпеливо

(Встает и берет со стола узорный ящичек.)

() Аврора равнодушно

Амур

( Аврора внезапным сомнением)

Амур

() Аврора так же

() Амур как гром с кафедры

Аврора

Амур

Аврора

(с долго сдержанным вздохом)

…………………………………..

<пропуск в рукописи>

Амур

Занавес.

Blonde enfant qui deviendra femme,

Pauvre ange qui perdra son ciel.

Lamartine

А что вы скажете на этот жемчуг?
Скажу вам <пропуск слова>: он жиду
Достался из высоких рук, – сказал бы,
Из чьих, да вы, красавицы, болтать
Привыкли язычком – как бы болтаться,
Высунувши язык, не привелось
За это, бедному жиду…

Прекрасен,
Но, говорят, к слезам.

Ой-ой-ой-ой!..
Старушьи россказни, чтобы красоткам
Красотками не быть! – А за один
За этот крест – взгляните на чеканку! —
Я – не был бы жидом – не пожелал
Бы вечного блаженства…

Как-то странно
Мне четки из твоих

Жидовских рук?
А разве перл уже не перл, раз в куче
Навозной найден? Разве крест – не крест?
И золото – не золото? – И мало
Святой воды / У вас церквей, что ль, чтобы освятить?
Не думайте, не думайте, красотка!
От долгих дум еще никто
Не хорошел – и все дурнеют. Жемчуг —
Красотке, счет – папаше. Так?

К слезам.
Ну пусть к слезам!

Вот это, внучка, дело
Сказали. Раз у девушки жених
Имеется – наверное, уж сотню —
– За слезку – поцелуев даст.

Меня
Жених мой не целует.

Это значит,
Что счастлив будет Ваш супруг.

Еврей,
Ты стар, ты можешь мне ответить?..

Можно, —
На все вопросы есть ответы…

Книга
Такая есть у нас – Талмуд…

Плоть – мо́жет камнем стать, а камень – плотью?

Ой, девушка, зачем такая мысль
В хорошенькой головке? – Слишком мудрой
Женщине быть нельзя, – разлюбит муж.
Женщине надо шить, и малых деток
Растить, и мужа услаждать…

Еврей!
Ты стар и мудр, вы все мудры и стары,
Как мир, скажи мне, старый:

Ой, что за речи!

Может, да и <ль> нет, седая борода,
Стать камень каменный – горячей плотью?

– Да! —

Ой-ой-ой-ой-ой! Выше преосвященство!
Не загубите бедного жида!
Клянусь вам честью, провались на месте
Я в чан крестильный, если я лишь миг
Здесь занимался куплей и продажей!

А этот жемчуг?

Так, ничтожный дар,
От нищеты – богатству, пса – владыке…

– Взглянул на розу – червь.

А этот лист?

Ваше преосвященство?

Ладно, с богом,
Ступай!

А счетик?

Как огонь свечи
Его пожрал, смотри, старик, чтоб так же
Не <пропуск слова> тебя огонь костра
Святейшей инквизиции.

Ой, горе!
Ой, горе мне!

Невеста, я пришел.

Ангел!

Аврора!

Каменный мой ангел!
Так значит ты не камень! Значит ты
Не слеп, не глух, и говорить умеешь,
И <ходишь> по земле… Постой, одна
Сандалия как будто развязалась.
Дай, завяжу…

О, как ты запылен!
Ты голоден, устал?

Нет-нет, пустяк.
Вот пить – хочу.

Ах, ангел, на беду
Нет у меня святой воды!

Прискорбно.
Ну что ж, давай вина.

– Святой воды!
– Побольше и покрепче! На дорогу!
Нам нужно силы подкрепить…

Сейчас!
Единым духом!

Чудная девчонка!
Прекрасная девчонка! – И какой
Огонь в глазах! – А волосы! – А зубки!

Залетел в святую спаленку
Ангелок к девчонке маленькой.
– Традеди́-деди́-дера́…

Прековарный ангелочек!
Ангелок тот был – стрелочек…
Традеди́-деди́-дера́…

Целит в бледных и в румяных,
Целит в знатных и в служанок…
Традеди́-деди́-дера́…

Стрелы свищут, стрелы жалят,
Непокорных навзничь валят,
– Традеди́-деди́-дера́…

Да, ни одна со мной не поскучала

– Какой улов? – Недурно для начала!
Его потом перепродам жиду.
– Тому же самому. —

Сейчас иду!

Скорей в карман, пока никто не смотрит!
Я думаю, с того жидюги по три
Рейхсталера заломим за зерно!

Мой милый ангел, вот тебе вино.
Пей на здоровье.

Цвета ваших губок.

Прекрасное вино и знатный кубок!

– Дай поцелую рученьку твою!

Мне кажется, что я уже в раю!

– Мое колечко!

Губки дорогие!

А где же надпись «Иисус-Мария»?

Сцелована ста тысячами уст!

А где же твой колодец, ангел?

Пуст.
Ночь глубока, не бойся, не заметят!

Тебя святой молитвой должно встретить,
А я смеюсь…

Цветок рожден, чтоб цвесть!

За что, за что, скажи, такая честь
Мне, бедной девушке?..

За ваши совершенства.

Ох, все плывет!

Вам дурно?

От блаженства!

Давайте выпьем. Бед путь – тяжел.
(Дурак! Совсем забыл, зачем пришел!)

Послушайте, Аврора, ночь тиха.
Вложите ручку в руку жениха.
Из мира первородного греха
Я уведу вас – ввысь.

Я нынче свыше получил приказ
Похитить лучший у князей алмаз:
Вас увезти в полночный черный час
В святой господень дом.

Дабы избавить вас от лживых дел
Змеи-Венеры и от жадных стрел
Лжеца-Амура – дабы вечно бел
Остался лобик сей.

Амур с Венерой, отступите прочь!
Ко мне, невеста во Христе и дочь!
О, ангельская, свадебная ночь
Вон там, на той звезде!

В смиренной келье доцветет спокойно
Ваш нежный век…

Нет-нет, я недостойна!
Я грешница! Я больше голубей
Своих любила, чем чужих людей!
Над женихами я смеялась, жалость
Гнала цимбалом!..

Ну а целовалась
С красавчиками больше под луной?

Нет, никогда, ты был всегда со мной.
И главный грех мой, нежный ангел милый, —
Что больше бога я тебя любила!
Куда сильней, чем праведников всех!
Скажи мне, ангел, это страшный грех?

Нет, это преступленье!

– На смех курам! —
– О как, скажи мне, с этим белокурым
Охотничком шальным у вас дела?

Он мне не мил, а я ему мила.
Он очень глуп. Он вечно пьян.

Наверное. Без просыпу.

Порочен
Хвастлив.

Да, да.

И очень скучен

Очень .

Не ходит в церковь.

Так.

Плохой стрелок…

Ложь, негодяйка!

Правда, ангелок!
Ты не судья. – Что это ты?

Одышка.

Да что тут долго говорить: мальчишка,
Молокосос, над верхнею губой
Ни волоса еще…

Само собой.
– А все ж красавчик из себя, сознайся?

Розовый с белым, как на Пасху – яйца.
Так,
<пропуск в рукописи>

А мать его?

Ворожея,
Воровка, сводня, – старая змея,
Клянущая свой смрадный век старуший…

Ты мастерски описываешь души
И лица, но не слишком ли строга?

Я просто знаю друга и врага.

Кто в чертову школу,
Кто в черную келью…

Какой ты веселый!

Бог любит веселье!

Я думала – ангелы
Только грустят.

Пустое, пустое!
Обман – для ребят,
Для баб, для монашек…
А впрочем, ведь мать
Вероника нас ждет, —
Идем, мой барашек!
Прощайся с кроваткою детской своей, —
В нее уж не ляжешь…

Мне грустно…

Скорей!
Прощайся, прощайся!

Ах, по́ сердцу – нож,

Назад не вернешься! – Назад не вернешься!
– Готов ли твой дух к испытан <ьям>?

Готов.
А кто же накормит моих голубков?
Мне смутно, мне грустно…

Ты в стаде – овца
Любимая будешь.

А кто же отца
Слепого на завтрашний праздник сведет?

Не нищий отец твой, – служанку наймет!

Что в этой шкатулке?

Так, – детский обман:
Цепочки, колечки…

Давай-ка в карман!
– Вступительный дар твой в Обитель Любви.

А где же огромные крылья твои?

Гм… Крылья? – Под рясой…

Никак не пойму, —
Какой-то другой ты…

А помнишь Фому?

Я знаю, сей день – величайший из дней,
Но все ж на колодце ты был…

Ну?

Родней –  .

Ну ладно, идем,
Разберемся дорогой…
Держи меня за́ плечи:
(Пьян я, как черт!)
Три века стоял я, —
На ножках не тверд.

Картина четвертая

ЗАМОК ВЕНЕРЫ

Монастырь не монастырь, дворец – не дворец. И монастырь, и дворец. Статуя Венеры, наскоро преображенная в статую богородицы. Несказанное обилие роз, золото, пурпур, яшма. Мраморная мозаика потолка и стен. Приятная загородная итальянская вилла какого-нибудь вельможи.

() Амур вводя за собой Аврору

() Аврора ослепленная

Амур

Аврора

() Амур весело

Аврора

Амур

Аврора

() Венера в виде настоятельницы, входя

() Амур Авроре

Аврора повинуется.

Венера

() Амуру

() Авроре

Аврора, не вставая с колен.

(Бросает чашу Авроре, указывая на Амура.)

() Амур впервые – тот – древний Амур

(Припадает к ее руке.)

. Музыка

Аврора (одним движением вставая с колен)

Амур

Аврора

(Почти повелительно.)

Амур

Аврора

Венера

(единственный раз – за всю себя – человечески.)

Аврора

( Венера уже грозно)

Аврора

() Кидаясь Амуру на грудь.

(Поцелуй.)

Дверь настежь. Наверху лестницы – А н г е л. Одежда как буря. Одно крыло сломано.

Ангел

() Аврора в объятиях Амура

Венера

Амур

(в один голос) Амур и Венера

() Аврора издалека

() Прижимаясь к Амуру, чуть тревожно.

Ангел

Амур

Аврора

Твоя.

() Амур Ангелу

Аврора

Ангел

Венера (Амуру – на Ангела)

Ангел

(Закрывает лицо руками.)

Аврора (Амуру, блаженно)

() Амур во всем блеске и славе

Аврора

(.) Ангелу

() Амур нетерпеливо

Аврора

Ангел

() Амур Авроре

Аврора

Венера

Амур

(Взбегает на лестницу и толкает Ангела в грудь.)

() Ангел перегибаясь через перила

Аврора

(Становится на цыпочки и протягивает Ангелу деньгу)

Рука не встретила руки. Денежка, звеня, покатилась.

Амур

Аврора

() Ангел на пороге

() Амур украдкой вынимая четки

(С ложным пафосом.)

Голос ангела

. Занавес

Да будет неизменный Май
Наградой за твое доверье…
Входи, невеста…

Это – рай?

Нет, деточка, – его преддверье!

Как эти своды глубоки!
Как гулок – голос! – Сделай милость,
Скажи, здесь будут голубки,
Чтоб я любить не разучилась?

Не разучилась!! – Головой
Ручаюсь, что во всей вселенной
Нет лучше – школы.

Голос твой
Сейчас как ветер переменный…
Глаза твои – как будто вниз
Лечу с какой-то страшной башни…
– Ох, я боюсь тебя!

Проснись!
Гляди: вокруг порфир, и яшма,
И пурпур…

Про какой-то грот
Я в детстве помню разговоры…

Благословляю твой приход
В дом праведной любви, Аврора!

Мать Вероника! Преклони
Колена!

Как морская пена —
О скалы, разобьются дни —
О Вечность. – Распрями колена!
Встань! – В легком гуле голубиных стай
Там дни обманны, как валы морские.
– Пусть увядают дерева мирские! —
Не увядает монастырский Май!

– Отныне, вся она – твоя,
Жених: и сном, и вздохом каждым.

– Встань! Причастись из древних рук моих
Великой тайны Голода и Жажды.
– Пригубь.

Дрожит и кружится
Земля под пятами.
Любовная, пытка,
Любовная память.

Кровавые распри
И страстные слезы…
– Кровь, пламя и розы,
Кровь, пламя и розы…

К нему ты отныне,
Гвоздем пригвожденная.

– Матерь! – Богиня!
Пеннорожденная!

Ангел! – Что это за звуки?

Это – ангельские лютни.

Ангел, это не по струнам
Ударяют, а по жилам!

– Что это за запах?

Ладан.

Не обманешь, – это розы!
Тысяча кустов цветущих!
Целые сады Востока!

Ангел !
Что-то здесь неладно!
Кто-то здесь обманут! – Ангел! —
Грудь горит, как будто душу
Красным выжгли мне железом!
– Пить!!!

Дитя, на эту жажду —
Нет воды.

Вина!

На эту
Жажду – нет вина.

Кромешный
Ад в груди моей!

– Дай губы!!!

О-ста-но-вись!
Этот вор – солгал!
Я как вихрь – мчал!
Я крыло – сломал!

Кто ты? Что тебе надо?

Прочь,
Райский идол! – Взгляни на чашу!

Почернело кольцо, как ночь!
Эта юность – моя!

Наша!

В сердце белый туман большой…

Я не знаю, чего он хочет?

Я пришел за твоей душой!

Этот идол тебя морочит.
– Чья ты, нежная кровь?

Слышишь? – Живо назад, маршем.

У садовника – сыновья
Были в Кельне… Не вы ли – старший?
Нет? Ошиблась?

Аврора, спишь!..
Спишь, проснись!

Какова фигура!

Эта святость – Венера, ты ж
На груди самого Амура!

Тебя зовут Амур?

Зовут Амур.

Как будто рокот голубиный…
Амур – Аврора… Гулли – гурри – гур…

Ах, помню, помню… Под рябиной
Под красной – в мужа и жену
Мы все играли… Я вздыхала.
Вы уезжали на войну,
А я платочком вам махала…
Нет? – Значит, я ошиблась вновь!

Что ты нашла в таком уродце?

Так, – про какую-то любовь
Сон – у какого-то колодца…

Аврора! – Этот дом – обман.
Ты в логове Венеры темной.
Я каменный твой ангел!

Пьян!

Мой ангел каменный! – Не помню.

Бесстыдник ты!

Так врать в лицо!

– Марш, проворонишь литургию!

– Возьми назад свое кольцо
И помни: Иисус-Мария.

Амур! – Амур! – Амур – Амур!

Возьмите и идите с миром.

На ложе из звериных шкур,
Пресыщенн <ые> брачным пиром,
Возляжем…

Целовать меня
Ты будешь в губы – в кудри – в очи!

Я буду ждать тебя три дня,
Я буду ждать тебя три ночи…

А жемчуг продадим жиду!

– Мать, распахни мои чертоги
Моей невесте!

Помни, жду
На камне, у большой дороги.

Картина пятая

Кольцо

Логово Амура. Каменные стены пещеры, увешанные трофеями любовной и иной – охоты. Так, вперемежку: сердца, пронзенные стрелой, шкуры зверей, охотничьи ножи, флейты, – над входом, как родословное древо – оленьи рога, – в углу страшная голова вепря – самострелы, от грубейшего до резного, игрушечного, перья никем не виданных птиц, маски и полумаски.

Каменная берлога Рока – и убиральная Красавицы. На полу, на медвежьей шкуре, в одежде придворного охотника, запрокинув руки за прекрасную, как солнце, голову, – спит А м ур.

Входит Г е р ц о г и н я. Двадцать лет. Темная красавица. Черная парчовая роба – колом – от позолоты.

Герцогиня

(упираясь кончиком пальца в грудь Амуру)

Амур

(Хочет встать, Герцогиня нежно и властно укладывает его на прежнее место.)

Герцогиня

Амур

Герцогиня

(.) Лукаво

(.) Смеется

Амур (уже окончательно войдя в роль)

Голос Авроры

Герцогиня

Амур

Герцогиня

Амур

Герцогиня

Амур

Герцогиня

Амур

Герцогиня

() Голос Авроры снова явственней

() Герцогиня вставая

() Амур капризно

Герцогиня

( ) Амур уже влюбленно

Герцогиня

(Брезгливо обходит брошенную на полу розу.)

Амур

Герцогиня

( .) У выхода

Амур

(Настигает ее, заключает в объятия.)

Герцогиня

Амур

(Откройте потайную дверку.)

() Герцогиня полусмеясь

Амур

( Герцогиня уже спрятанная)

Амур

Через некоторое время – явление А в р о р ы. Дитя стало женщиной, счастливая – несчастной. – Тон прежней Авроры.

Аврора

() Амур с лицемерной ласковостью

Аврора

Амур

Аврора

() Амур взрывом

Аврора

() Амур развязно

(Играет ее колечком.)

Аврора

Амур

Аврора

Амур работает над кольцом. Аврора кривится от боли.

Амур

Аврора

Амур

Аврора

Амур

Аврора

Амур

(Топает ногами, – доигрался до настоящей ярости.)

Аврора

Амур

Аврора

Амур

Аврора

Амур

( ) Герцогиня за дверкой

Амур

() Герцогиня входя

() Аврора уходя

Занавес

Охотник, спите?

Герцогиня!
Вы здесь! – Одна! – В ночи! – Без свиты.

А ты знаешь, что гордыне —
Одна услада: быть разбитой!
Что крепости мечта – быть взятой,
Что избранная мечта – быть сотой
По счету. – От весны двадцатой
Не охраняет сан высокий.

Как герцог?

До седьмого поту
Зевает, – но верны друг другу.
Вся разница: супруг – в охоту
Влюблен, в охотника – супруга!
Амур! Я вас люблю! – Несносна
Сама себе без вас. – В отлучке
Супруг!

– А я у старой крестной
Ночую нынче…

Дайте ручку!

– Спи, сыночек,
Спи, сынок.
Спи, стрелочек,
Ангелочек,
Как челнок – Твоя лежанка…

Кто это поет?

Служанка.

Смазливенькая?

Д-да… мила…
Мила… Верней сказать: была
Мила… Любовь не в меру – рубит
Как топором. – Не в меру любит.

Кого баюкает?

Сынка.

Чьего?

Немало у щенка
Отцов, но и щенят изрядно —
У каждого отца…

– Наглядно.

…Спи, сыночек,
Спи, сынок!
Твой отец —
Лихой стрелок.

Мало в темных рощах – дичи,
Целый мир ему – добыча,
Насмерть ранит – сердца!
Будь добрее – отца!
Спи, сынок!
Сыночек, слушай!
Убивать живую душу
Нет греха – тяжелей!
Юных женщин – жалей!

Не бери ты лук и стрелы,
Вырастай ты – ангел белый,
И в блаженном раю
Вспомни матерь твою!..

Ребята, тряпки, люльки, соски…
– Прекрасным радостям отцовским
Предоставляю вас.

Куда?

Прощай, Амур. Я не горда.
Но все ж, блюдя обычай предков…

Богиня!

…не приму объедков.
– Прощайте.

Я до гроба – ваш!

Прошла сиятельная блажь.

Прощайте.

Герцогиня, поздно
Шутить!..

Пусти!

Не жить нам розно!
Смотрите, я плохой шутник!
Послушайте, на краткий миг
Сокройте звездный лик…

Апостол!

…за дверью сей!

Считаю до ста.

Ав-ро-ра!

Господин!..

Опять
Не спишь, голубка.

Милый, – мать
Такой бессонницей – за ночи
Другие платит. Спит сыночек.

Иди и ляг.

…Как два крыла
Сложил ручонки. – Я спала —
Часочек.

Святость, бледность, милость, —
Как призрак! – Что ж тебе приснилось?

Поломанное – как всегда —
Крыло – и темная вода.

Аврора, нынче ж ночью
<пропуск в рукописи>
Безделицу прошу на память.
Так – ленточку – кольцо на палец.

– Готовь мне жирного тельца!

Но ты ведь знаешь, что кольца
Никак не снять мне!

Мигом сдернем!
Давай-ка руку!

Палец с корнем
Скорее вырвешь!

Ну-ка! Ух!
– Тень! – Привиденье! – Черный дух!
Злодейка! – Ведьма!

Милый! Милый!
Ты пахнешь кровью!

Ты могилой
Пропахла!

Ради всех святых —
Разбудишь сына!

Твой жених —
Сам Князь Полночный!

Милый, сжалься!

Уж знаем сами мы – с какого пальца
Такие кольца! – Кто – во мгле
Твой ангел об одном крыле!
– Вон!!!

Сына пощади!

Ублюдка?
В мешок – и в воду!

Бог рассудка
Тебя лишил!

Черт в люльке!

Ложь!
На ангела похож!

Похож – На ангела? – Вон! – Или с мосту —
Обоих!

Досчитала до ста.
Прощайте!

От влюбленных дур
Лоб заболел!

Амур!

– Амур!..

Картина шестая
Ангельский благовест

Колодец св. Ангела – без Ангела. Липы в цвету. Четыре часа дня. На каменном ободе колодца – В е н е р а, в виде почтенной сводни. Черное платье, белый чепец, на груди толстая золотая цепь. Рядом с ней миска с едой. В руках чулок, который она, конечно, не вяжет.

Венера

(Хнычет.)

Из-за группы лип показывается А в р о р а. Если в прежней картине она – тень, сейчас она – привидение. – Но прелестное! – На руках спящий ребенок в тряпках.

Аврора

Венера

Аврора

Венера

(Шепчет ей что-то на ухо.)

() Аврора отшатываясь

(Прижимает ребенка к себе.)

Венера

Аврора

Венера

Аврора

Венера

Аврора

– Стрелы.

Венера

(В это мгновение узнает Аврору. Наклоняясь над ребенком.)

Аврора

Венера

Аврора

Венера

Аврора

Венера

() с разгорающимися глазами

() Аврора над кольцом

Венера

Аврора

Звон колокола.

Венера

() Аврора сложа молитвенно руки

Венера

Аврора

() смотрит на нее, на ребенка – руки расплетаются – и – с бесконечной усталостью

Из-под липы – в синем звездном плаще – Богоматерь. В руках высокая – как лилия – серебряная чаша.

Богоматерь

При виде ее Венера съеживается на земле, как жаба, Аврора падает на колени.

В е н е р а на четвереньках уползает.

() Аврора протягивая руки

() Богоматерь с бесконечной благостью

(Наклоняет чашу. Аврора пьет.)

Ангельская музыка. Аврора встает, как зачарованная обходит колодец – и ликующим голосом – неким любовным аллилуйя.

Аврора

(Глядит, глядит, и)

Богоматерь

Аврора

Богоматерь

() улыбаясь

. . Занавес Последние струи ангельской музыки

Пьеса задумана в марте, начата 14 (27) июня 1919 года, кончена 1 (14) июля 1919 года

Ox-ox-ox! – Грехи наши тяжкие!
У соседней вдовы три чашки я
Кофейку дарового выпила, —
А уж сахару сколько всыпала!

Нет у матери сына-пахаря,
Все до нитки проели-пропили!
Не жалейте же чужого сахара!
Не жалейте же чужого кофия!

Зуб последний – и тот качается…
Плохо славная жизнь кончается!

Ох-ох-ох! Плохой доход —
Лысый лоб, да впалый рот,
Да в корявых пальцах – спицы!

Спицы, спицы, плясовницы,
Спицы, быстрые девицы!
Я б сама пустилась в пляс,
Каб по швам не разошлась!

Щеки дряблы, ноги слабы,
И всего одна услада:
Что колодец пересох,
Ангел каменный издох!

Молодцы́ – в собор – на бочке,
Под кусты-хвост в зубы – дочки,
Поп – и тот дружит с жидом,
Где ни плюнь – веселый дом!

Каб не старость, ворона черная,
Все бы губы о губы стерла я
У кисейного, у окошечка…

Ты не дашь ли мне, бабка, ковшичка?

Что й-то больно заплаканы,
Девка, очи хорошие?

Как же, бабка, не плакать мне?
Я с ребеночком брошена!
– Значит, нет у тебя ковша?

И слепа ж ты, моя душа!
Аль не видишь – становься с краю —
Что в колодце вода – сухая?

Дай-ка, де́вица, из мешка,
Чем рассеяться. Ешь, не охай!
– Значит, де́вица, без дружка —
И с ребеночком. – Дело плохо! —

Было б лучше – пригнись ушком! —
Без ребеночка – и с дружком…

Я! Чтоб сына!

Да я без зла,
Так, сболтнула, ошиблась, старая.
– Расскажи-ка теперь, сударыня,
С кем ребеночка прижила?

Был он знатный, аль так, простой?
Сын купецкий, аль так, бездомный?

В сердце точно туман густой,
Даже лика его не помню…

Может, старый какой урод?
Аль монах какой? – Бабье дело! —

Помню только, что алый рот
Да за поясом…

Ну-ка?

Так охотничек? – Так. – Аха́.

Тыщу первый внучек – здорово!
Нет, такого уж жениха
Нам с тобой не сыскать второго!
Сам Амур это был. – Твой бал
Пышно начат. – Сам Бог влюбился! —
– А за что он тебя прогнал?

А за то, что мне Ангел снился.

Ангел? Бог? – Дитя, бог с ними,
С крыльями, да с счастьем тяжким.
Ты богов оставь – богиням,
Ангелов оставь – монашкам.

Брось крылатые игрушки!
Веселей – клянусь Венерой! —
Просто-напросто – подушкой
Стать любому кавалеру!

Слушай, девка! Здесь недаром
Мы сошлись, – на радость людям!
Хочешь сделку? Хочешь – будем
Я купцом, а ты – товаром?

Чудо-лавка! Как святыню
Разряжу тебя в уборы.
А над входом-по-латыни:
«Дом Венеры и Авроры».

Нынче день у нас – суббота,
Скоро день Венерин – вторник.
Посмотри-ка: без заботы —
И ребеночка прокормишь.

По рукам? – Молчишь? – Ну, молча
Хоть кивни, коль стыдно – губкам.
Я тебе свой опыт волчий
Одолжу, а ты мне – зубки.

Прибыль – пополам. С ответом
Поспеши, а там за дело —
Дружно!

Ангел мой пресветлый!

Что?

Колечко побелело!

Будут гости даровые:
Княжьи первенцы, подростки,
Церковь…

Иисус-Мария!

Что еще?

Блестит, как слезка!

Благовест!

Сынок твой князем
Будет в красном весь, в атласном.

Ангельская весть!

Грязь грязью!
Подыхай с щенком!

– Согласна. —

– Нет! —
Как смеешь в мой светлый день,
Тварь, торги заключать?

– В ту гору
Заключаю тебя навеки!

Богородица – Свет!

Аврора!
– Милое мое дитя!
Ради майския субботы
Я у мальчика Христа
Выпросила дар великий:
Чашу полную сию,
Душу вольную твою.

Кто земное божество
Возлюбил, кому небесный
Ангел снился – тот любить
Земнородного не может.

Роза, здесь тебе не цвесть!
Слушай Ангельскую Весть!

В этой чаше – свет и темь,
В ней и Память, и Забвенье.
Память о большой любви
И забвение – о малой.

Пей, омой свои уста
В чаше Памяти – Забвенья.

– Весь колодец осушу —
Не забыть!
А колечко если сброшу —
Всплывет!

Оттого что я тебя
Одного —
До скончания вселенной —
Люблю!

Но где ж ты, пресветлый?
Иль взор мой не зряч?
Ослепла! Ослепла!

Девица, не плачь.

Тебя не оставим
Меж темных и злых, —
На облачной славе —
Теперь твой жених.

О, бедные люди!
– Нет, рук не ломай! —
Он помнит, он любит,
Он ждет тебя в рай.

А как же с сыночком?

Их много – в Саду!
К другим ангелочкам
Его отведу.

«Событие природы»: лирика 30-х годов

«Дагерротип души»

Природа неизменно права,

только человеку

присущи

ошибки и заблуждения. (1829)

«Разговоры с Гёте»

Душа из глаз людских в глаза домов

Ушла. (1928) ⁴

Природа в цветаевской лирике 30-х годов, ввиду почти полного отсутствия эротической темы, оказывается вместе с темой творческого ремесла самой насущной. Жизнь воспринималась адом, природа ― райским садом, была СОБЫТИЕМ, НОВОСТЬЮ, ЧУДОМ. Две темы: творческая (неоконченная поэма «Автобус», цикл «Стол», диптих «Отцам», стихи «Двух станов не боец, а если – гость случайный…») и природная («Дом», «Бузина», «Тоска по родине», «Куст») – вызываются к жизни зачастую стихами Бориса Пастернака, диалогом и соревнованием с ним, братом-поэтом, творчеству которого посвящены статьи «Эпос и лирика современной России» (1932), «Поэты с историей и поэты без истории» (1933).

Сообщение о том, что Пастернак влюблен, Цветаева получила в письме сначала в феврале 1931 года от Р. Н. Ломоносовой, а потом уже от самого Пастернака в марте 1931 г. Если в Чехии ей казалось, что «Москва за шпалами, то в июне 1931 года она осознает: ей не к кому ехать в Россию. В письме Борис Леонидович чувствуя отчасти женскую обиду Цветаевой, оправдывался перед ней за свое новое счастье, утешительно утверждал мысль о ее гениальности, писал об отзывах на ее произведения своих знакомых, сообщал, что начал подумывать о ее возвращении, просил написать ему в Киев, правда, на имя Зинаиды Николаевны Нейгауз (ЦП, с. 538). Июньское письмо показало Цветаевой истинное положение вещей: Пастернак видел в ней только поэта, его письмо оскорбляло в ней любящую женщину. Эпистолярный удар, полученный из-за пастернаковской новой любви, послужил импульсом к стихотворению «Страна», в котором Цветаева оплакивает невозможность вернуться «в дом, который – срыт». Раньше она писала Пастернаку на Волхонку- в письме от 5 марта 1931 года Пастернак просил ее временно адресовать письма на квартиру Пильняка. Возвращаться даже мысленно некуда! Об этом четверостишие, записанное во время работы над стихотворением «Страна»:

Отсюда попытка увидеть не в России, а в парижском предместье, в Мёдоне. Стихотворение «Дом» (впервые опубликовано: // СЗ, 1933, №51, без даты), написанное 6 сентября 1931 года, рисует дом цветаевской души, утопающий в зелени, дом-крепость и дом-сад, зеленый пережиток прошедших лет, одинокий, смотрящий собственные сны, отгороженный от времени и, несмотря на 150-летнюю историю, юный, укрытый от жизни листвой и стихами. Цветаева редактирует «Дом» в «пушкинской» тетради, и в образе дома, прячущегося «под кудрёй плюща» (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 22, л. 49 об) – сходство с курчавым Пушкиным. Окно цветаевского дома хранит «завет / Отцов» (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 22, л. 52 об), пушкинский завет. Сбоку в черновике приписано: „ <завет> / высот» (Там же). Цветаева думала о поэтической преемственности, о своих корнях. У нее была потребность ощущать какую-то опору в мире, где она выглядела пережитком, как воспетый ею старинный особняк. В стихотворении «Дом» она убежденно говорит, что кончит жизнь «от улицы вдали», укроется за стихами, «как за ветвями бузины». Тетрадь – уединенное жилище, в которое уходит поэт из бесприютной жизни. Ее дом зеленооконный, как ее зеленые глаза, как листва деревьев, которые она так любила. Образ оконного стекла являлся метафорой ее одиночества поэта, метафорой отрешенности, сдержанности, строгости, сновиденности, стихийности поэтического слова. Цветаева искала вариант 22—го-23 стиха: дом

Окончательный текст:

Марине Ивановне хочется всматриваться в прошлое, как в старые фотографии, чтобы вернуть минувшее в слове. Несмотря на то что ей уже 39 лет, она ощущает себя еще такой молодой: «Из-под нахмуренных бровей / О зелень юности моей! / Та риз моих, та бус моих, / Та глаз моих, та слез моих». О вынужденности своего поэтического молчания в черновиках «Дома», Цветаева писала: «Дом предрассудок, дом / Кляп в рот». В окончательном тексте последние строки станут более лиричными, акцент будет дан на несовременности поэта, на утаенных в его душе богатствах, на верности юношескому мифу о Поэте, который не пишет на злобу дня, живет в своем уединенном мире: «Меж обступающих громад / Дом пережиток, дом магнат, / Скрывающийся среди лип. / Девический дагерротип / Души моей».

Трагический пафос выражен в «Бузине», которую Цветаева начала писать 11 сентября 1931 года в Мёдоне, а завершила – 21 мая 1935 года в Ванве, незадолго до приезда во Францию Пастернака (впервые «Бузина» опубликована в кн. : Цветаева М. Избранное. М., 1961. «Бузине» посвящена статья Т. Кузнецовой «Верьте музыке»: Цветаева и Штейнер. Поэт в свете антропософии. М. : Прицельс, 1996, с. 138—155).»… Как за ветвями особняк /, я́ за стихами так», – пишет Цветаева во время работы над «Домом». «Бузина» по смыслу явилась продолжением «Дома». В «Бузине» та же мольба о доме, только не из камня или кирпича, о доме Природы, который нужен поэту «вместо Дворцов Искусств» – здесь ироничный пассаж в сторону СССР, она вспоминает Дворец искусств на Поварской, где бывала в революцию, чуждается всякой массовости. Древесно-природное начало – родина уединенной души:

Зеленый и синий цвет – символы цветаевского двоемирия, любви к природе, лазори неба и творческого моря. В тетради1931г. во второй строфе с бузиной ассоциируется звон, связанный с творческим началом, с музыкой лирики, с высокой болезнью искусства: «А потом – на какой-то заре/ Вдруг проснешься – аж звон в голове/ от бузинной <пропуск в рукописи> трели». (ЧТ23, л. 9). Любопытно сопоставить католический и мусульманский варианты 7—8 стиха этой строфы 1935 г. с окончательным, русским:

В окончательном тексте – вызывающий восторг костер самоистребления. Эпитет «пузырчатой» был связан с музыкальной трелью. Цветаева вспоминала Моцарта, его Розину, Фигаро: «От бузинной Розинной трели» (ЧТ-26, л.3). Музыка – аккомпанемент детства, бузина – источник душевно-духовного становления.

размышляет Цветаева в тетради 1935 года. Стихотворение – попытка защиты собственного внутреннего мира и памяти детства, защита Прошлого. Цветаева все еще страстно любит жизнь и пишет о болезнях своего века через образ меняющегося бузинного куста. В черновой тетради 1931 года, в третьей строфе, бузина, как и в окончательном тексте, и рай, и ад одновременно: «о рай мой красный! / Из всех ягод зеленых – о яд! – / Та, которую не́ едят (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 23, л. 5 об). Ядовитость бузинного куста напоминает пушкинский «Анчар» (1828), упомянутый Цветаевой в «Крестинах» в качестве яда брачных уз, смертоносного для души. У Пушкина древо смерти растет в пустыне, у Цветаевой – в России. Первоначальная редакция третьей строфы 1931 г.:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Simon Karlinsky. Marina Cvetaeva. Her Life and Art. University of California Press. Berkeley and Los Angeles, 1966, p. 283—289.

Вернуться

2

Тексты из рабочих тетрадей Цветаевой приведены в соответствии с авторской орфографией и пунктуацией. В конъектурах (в угловых скобках) даны слова, написанные Цветаевой в сокращении. Если расшифровка вызывает сомнение, слово также приводится в угловых скобках, иногда с вопросом в конце. Помета «нрзбр.» означает одно пропущенное слово. Примерные даты писем даны в угловых скобках. Строки, зачеркнутые в рукописи, – в квадратных скобках. Большая часть материалов из рабочих тетрадей Цветаевой публикуется впервые. Первая публикация, ввиду множественности цитат, обозначена не везде. Ссылка на опубликованные ранее архивные источники дается потому, что предыдущие публикации полны неточностями).

Вернуться

3

М90, т. 1, с. 109. О пушкинском истоке строк Мандельштама впервые: Мусатов В. В.. Об одном пушкинском сюжете в «диалоге» М. Цветаевой и О. Мандельштама 1910—х годов. // Проблемы современного пушкиноведения: Межвуз. сб. науч. трудов. – Л. : ЛГПИ им. А. И. Герцена, 1986, с. 103—111. (1916)

Вернуться

4

РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 18, л. 69. Контекст в тетради четвертая картина «Федры» и планы и черновые варианты ко второй части поэмы «Егорушка».

Вернуться