# Белый царь – Иван Грозный. Книга 1

Александр Александрович Тамоников

Роман-эпопея об одном из величайших правителей Руси царе Иоанне IV Васильевиче, прозванном Иваном Грозным, представляет яркую, многоплановую картину далекого прошлого нашей страны и раскрывает сложные взаимоотношения народов той эпохи, неимоверными усилиями которых создавалась Российская империя. Властный, непредсказуемый, прозорливый самодержец, пожалуй, впервые представляется читателям живым, ранимым, страдающим человеком, который взвалил на себя величайшую ответственность за судьбу родины. Успехи русского царя во внешней и внутренней политике настолько впечатлили и изумили всех монархов того времени, что они вынуждены были всерьез считаться с интересами Руси. С нашими интересами…

> Тем, кому не стыдно жить в своей стране

## От автора

Роман «Белый царь Иван Грозный» представляет собой литературно-художественное произведение, следовательно, исторические факты в нем тесно переплетены с авторским воображением. В текст включены персонажи вымышленные, но олицетворяющие те или иные сословия, сложившиеся на Руси в XVI веке. Здесь описаны и события, которые не запечатлены в истории становления Российского государства, но, следуя логике, могли иметь место на разных этапах периода царствования Ивана IV Васильевича.

Хочу отдельно заявить, что не имел ни малейшего намерения принизить чье-либо национальное достоинство и честь. Я уважаю право каждого человека принимать и исповедовать ту или иную веру.

В романе сознательно изменены названия некоторых городов, сел, деревень. В незначительной степени смещены даты событий, упрощены способы и порядок доставки грамот, донесений, сообщений с окраин в столицу государства. Это сделано исключительно в целях создания целостности произведения и облегчения восприятия читателем текста романа.

Консультант по вопросам истории – Пшенко Александр Владимирович, кандидат исторических наук, доцент, заведующий кафедрой Государственного университета управления.

Консультант по теологическим вопросам – протоиерей Дмитрий Гольцев, кандидат богословия.

## Вступление

История России не знала правителя, который по своим заслугам перед государством мог бы сравниться с первым русским царем Иваном IV Васильевичем, представителем славной династии Рюриковичей. Кроме него и, пожалуй, последнего русского царя Николая II вряд ли найдется другой правитель великой Руси, на которого после его смерти было бы вылито столь же много грубой, циничной, грязной клеветы. Его имя стало воплощением страстного, в какой-то степени болезненно-навязчивого желания некоторых властителей более поздних времен, их придворных историков-летописцев, ну и, естественно, западных свидетелей кровавой тирании безумного православного монарха исказить правду об Иване IV.

Вот что писал в книге «Самодержавие Духа» митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев):

«Решающее влияние на становление русоненавистнических убеждений «русской науки» оказали свидетельства иностранцев. Начиная с Карамзина, русские историки воспроизводили в своих сочинениях всю ту мерзость и грязь, которыми обливали Россию заграничные «гости», не делая ни малейших попыток объективно разобраться в том, где добросовестные свидетельства очевидцев превращаются в целенаправленную и сознательную ложь по религиозным, политическим или личным мотивам… С легкой руки Карамзина стало считаться признаком хорошего тона обливать эту эпоху черной краской».

Русский социолог, публицист и литературный критик второй половины XIX века, один из редакторов журналов «Отечественные записки» и «Русское богатство», по убеждению народник, близкий в конце семидесятых годов к революционно-террористической народнической организации «Народная воля», Николай Константинович Михайловский, не имевший никаких оснований симпатизировать русскому самодержавию, все же признавал:

«Наша литература об Иване Грозном представляет иногда удивительные курьезы. «Солидные историки», отличающиеся в других случаях чрезвычайной осмотрительностью, на этом пункте делают решительные выводы, не только не справляясь с фактами, им самим хорошо известными, а… даже прямо вопреки им: умные, богатые знанием и опытом люди вступают в открытое противоречие с самыми элементарными показаниями здравого смысла; люди, привыкшие обращаться с историческими документами, видят в памятниках то, чего там днем с огнем найти нельзя, и отрицают то, что явственно прописано черными буквами по белому полю».

Возникает вопрос, почему именно Иван Грозный стал мишенью для ядовитых стрел клеветы со стороны властителей страны и их историков?

Мы слышим в ответ рассуждения о загадочности, противоречивости первого русского царя, даже о мифическом раздвоении его личности. До определенного времени правление Ивана IV, одного из самых просвещенных монархов XVI века, якобы было блистательным, ознаменованным великими достижениями, поражавшими воображение и консервативных политиков западных держав, и надменных вельмож юго-восточных ханств. А после русский царь неожиданно меняется. Все тот же Карамзин представляет его кровавым безумцем, настоящим исчадием ада.

Однако вот что следует из описания всей эпохи правления Ивана IV митрополитом Иоанном (Снычевым):

«Обремененный делами Иван Грозный не знает иных утех, кроме совести мирной, кроме удовольствия исполнять свою обязанность; не хочет обыкновенных прохлад царских. Ласковый к вельможам и народу, любя, награждая всех по достоинству, щедростью искореняя бедность, а зло – примером добра, сей Богом урожденный Царь желает в день Страшного суда услышать глас милости: «Ты еси царь правды!» И ответствовать с умилением: «Се аз и люди яже дал ми еси Ты!».

Ответ же на заданный вопрос, по-моему, очевиден. Во-первых, Иван IV Васильевич Грозный за все время своего правления постоянно отстаивал интересы всего народа, а не отдельных боярских кланов. Понятно, что это не вызывало особого восторга у монархов и знати последующих поколений, включая и многих представителей современных чиновников, честнейших во всех отношениях, ставших новой знатью, новыми князьями и боярами.

Во-вторых, ни один из русских царей, правивших после Ивана Грозного, не сделал для родного государства больше, нежели он. Взять, к примеру, его реформы, действительно необходимые, продуманные, а главное, доведенные до логического завершения во благо всего российского общества. Величие Ивана Грозного, подлинное, а не надуманное, не давало покоя царственным особам. Признать заслуги Ивана IV означало расписаться в собственной несостоятельности и неспособности достичь того, чего в свое время добился первый русский царь. Куда проще принизить его значение в истории России, тем более что под рукой всегда имеются верноподданные историки, получавшие, кроме прочих благ, возможность на клевете сделать свою научную карьеру.

И они трудились на славу. В результате, по словам митрополита Иоанна (Снычева):

«Желание показать эпоху Ивана Грозного в наиболее мрачном свете превозмогло даже доводы здравого смысла, не говоря о полном забвении той церковно-православной точки зрения, с которой лишь и можно понять в русской истории хоть что-нибудь… Но, в отличие от историков, народ верно понял своего Царя и свято хранит его память».

В этой книге я попытался показать правление первого русского царя, основываясь главным образом на логике всех событий и деяний времен царствования Ивана Васильевича. Я ни в коем случае не претендую на истину в последней инстанции, а также прекрасно понимаю, какой негатив вызовет роман в среде придворных историков и их наставников. Но насколько удалась моя работа, решать только Вам, уважаемый читатель!

## Глава 1. Загородная прогулка

> Научи меня, Боже, любить

> Всем умом Тебя, всем помышлением,

> Чтоб и душу Тебе посвятить,

> И всю жизнь с каждым сердца биеньем.

> Научи Ты меня соблюдать

> Лишь Твою милосердную Волю,

> Научи никогда не роптать

> На свою многотрудную долю.

> Всех, которых пришел искупить

> Ты Своею Пречистою Кровью,

> Бескорыстной, глубокой любовью

> Научи меня, Боже, любить!

> К. Р. (великий князь Константин Константинович Романов)

> Чудо сопровождает Россию сквозь века. В конце Х века вошли в купель святого крещения племена полян, древлян, кривичей, вятичей и иных славян. Вышел из купели – русский народ, в течение шести веков (с X по XVI) вдумчиво и сосредоточенно размышлявший о месте Святой Руси в мироздании, пока, наконец, в царствование Иоанна IV не утвердился в своем национально-религиозном мировоззрении. И все это вопреки обстоятельствам, возможностям, выгоде, расчету.

> С этого «вопреки» и начинается Русская История.

> Высокопреосвященнейший Иоанн (Снычев), митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский

Жарким июльским днем 1520 года от Рождества Христова, во времена правления великого князя Василия III, город покинули два всадника и двинулись по берегу Москвы-реки. По ярким цветным рубахам, сафьяновым сапожкам, вставленным в стремена породистых, мускулистых, ухоженных скакунов, всяк видел в них людей знатного происхождения. Они ехали медленно, неспешно переговариваясь. Величавая Москва-река несла рядом с ними чистые, светлые воды, играющие серебристыми солнечными бликами. По ней вниз по течению, к Оке, шли разные суда, сновали многочисленные лодки.

Всадники были молоды. Одному, Федору Колычеву, исполнилось только тринадцать лет, его товарищу, Дмитрию Ургину, – четырнадцать. Но они выглядели гораздо старше. В то время дети взрослели рано. Молодые люди покинули Москву, чтобы развеяться, подыскать удобное место и искупаться.

– Митя! – обратился к старшему товарищу Федор. – А глянь-ка на затончик справа. Место вроде неплохое.

– Нет, там осока да тина.

– А что нам тина? Пройдем сквозь заросли на открытую воду.

– Нет, Федя, давай посмотрим, что будет далее. Спешить-то нам все одно некуда.

– Так оно так, но ты погляди назад.

– А что там? – Дмитрий обернулся. – Небо заволакивает. Тучи грозовые! Да, шустро. Недавно черной полоской виднелись, а сейчас поднялись высоко. Сполохи сияют. Туча огибает Москву и идет сюда.

– Ничто, – беспечно ответил Дмитрий. – Глядишь, мимо нас пройдет. Ты лучше вперед глянь. – За балкою показалась роща. – Там остановимся, передохнем. Потом видно будет, искать купалище или возвращаться.

Федор согласился с Дмитрием. Всадники въехали в небольшую рощу и спешились.

Дмитрий расстегнул ворот и сказал:

– Ну и жара! Вчера полегче было.

– Жара – невелика беда. Душно, безветренно и тихо! Как бы буря не разыгралась.

– Да, – проговорил Дмитрий. – Такая тишина не к добру. Так не искупаться ли нам, Митя, пока можно? С этой стороны мелководье, берег песчаный. А разыграется гроза, в роще и укроемся.

– Может, вернемся?

Дмитрий посмотрел на небосклон, который уже наполовину затянулся свинцовым пологом, временами разрываемым вспышками молний. Стали отчетливо слышны раскаты грома, еще слабые, но затяжные.

– Нет, Федя. До города мы добраться не успеем, искупаться тоже. А что у нас по берегу?

– Деревушка недалеко. Видишь, в лощинке у заводи?

– Воистину деревушка. Дворов десять, никак не более. Но укрыться там можно понадежнее, нежели в роще. Тут промокнем насквозь, как ливень накроет.

– Так чего ждать? Едем! А искупаться и потом успеем.

– Давай в деревню, – согласился Дмитрий.

Молодые люди вскочили в седла. Кони, видимо, чувствовали приближение бури, вели себя неспокойно. Но всадники заставили их скакать к деревушке. Заметно посвежело, в воздухе чувствовалась влага. Солнце неожиданно скрылось, расплылось в небе бесформенным пятном.

На полпути всадников догнал сильный порыв ветра. Он ударил в спину, сбил шаг коней. Поднялось облако пыли, песчинки хлестнули по лицам. Оглушительным раскатом прогремел гром. Ветер завертел, закружил пыль, отчего дороги не стало видно. Прогрохотал еще более сильный раскат. В ветлу, что росла недалеко, ударила молния, яркая, как солнце. Дерево взялось огнем, от корней до кроны превратилось в пылающий столб.

– Ничего себе! – крикнул Дмитрий. – Только этого нам не хватало. Вернемся в рощу?

– Какую рощу? – прокричал в ответ Федор. – Оттуда и прет ураган. Путь у нас один – к деревне.

– А ты ее видишь?

– Кони вынесут!

Дмитрий крикнул своему вороному:

– Ну-ка, Коршун, выручай хозяина!

Но кони и без команды понесли наездников к жилью.

– А чего дождя нет? – прокричал Дмитрий.

– Будет тебе, Митя, не просто дождь, но и настоящий ливень.

Первые сильные порывы ветра подняли серое облако и сразу снесли его в поле. Ураган с грозой не ослабевали, но пыль уже не забивала рот и глаза, видимость улучшилась. Всадники влетели в деревню Кулиши, под очередной раскат грома остановились.

Дмитрий указал на ближайший дом справа и крикнул:

– Туда, Федя! Там и изба больше, и хлев есть, где можно коней спрятать.

Но укрыться нашим героям не пришлось.

В край деревни вонзилась ослепительная огненная стрела молнии. По ушам тут же ударил сильнейший раскат грома. Кони шарахнулись, закружились, заржали. Потянуло дымом.

– Неужто загорелось что-то? – крикнул Федор.

– На околице изба вспыхнула. В нее, наверное, попала молния.

– Да, вижу впереди. Ух ты! А взялась-то как быстро.

Сквозь ветер от околицы донесся отчаянный женский вопль:

– Помогите, люди добрые! Горим! Детки в избе! Спасайте!

– К горящей избе, Митька, да живее! – крикнул Федор и пришпорил своего коня.

Всадники оказались у крайней избы за считаные мгновения. По пути они едва не сбили с ног девчушку, бежавшую к соседнему жилью. Она чудом выскочила прямо из-под копыт коней, несущихся во весь опор.

На улицу выскочили люди. В большинстве бабы, мужиков всего четверо, да и те замерли в растерянности. Крайняя изба была объята пламенем. Молодые люди соскочили с коней, набросили поводья на столб, торчавший у одинокой липы.

Дмитрий крикнул мужикам:

– Чего встали как идолы? Быстрее тащите воду.

– Разве можно такой факел погасить? – услышал он в ответ.

Женщина упала на дорогу, протянула руки к огню и продолжала кричать.

Ее вопли срывались на хрип:

– Детки там! Люди добрые, помогите!

Заголосили и другие бабы.

Дмитрий рявкнул на мужика:

– Имя?

– Егор!

– Я кому сказал, воды! Или ты, Егор, вместе с товарищами кнута опробовать решил? Бегом к колодцу. Ну!

Мужики пришли в себя и бросились кто куда.

На дороге билась в отчаянии женщина, дети которой находились в горящем доме.

– Детки! Ванятка, Мишаня, Ольгушка!..

– Поднимите ее, оттащите с дороги, – крикнул Федор бабам, потом повернулся к товарищу и сказал: – Дети, Митя, сейчас живыми сгорят!

– А мы, Федя, на что? Ужель дадим погибнуть мальцам?

– Огонь сильный, изба быстро повалится.

– Он пока поверху гуляет. Но, если промедлим, внутри возьмется. Вот тогда мы точно ничего уже не сможем сделать.

– Солома горит.

– Осыплется пеплом. Лишь бы ветер не изменился, не понес искры на соседнюю избу, куда деваха зайцем нырнула. Но где мужики? Да чтоб им сквозь землю провалиться!

– В огонь пойдем?

– Я пойду! – заявил Дмитрий. – Ты стань возле оконца, что на улицу выходит. Детвору принимать будешь. Мне одному через дверь их не вынести.

– Нет, Митька, тебе без меня так и этак не управиться. Посему в избу пойдем вместе. У оконца и двери мужиков поставим.

Дмитрий посмотрел в лицо другу, хотел было возразить, да передумал. Взгляд Федора строг, сосредоточен, бесстрашен, губы сжаты.

– Ладно, будь по-твоему. А вот и вода!

– Одной воды мало. Надо чем-то укрыться от пламени.

– Так с мужиков рубахи сдерем. Свои, шелковые, надо снимать.

Парни быстро сбросили нарядные рубахи.

Мужики тащили восемь ведер воды. Порыв ветра, ослабевающего, но еще сильного, вдруг сбил Егора с ног.

– Тебя за чем посылать можно, топтыга? – воскликнул Дмитрий. – За медом? Быстро скидывай рубаху!

– Зачем отнимаешь? – спросил Егор, подымаясь.

– Скидывай, говорю! – Дмитрий повернулся ко второму мужику с окладистой бородой. – Теперь ты!.. Как тебя величать?

– Тит.

– Ты, Тит, тоже снимай рубаху. Да шевелитесь вы, черти нерасторопные!

Мужики подчинились. Парни напялили на себя рубахи, закрыли холстом головы.

– Выливайте на нас ведра, – приказал Дмитрий. – Двое бегите обратно за водой, а ты, Егор – к уличному оконцу. Там жди, покуда не окликнем. Ты, Тит, становись у крыльца. Мы в избу. Оттуда будем детей передавать. Ясно?

– Да! – Мужики закивали космами свалявшихся волос. – Ясно!

– Тогда вперед, с Богом!

Подготовка к спасению детей заняла слишком много времени в описании. В реальности все происходило быстро. Да и ветер, раздувающий пламя, гнул его в сторону поля, пока еще не давал ему пробиться внутрь избы. Федор и Дмитрий обрядились в мокрые мужицкие рубахи, взлетели на крыльцо и ворвались в дом. Они тотчас оказались в сплошном дыму.

– Митька! Ищи вход в горницу!

– А чего его искать? Тут он, возле меня. Дыму-то! Как бы не задохнулись ребятки!

– Не должны.

Из сеней молодые люди пробились в горницу.

Федор помнил, как называла детей мать, обезумевшая от горя, налетел на лавку, отбросил ее в сторону и крикнул:

– Ванька, Мишка, Ольга! Где вы? Отзовитесь!..

– Тут я, – раздался рядом с Федором девичий голосок.

– Где? – Федор почувствовал, как крохотные ручонки ухватились за его штаны. – Митька, деваха есть! Я к окну!

– Давай. Ванька, Мишка!.. – продолжал искать других детей Дмитрий.

Федор пробился к оконцу и крикнул на улицу:

– Егор?..

Мужик ответил:

– Тут я!

– Принимай девочку.

– Как? Подойти не могу.

– Лови. Кидаю! – Федор бросил девочку в оконце и услышал голос мужика:

– Ага! Поймал!

– Передай ее бабам, сам становись обратно к окну.

– Угу!

Федор пошел назад.

Ветер, до сего времени помогавший спасателям, неожиданно изменил направление. Огонь тут же захлестнул бревна.

– Митька, что у тебя?

– Ничего. Изба малая, понаставлено всего много. Мальцы не отзываются. Может, в обмороке? Дым такой, что хоть сам выскакивай на улицу.

– Нельзя, Митя. Искать надо.

– Да ищу! Федька, бревно сверху валится. Берегись!

Федор отскочил в сторону, налетел на какой-то то ли короб, то ли сундук, ударился о печь. На него свалилась кочерга. Она-то и спасла жизнь молодому человеку. Федор схватил ее и отбил горящее бревно, падавшее на него. Кочерга согнулась, но деревяшка отлетела в сторону.

Федор тут же услышал слабый голосок, донесшийся откуда-то сбоку:

– Мамка! – За этим словом последовал неудержимый кашель.

– Митька, есть парнишка. Уж не знаю, который из двух.

– К окну прорвешься?

– До него недалеко.

– Где же третий?..

– Я сейчас, Митька. – Федор вынес ребенка к оконцу и позвал: – Егор!

– Тут я.

– Лови парнишку. Потом имя его назовешь.

– Ага.

Федор выбросил мальчонку на улицу и услышал:

– Поймал! Мишка это, средненький из детей Фрола и Анисьи. Только ты гляди, молодец, больше к окну не подходи. Еще чуть, и пламя закроет его. Вся стена полыхает.

– Я понял тебя, Егор. Уходи с дитем. Мы будем через сени и крыльцо пробиваться.

– Так и сени полыхают. Ветрище подул на соседний двор. Там пока еще…

Федор не стал более слушать мужика, двинулся назад, в горящую избу, и крикнул:

– Митя!

– Да?

– Как ты?

– Да покуда живой! Кашель измучил, дышать нечем. Глотнуть бы свежего воздуха да облиться водой, а то припекает!

– Митька, сени горят.

– А окно?

– И его огонь отрезал. У нас один путь – сквозь пламя по сеням.

– Ага! Если не задохнемся.

– Проси Бога, Митька. Он поможет! Тут остался Ванька, младший из мальцов.

– Знать бы еще, где он. Ванька! – крикнул во все горло Дмитрий. – Отзовись же. Или все сгорим в избе! Тебя мамка на улице ждет. Ванька!

Ответом ему была тишина.

– Где же он, Федька? Я эту половину уже всю излазил. Ванька не откликается. Нам пора уходить. Скоро изба повалится. Или мы тут задохнемся.

– Нельзя уходить, Митя! Искать надо! Негоже нам бросать ребенка в огне. До конца жизни не простим себе, что оставили его одного умирать страшной смертью.

– Если он еще жив и мы сами не сгорим.

– Значит, такова воля Божья. Ищем, Митя!

– Чтоб его!..

– Что, Митя?

– Еще одно бревно рядом хлопнулось. Изба валится.

– Ты не пострадал?

– Так, чуть задело. Переживу. Ты у печи, Федя, еще погляди, а я – вдоль стен.

– Давай.

Но Федор не успел выйти к печи. Задняя стена рухнула. Вся изба перекосилась и не повалилась только чудом. Ветер разорвал дым и бросил внутрь глоток чистого воздуха.

Тут Федор услышал крик Дмитрия:

– Вот он! Под лавку забился.

– Живой?

– Да! Сиднем сидит, глазами хлопает.

– Хватай его, Митька, и беги к сеням. У выхода меня дождись. Я дорогу пробью, если там все горит.

– Давай.

Федор вышел к сеням. За ним держался Дмитрий с ребенком на руках.

Федор перекрестился и сказал:

– Ну, последний рывок. С Богом! – Он выскочил в сени, объятые огнем.

Если бы друзья задержались в избе еще на какую-то минуту, то вряд ли пробились бы сквозь сплошной огонь, сами вспыхнули бы, как сухой бурьян. Но они успели выйти в сени, когда между горящих стен еще оставался проход, узкий, задымленный, но не охваченный пламенем.

Федор рванулся к двери, выскочил на улицу и сбил наземь Тита, стоявшего возле дома. Следом за ним выпрыгнул и Дмитрий. Он упал рядом с Федором, но сумел поднять ребенка над собой. Рубаха на нем горела. Бабы подбежали к нему и выхватили мальчонку из рук. Изба тут же рухнула. Дмитрий перекатился по земле, сбил пламя. Он так и лежал на спине, жадно вдыхая пыльный, но бездымный воздух.

К нему, кашляя, подбежал Федор, нагнулся над другом и спросил:

– Ты живой?

Дмитрий улыбнулся.

– А что мне будет? Лихо ты, Федя, выход пробил. Тит вон до сих пор сидит, башкой крутит, в себя прийти не может. Да и отбить кочергой бревно не всякий сумеет.

– Я же говорил, Бог нам поможет. Так оно и вышло. Ты не обгорел?

– Так, самую малость. Пламя не успело как следует приласкать меня.

– Сними рубашку, покажи ожоги.

– Да какие ожоги, Федя? Ерунда все это. Главное, что мы с тобой детей вынесли. А Егор теперь без рубахи остался.

– Нашел о чем думать!

Казалось, все было кончено, но тут опять неожиданно раздался истошный крик:

– Изба кузнеца огнем взялась! А там Анька больная с дочкой.

Ветер резко изменил направление. Огонь с соседнего двора перекинулся на амбар, с него – на избу. Пока пламя лизало заднюю стенку, в общем дыму оно заметно не было. Но теперь ветер раздул огонь. Тот вмиг объял избу со всех сторон.

Федор очнулся и заявил:

– Еще не легче. Соседний дом горит.

– Да, вижу. Что мужики?

– Один сунулся было, но отступил. Придется опять нам лезть в огонь, Митя!

– Что ж поделать, друг Федя, если больше некому!

– Айда. – Дмитрий резко поднялся.

– Идем! – согласился Федор и крикнул Егору:

– Вода есть?

– Принесли.

– Давай сюда, обливай нас.

– Неужто опять в огонь пойдете?

– Можем тебе место уступить, – заявил Дмитрий и усмехнулся.

– Боже сохрани! Я не смогу.

– Лей воду, Егор.

Молодые люди, мокрые с головы до ног, бросились ко второй разгоревшейся избе. Они заметили, что бабы стояли у соседнего дома. Женщины никак не могли справиться с огнем, разбушевавшимся не на шутку. Но на все воля Божья.

Во второй избе, которая была побольше первой, друзьям искать никого не пришлось. Они сразу увидели в горнице сдвинутые скамьи, на которых лежала женщина, еще не старая, очень бледная и красивая. У печи на полу сидела девушка, лицо которой было измазано сажей.

Дмитрий подошел к женщине. Она смотрела на него, сжимая в руках икону. Огонь пробился внутрь горницы и расползался по стенам.

– Оставьте меня, спасите дочь! – проговорила женщина. – Потолок горит, обрушиться может. Не губите себя из-за меня, хворой. Только дочку прошу вынести.

– Ну что ты такое говоришь, мать? А почему дочь сама не выскочила из избы?

– С ногой у нее что-то.

– Ага. Ну, я сейчас рогожей тебя прикрою, чтобы не опалило, и потащу на выход. – Он повернулся к другу. – Федька!..

– Да, Митя.

– Что у тебя с девицей?

– Сама идти не может, говорит, что ногу подвернула, а я вижу, дело хуже. Сломала она ее. Понесу.

– Гляди, потолок горит. Давай быстрее, а то рухнет изба-то.

– Выноси мать, я следом с дочкой.

– Угу.

Дмитрий поднял на руки женщину, которая показалась ему совершенно невесомой, удивился данному обстоятельству и пошел к выходу. Федор взял на руки девочку, стонавшую от боли, и двинулся следом.

Вроде все шло гладко, не так, как в первой избе, однако в этом доме молодых людей ждал неприятный сюрприз. Дверь, ведущая из горницы в сени, отчего-то захлопнулась. От жара она теперь оказалась перекошенной, оттого плотно закрытой. Дмитрий ударил по ней ногой, но без толку. Створка не поддалась. Огонь все сильнее разгорался внутри. От дыма становилось нечем дышать, жар грозил потерей сознания, неминуемой гибелью.

– Федька! – крикнул Дмитрий другу. – Дверь мне не выбить, потому как бабу на руках держу и на пол опустить не могу. Давай ты!

– Сейчас. – Федор взглянул на девушку, прикусившую губу и закрывшую глаза. – Эй, красавица, очи открой.

Девушка подняла веки и прошептала:

– Больно!

– Я знаю, что больно. Но все пройдет. Нам пора отсюда выбираться. Друг держит на руках твою мать и дверь открыть не может. Придется мне. Я тебя отпущу на пол, ненадолго. Ты не бойся, заберу. Хорошо?

– Да! – проговорила девчушка лет двенадцати-тринадцати.

– Вот и хорошо.

Дмитрий поторопил товарища:

– Федька, ты любезничай, только иногда наверх поглядывай. Доски прогорели. Еще немного, и кровля на нас рухнет. С кем тогда рассусоливать станешь? Если только с ангелами на небесах!

Федор опустил девушку на пол, обошел Дмитрия, державшего на руках женщину, и навалился на дверь. Та вылетела вместе с петлями и коробом. Из сеней ударило пламя.

Федор едва успел увильнуть и сказал:

– Плохи дела, Митька. Вход-то я открыл, да в сенях топка!

– Что ты предлагаешь? Ждать, пока кровля нас накроет? Все одно другого пути, чтобы выбраться из этой геенны огненной, у нас нет!

– Это точно. Погоди, я подыму девчонку, и будем пробиваться через огонь. Мужики бы догадались с той стороны воды припасти.

– Может, и догадались, кто знает? Нет, так придется нам испечься, как поросяткам.

– Ты еще находишь силы шутить?

– Признаюсь, Федя, последние. Голова кружится, в глазах круги. Давай быстрее, а то тебе и меня придется тащить. Хотя нет, вернуться за мной ты уже не успеешь.

– Не болтай попусту. Пробьемся!

– Если только с Божьей помощью. Господи всесильный, не оставь нас в беде, спаси и сохрани!

Федор поднял девушку на руки. Она вновь застонала от боли и прикусила губу, из которой на руку парня упали алые капли крови.

– Держись, красавица. – Он нагнул голову, прижал девушку к себе, прикрыл ее рубахой, насколько это было возможно, и вошел в пылающие сени.

Федор пролетел сквозь жар, языки пламени, треск пожара, миновал сени и выскочил на улицу. Следом появился и Дмитрий с женщиной на руках. К ним сразу же бросились мужики с ведрами и обдали водой, отчего парням стало гораздо легче.

Федор передал девушку Егору и сказал:

– Отнеси ее куда-нибудь в избу и позови знахарку, коли есть на деревне такая. У девушки сломана нога.

– Ага! А знахарка у нас есть. Авдотья. Я покличу ее.

Женщину, которую Дмитрий вынес из огня, мужики положили на кошму, постеленную прямо на землю. Она молилась, просила Бога неведомо о чем.

Через несколько мгновений гроза прекратилась, ушла на юг. Стали затихать гром и ветер. На деревню вдруг обрушился ливень. Сильный, но настолько короткий, что люди не успели разбежаться, спрятаться от него, а вот пожар был потушен. Из-за облаков, сменивших черную грозовую тучу, как ни в чем не бывало выглянуло солнце, такое же яркое и жаркое, как и прежде.

Дмитрий попросил напиться. Какой-то мужик тут же принес ему ковш кваса. Он утолил жажду, стал искать взором друга и увидел Федора, стоявшего рядом с Егором.

Тут к нему подошла женщина, жительница деревушки, и сказала:

– Молодец! Аннушка с тобой и товарищем твоим говорить хочет.

– Что за Аннушка?

– Та, которую ты вынес из горящего дома, жена кузнеца. Пойдете, или сказать, что не желаете?

– Отчего же не желаем. Сейчас и пойдем.

Дмитрий подошел к Федору и передал ему просьбу женщины.

– Что ж, можно поговорить. А где она? – спросил тот.

– Ее в соседний двор перенесли, – ответила женщина.

– Она и в доме выглядела больной. Чем хворает?

– Кто знает. Как-то сразу сникла, потом слегла. Знахари смотрели, лечили, да ничего толком у них не получилось. На глазах тает Аннушка.

– Это я заметил, – проговорил Дмитрий. – Веса в ней почти нету. Невесомая, прямо как облако.

Женщину, которую вытащил из огня Дмитрий, мужики перенесли к дому, где были привязаны кони парней. Она лежала на рогоже, под головой валик, руки сложены на груди, в них икона и образок на нитке.

Юноши присели на корточки рядом с ней.

– Ты хотела нас видеть, мы пришли, – сказал Федор.

– Да, благодарствую за все, что вы сделали. Особо за спасение дочери. Возьми. – Она протянула Федору икону чудотворца Николая. – Пусть она хранит тебя и весь твой род. – Женщина взглянула на Дмитрия и продолжила: – А ты прими образок. Я с малолетства его не снимала. Теперь ты носи. Он отведет беду.

– Не надо бы, – смущенно проговорил Дмитрий.

– Послушай меня, молодец. Вижу, ты знатного рода. Жизнь у тебя впереди непростая, но ты все выдюжишь, через все пройдешь. Путь твой славен будет. А образок еще ой как поможет тебе. Я вижу!..

– Он сейчас тебе самой нужен.

– Нет! Я больна, мне уже не встать. Скоро предстану перед судом Божьим. Я чиста перед Всевышним, мне не страшно. Быстрее бы уж Господь забрал к себе. Вам же, молодцы, жить надо. Пусть Бог хранит вас. А сейчас ступайте, устала я.

Дмитрий надел образок на шею, Федор взял икону в руки. Парни поднялись, занесли женщину в избу и вышли на улицу. Вокруг них собрался народ. Кто-то подал им шелковые рубахи. Юноши оделись.

Из толпы вышел Егор и замялся.

– Что тебе? – спросил Дмитрий.

– Да вот голову ломаю, как мне теперь без рубахи обходиться. Одна она у меня была. Нет, мне не жалко, на дело пошла, но в исподнем тоже ходить по улице не будешь.

– Я бы тебе, Егор, свою отдал, но нельзя мне в город голяком ехать. Погоди-ка. – Он достал из штанов несколько монет. – Держи. Этого хватит, чтобы три новые рубахи справить.

Федор тоже дал Егору денег и сказал:

– Передай Титу. Он, как и ты, без рубахи остался.

Вперед вышла дородная женщина, встала перед мужиком, подбоченилась и возмущенно воскликнула:

– Да как ты можешь деньги брать у молодцев, которые детей Фрола и Анисьи, да и Аннушку с дочкой спасли? Совести у тебя, Егор, нет. Неужто мы всей деревней вам с Титом рубахи не справили бы?

– Да я что, – вконец смутился мужик. – Я верну!

– Не надо, – сказал Федор. – Деньги ваши.

Анисья, мать спасенных детей, внезапно бросилась в ноги товарищам и заголосила:

– Скажите, как звать-величать вас, за кого мне теперь до конца дней своих Богу молиться?

Федор поднял женщину и сказал:

– Разве это так важно, кто мы и откуда? Главное, дети уцелели. Дома заново отстраиваются, добро с годами наживается, а вот людей, коли они погибнут, не вернешь. О них всегда в первую голову надо думать. А вы растерялись. Где все прочие ваши мужики?

– Знамо где, на ярмарке. Все же, прошу, назовитесь.

– Ты, Анисья, Господа за спасение детишек благодари. Мы – лишь орудие в руках Всевышнего. Рабы Божьи, как и все вы здесь, как и весь народ наш.

– Прошу, назовитесь, – продолжала настаивать женщина. – Мне это нужно.

Дмитрий вздохнул и сказал:

– Ладно, а то ты ведь не отстанешь. Я Дмитрий, товарищ мой – Федор.

– Благодарствую. А не поранился ли ты, молодец? Смотрю, боль в глазах твоих.

Дмитрий улыбнулся женщине, перевел взгляд на хорошенькую девушку, стоявшую рядом, подмигнул ей и сказал:

– А и поранился, то до свадьбы заживет. Да, красавица?

Девушка в смущении спряталась за спины мужиков.

– Не волнуйся за меня, Анисья, детей береги, одних дома не оставляй. Судьба, она, видишь, какой крендель может выкинуть.

– Сберегу! Теперь никуда от себя не отпущу. Великое спасибо вам, Федор и Дмитрий.

– Да не за что! Прощевайте, люди, нам на Москву, домой пора, да хранит вас Господь!

Федор и Дмитрий вскочили на коней и направились к выезду из деревушки. Ее жители все как один провожали их благодарными взорами и крестились.

Вскоре молодые люди доехали до рощи.

Дмитрий взглянул на друга, рассмеялся и сказал:

– Вот и погуляли. Искупались.

– Зато дело какое сделали! Без нас погибли бы люди. А искупаться можно и сейчас. Даже нужно. Поедем в храм, а туда в таком виде заходить негоже. Надо копоть, грязь смыть, одежду почистить.

– Твоя правда, Федя. Купаемся.

Молодые люди соскочили с коней, привязали их к деревьям, спустились к месту, облюбованному ранее. Там они сбросили одежду и, поднимая ворох брызг, побежали в прохладную воду. Друзья прошли мель, потом поплыли. На середине реки их подхватила стремнина.

– Любо, Федька! – закричал Дмитрий.

– Любо, Митя, но давай вертаться, а то снесет течением к деревне, что напротив. Как потом на виду у всех голышом возвращаться к роще будем? Девки увидят, засмеют.

– Верно говоришь, Федя, пора и назад.

Они вырвались из сильного потока, а дальше поплыли не спеша. На отмели приятели натерлись глиной с песком, обмылись. Потом юноши вышли на берег и почистили одежду.

Дмитрий потянулся и сказал:

– Эх, Федька, хорошо! Так бы и провел здесь весь оставшийся день. Куда лучше, чем в городе задыхаться.

– Да, – согласился, Федор. – На Москве нынче тяжело, людно, но надо ехать в храм.

– Надо, поехали.

Вскоре Федор Колычев и Дмитрий Ургин мчались на своих скакунах к Москве. На дороге они встретили довольно много народу. Люди из близлежащих городов, сел, деревень возвращались домой с ярмарки. На телегах царило веселье. Видно было, что день у этих людей выдался удачным.

К храму друзья подъехали, когда обедня уже закончилась. Несмотря на это, нищих на паперти не убавилось. Молодые люди оставили коней у частокола, под присмотром невзрачного с виду, в чем-то убогого мужичка. Раздавая мелочь и крестясь, юноши вошли в храм, там опустились на колени и начали молиться.

Дмитрий Ургин с некоторым удивлением смотрел на своего товарища. Тот истово, со слезами на глазах, шептал молитвы, крестился и клал земные поклоны.

Помолившись, молодые люди подошли к священнику под благословение. Они поставили свечи за здравие своих близких и людей, спасенных сегодня в деревушке, за упокой тех, кто уже отошел в мир иной.

Когда друзья вышли из храма, Дмитрий перекрестился и спросил товарища:

– Федя, а чего ты плакал в храме? Вспоминал кого-то? Или горе какое еще не улеглось в душе?

– Нет, Митя, это были слезы великой радости.

– Радости? – удивился Дмитрий. – Так разве от нее плачут?

Федор взял товарищу под руку, отвел его в сторонку, в тень старой ветлы, и сказал:

– Знаешь, Митя, не ведаю, как ты, а я, приходя в храм, словно в мир иной попадаю. Такое чувство появляется, что и не знаю, как его объяснить. Будто тело мое остается на улице, среди мирян, а в храме одна душа. Гляжу на образа, а лики святых на меня смотрят. Мы с ними одно целое. Я молюсь и слышу слова святых. Понимаешь, они разговаривают со мной. Но не так, как в миру, а иначе. Оттого и становится так радостно, благостно, что слезы сами из очей ручейком светлым по щекам струятся. Я прошу Господа помочь укрепить мою веру, не дать ереси проникнуть в душу, отвести от греха вольного и невольного, а в ответ слышу: «Я с тобой. Молись крепче и сохранишь чистоту душевную, а с ней и веру незыблемую».

Дмитрий вздохнул и проговорил:

– А я вот ничего не слышу. Молюсь как все. То, что есть у тебя, мне не дано. Спору нет, в храме легко, светло, радостно. Но чувства, которые испытываешь ты, мне неведомы. Значит, Господь отвергает меня? Выходит, я не заслужил милости Всевышнего, так, Федя?

– Не так, Митя! Пред Богом все равны. Он прощает всех, кто искренне раскаивается в грехах. Просто, наверное, не каждому дано понять и осознать в полной мере милость Господа.

– Значит, ты понимаешь, осознаешь, а я нет?

– Может, и так, Дмитрий, только без обиды.

– Да какая уж тут обида! Ты у нас особый, книжки читаешь без принуждения, да какие! Даже отцы наши не все в них понимают. Ну да ладно. Что теперь делать будем? Заедем к нам, перекусим, коней накормим?

– А потом что? – спросил Федор.

– Я бы на ярмарку проехал, так она уже сворачивается. Может, по Москве еще погуляем, поглядим, как народ после торгового дня праздновать будет?

– Ладно, давай так и сделаем, – согласился Федор.

Молодые люди проехали к дому Ургиных, где их встретил Родион, слуга князя Михаила Ивановича, отца Дмитрия.

– Ты где, голубь, пропадал? – спросил он.

– Почему ты спрашиваешь, Родион?

– Потому, что батюшка твой очень недоволен был, когда не увидел тебя за обеденным столом.

– Гроза нас за городом задержала, Родион. В Москве бури не было, а за рекой деревни горели, избы рушились.

– Да ты что?

– Вот тебе, Родион, и что.

– То-то гляжу, одежа на тебе замытая.

– В реке постирался. Нам бы с Федором перекусить, Родион.

– Ступайте к Марфе, она вас пирогами попотчует.

Дмитрий обнял слугу за плечи и спросил:

– А батюшка, наверное, отдыхает после обеда?

– Прилег. Да и матушка тоже.

– Это хорошо. Мы быстро перекусим и обратно в город.

– Ты, Митька, человек вольный, я тебе не указ, но коня не дам! Смотри, полдничать не явишься, батюшка не на шутку осерчает.

– Знаю. Тогда и за конем Федора присмотри.

– Присмотрю, бедовая твоя голова. Чую, попадешь ты нынче под кнут отца.

– Крепче буду!

Родион улыбнулся и сказал:

– Ступайте уже, пока Михаил Иванович не встал.

Молодые люди прошли в светелку. Повариха Марфа накормила их пирогами с яйцами, грибами и горохом. Они запили еду квасом и спешно покинули большой дом князя Ургина.

Вскоре приятели вышли на площадь, где часто собирались парни и девушки того же возраста, что и Федор с Дмитрием. Жара немного спала, тени деревьев вытянулись. Молодежь по традиции устроила игры. В стороне у частокола девицы встали в круг. Одну из них вывели в середину, завязали глаза, недолго покружили и отпустили.

– Глянь, Федя, девицы в ланту играть затеяли, – сказал Дмитрий. – Давай поглядим, угадает та из них, глаза которой закрыты повязкой, у кого жгут в руках.

– Поглядим, – согласился Федор.

Девушка пошла по кругу и остановилась возле одной из своих подружек.

Дмитрий воскликнул:

– Не та, дуреха!

Девушка ошиблась, за что тут же получила легкий удар жгута по спине. Она обернулась, указала на другую участницу игры, опять не угадала и вновь получила жгутом по спине.

– Да как же тут отгадать можно, если глаза закрыты? – спросил Федор. – Что это за игра?

– В каждой игре, Федор, есть смысл.

– Да? И какой смысл в ланте?

– Девушка ничего не видит, но выбирает, выражает свою слепую любовь. Вот ее и бьют, чтобы наказать за легкомыслие. Оно исправляется опытностью, приходящей через тяжелое наказание. Конечно, никакого наказания тут нет и в помине, а смысл есть!

Федор взглянул на товарища и спросил:

– А ты откуда про это знаешь?

– Я же вечерами не сижу за книжками, Федя, как ты, а по Москве езжу. Где в городки сыграешь, где в тычку. А девицы рядом, вот я их и наслушался. Вечером на Москве весело, Федя. Ой! Вон, погляди-ка. – Дмитрий указал на ребят, собравшихся толпой. – Там, кажись, веревку перетягивать собрались. Пойдем?

– А в этой игре какой смысл? – с усмешкой спросил Федор.

– А такой, что победа дается тому, кто сильнее. Так идешь?

– Нет, – отказался Федор. – Я лучше отсюда за вами погляжу.

– Ну и гляди!

Дмитрий подошел к ребятам и вскоре уже верховодил среди них. Они разбились на две команды и начали тянуть веревку, которая тут же не выдержала и порвалась. Парни повалились на землю. Расхохотались как игроки, так и зрители.

Смеялся и Федор, но перестал, когда к нему подошел Дмитрий. В его взоре парень увидел боль, скрываемую от других за напускной веселостью.

– Ушибся, Митя? – спросил Федор.

– Нет, но упал на спину, прямо на ожоги.

– Говорил же, надо было еще в деревне их посмотреть, показать людям. Уж у них нашлось бы чем их намазать, да и перевязать. Пойдем на посад под Варваркой. Там в крайней избе, если отсюда идти, знахарка живет. Бабка Катерина. Архип, слуга отца, не раз хвалил ее, говорил, что она чуть ли не все болячки лечит.

– О Катерине пол-Москвы знает. Отец мой тоже ее иной раз к себе зовет. Мне его расспросы о болячках ни к чему. Родион ожоги посмотрит да чего-нибудь придумает. Тогда и батюшка не узнает.

– Почему ты не хочешь ему правду сказать? Ведь мы не злое, а доброе дело сделали, людей, детишек малых от смерти лютой спасли.

Дмитрий не по-юношески серьезно взглянул на друга и сказал:

– Мы, Федя, сделали то, что должен был сделать любой русский человек. Хвалиться этим для меня зазорно.

– Вот всыплет тебе Михаил Иванович ремня за пропущенный обед, да еще и по болячкам, и все труды Родиона пойдут коню твоему Коршуну под хвост.

– Не всыплет, – уверенно сказал Дмитрий. – Он всегда только грозит, а потом отходит быстро.

– Тогда пойдем к вам. Заберу коня и поеду до дому. Мои тоже, наверное, волнуются.

Молодые люди вернулись в дом Ургиных. Дмитрий показал Родиону ожоги. Тот поохал, поахал и повел княжича в свою горницу.

Федор забрал коня и отправился домой. Москва же продолжала гулять. День ярмарки всегда праздник. На этом прогулка товарищей, полная приключениями, закончилась. Ближе к вечеру поутих и город.

## Глава 2. Друзья

> То было в утро наших лет —

> О счастие! о слезы!

> О лес! о жизнь! о солнца свет!

> О свежий дух березы!

> А. К. Толстой

> Жизнь всякого народа, всякого человеческого сообщества зиждется на единстве мировоззрения, определяющего моральные, этические и религиозно-нравственные нормы поведения. Жизнь личная и семейная, общественная и государственная в равной степени зависит от того, что признается людьми допустимым, а что нет, что почитается за благо, а что за зло, какой смысл полагается в человеческом бытии и какова его высшая, вечная, непреходящая цель.

> Иоанн (Снычев), митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский

День 23 октября 1523 года от Рождества Христова выдался ненастным. Да и немудрено, осень на дворе. Северо-восточный, временами порывистый, пронизывающий ветер гнал по улицам, площадям, переулкам Москвы пожелтевшую, пожухлую листву, сброшенную деревьями и кустарниками. Свинцовые тучи обложили город со всех сторон, накрыли его мелким, но плотным, по-осеннему нудным дождем, то надоедливо спокойным, то хлещущим по лицам прохожих водяным бичом. Тучи висели низко, их лохмотья задевали кресты храмов.

Пенистые волны почерневшей Москвы-реки накатывались на пологие берега, бились об обрывы, кружились в водоворотах, покрытых рябью. Редкие лодки высокими носами рубили волны, спеша к берегам, к причалам. Люди стремились в жилища, в тепло.

В домах растопили печи, отчего над городом витал запах дыма, неподвластный ни дождю, ни ветру. На улицах народу было мало. Только из кабаков доносился гвалт подвыпивших мужиков, сменяемый заунывными песнями, нарушавшими шелестящую тишину города, угнетенного непогодой.

Вечерело. Федор Колычев зажег восковые свечи, и в горнице стало светлее, уютнее. Юноша шестнадцати лет от роду разложил на деревянном столе с резными ножками Библию, снял зипун и остался в белой шелковой рубахе, доходившей ему до колен и перехваченной на талии нешироким поясом. Он повернулся к киоту, где теплилась лампадка, и перекрестился на икону чудотворца Николая, три года назад подаренную ему женщиной, спасенной на пожаре. Потом Федор присел на дубовую лавку, покрытую ковром.

Слуга Архип постарался на славу, растопил печь так, что в горнице было жарко. Порыв ветра бросил на слюдяное оконце горсть мелких дождинок. Федор еще раз перекрестился и раскрыл рукопись.

Федор внешне ничем не отличался от своих сверстников. И все же промысел Божий наложил на юношу свой отпечаток, как бы предопределяя его воистину великое будущее самоотверженного служителя христианской веры и русской православной церкви. Всех, кто знал Федора, поражали его глаза, не по возрасту строгие, умные, немного печальные. Они говорили, что человек, не по возрасту мудрый, уже познал то, что не суждено. Эти глаза могли быть смиренными, спокойными, добродушно улыбчивыми и в то же время яростно пронзительными, выдававшими могучую внутреннюю силу молодого человека, способного на многие благие дела. Незаурядная сила духа Федора основывалась на крепкой вере в Господа Бога и сына его Иисуса Христа, принявшего на себя страдания за весь род людской ради его спасения и направления на путь истинный.

Федор являлся выходцем из знатного рода Колычевых. Предок его, боярин Иван Кобыла, был родоначальником многих знатных фамилий: Юрьевых, Шереметевых, Романовых. Отец Федора, Степан Иванович, по прозвищу Стенсур, являлся воспитателем младшего сына великого князя Василия Третьего Юрия, правившего в Угличе. Он готовил собственного старшего сына к государевой службе. Мать Федора Варвара, набожная и смиренная женщина, воспитывала его в духе христианского благочестия. Он усердно обучался грамоте по книгам Святого Писания.

В семье Степана Ивановича Колычева, кроме Федора, росли еще три младших сына: Прокопий, Яков и Борис. Федор к шестнадцати годам получил хорошее по тем временам образование, с детства любил книжное учение. Но в боярских семьях было принято готовить детей к воинской службе. Поэтому Федора обучали еще и военному искусству. Уже в пятнадцать лет старший сын Степана и Варвары Колычевых стал ратником, служащим в войске.

Все же Федор больше тяготел к учению и духовному совершенству, часами просиживал за старинными рукописями. Мирская жизнь не являлась чуждой для юноши, но и не особенно привлекала его. Страстное желание Федора узнать нечто новое, доселе неведомое, его великое трудолюбие и усидчивость удивляли многих знатных, умудренных жизненным опытом особ, служивших при дворе великого князя.

Матушка Федора всячески поощряла набожность сына, его тягу к знаниям. Отец же хотел иного. Как и большинство бояр, Степан Иванович желал видеть в Федоре вельможу, мнение которого было бы авторитетно в ближайшем окружении великого князя.

Федор поудобнее устроился на лавке, поближе пододвинул свечу и начал читать. В это время в горницу с шумом вошел его товарищ Дмитрий Ургин и вмиг заполнил собой всю комнату.

– Здравствуй, Федя, друг мой верный!

– Митя? – удивился Федор. – Откуда взялся? Я слыхал, что уехал ты из Москвы.

– И кто же тебе это сказал?

– Я сказал! – произнес Архип, вошедший следом за Дмитрием Ургиным. – А ты, княжич, вел бы себя степеннее. А то, право слово, вваливаешься в дом как орда татар, коня бросаешь посреди двора челяди, кормите, мол, поите, да еще орешь во все горло. Не отрок уже, хватит баловаться.

Дмитрий повернулся к слуге и заявил:

– Ты, Архип, не вейся, как уж в осоке, и не заговаривайся. Отвечай, зачем соврал Федору?

– От бабки Матрены слыхал, что вы с отцом, князем Михаилом Ивановичем, на охоту собирались. Да и не видать тебя было.

За слугу заступился Федор:

– Ты, Митя, на Архипа не гневайся, не ругайся. Все же он старше нас, а годы уважать надо. Разденься, охолонись да расскажи, где же тогда целую неделю пропадал.

Дмитрий снял кафтан и, как и Федор, остался в рубахе, только не домашней, белой, горничной, а цветастой, нарядной.

Он снял воротник-ожерелье, передал верхнюю одежду слуге и сказал:

– Ты не обижайся на меня, Архип, я не со зла.

– Да будет, княжич. Молодость, она такая, как вихор непослушный. Сколько ни заглаживай, а он все одно разлохматится. В сенях я буду, одежу просушу. Коли что, зовите!

Дмитрий поправил короткие, под цвет кафтана, сафьяновые сапоги на каблуках, углом срезанные к коленям, с загнутыми вверх носками. Такая обувь только входила в обиход знати.

Он подтянул пояс и сказал:

– Жарковато у тебя в горнице, Федя!

– Ничто! Жар костей не ломит.

Ургин присел на скамью и заявил:

– Дивлюсь я на тебя, Федя! Я даже на год постарше тебя, а ты говоришь так, будто тебе уже за сорок. А все из-за учености твоей. – Дмитрий кивнул на рукопись. – Гляжу, ты опять читать собрался?

– Собрался. Но ты так и не ответил, где пропадал целую неделю.

– Да хворал я, Федя, сильно. Неведомо где уж и подцепил этот недуг. Только он меня как младенца спеленал и на лавки свалил. Сила ушла, остались немощь, слабость, ломота в костях. В холод меня бросало так, что знахарка шубами накрывала, а согреться я не мог. Потом жар накатывал, я догола раздевался, будто в костре горел. Потчевали меня всякими снадобьями, травяными настоями, да все впустую. Думал, помру. Ан нет, отпустила хворь, а немощь в баньке вениками выбили. Потому и не видали меня на Москве. Надо же, слухи, как тараканы, тут же по всем углам разбежались.

Федор подошел к другу и спросил:

– Почему весть не подал, что захворал, держал меня в неведении, заставлял волноваться? Разве товарищи так поступают?

Дмитрий улыбнулся и сказал:

– Так я хотел как лучше, Федя.

– Но весточку подать мог?

– А зачем? Да я и не думал сначала, что хворь так скрутит, а потом не до того было.

– Ты больше так не делай. Нехорошо!

– Ладно, не обижайся. – Дмитрий кивнул на оконце. – Ну и погодка. Я вчера еще хотел к тебе заехать, когда дождь не лил. Да не добрался.

– Почему?

Дмитрий расправил широкие плечи и заявил:

– Эх, Федя, какую я вчера красавицу встретил! Словами не сказать. После обеда решил на Коршуне по Москве прокатиться. Ты же знаешь, для меня дома сидеть, что в тюрьме. Волю подавай, свободу. Со двора выехал на берег реки. Коршун застоялся, вихрем понес. А мне радостно, весело. Наконец мы с ним угомонились, отвели душу. Еду, значит, по посаду. Гляжу, у городьбы одного из домов, рядышком с калиткой, на скамье под кленом две девицы сидят и щебечут меж собой, как синички. В нарядных атласных сарафанах и телогреях. Из-под венцов косы до колен. Одна дородная такая, пышненькая, симпатичная. А другая постройнее и, Федя, красоты неписаной. Коса у нее как из золота, толстая, упругая, с вплетенными красными бантами. Личико белое, щечки нарумянены. А глаза, Федя, блестят, как звезды в ночи. Губки цветком. Я так и застыл, заглядевшись на этакую красоту. Остановил Коршуна, сам на землю и к девицам. Пышная ахнула да бегом за угол. А красавица осталась. Я к ней. «Здравствуй, – говорю, – девица». Она головку наклонила, глазки сощурила: «Здравствуй, добрый молодец!» «Как зовут тебя, красавица?» Она отвечает, что Ульяна, и улыбается, блестя глазами. А во взгляде глубокая пропасть, и тянет туда неудержимо. Вроде познакомились, а что дальше говорить, не знаю. Не поверишь, Федя, первый раз в жизни оробел. Ульяна же рассмеялась. Смех ее, как ручей серебряный, прямо в сердце мне лился. Я еще больше растерялся. Уж не знаю, что потом было бы, да тут калитка открывается и мужик выходит. Здоровый такой, крепкий, кулаки как гири. Брови густые, нахмуренные, взор строгий. Только кивнул Ульяне, та сразу убежала. Мужик ко мне. Я спрашиваю: «Зачем девицу домой загнал?» Он в ответ: «Она дочь моя, что скажу, то и будет делать. А ты, гляжу, рода знатного?» Отвечаю: «Князя Ургина Михаила Ивановича сын, Дмитрий Михайлович». Мужик: «Знаю такого, большой человек. А что же ты, Дмитрий Михайлович, простых девок смущаешь? У тебя, поди, и невеста уже есть? Али погулять на стороне надумал?» «Нет, – говорю, – у меня невесты. Как она может быть, коль не встретил еще той, что была бы мне мила больше жизни?» Мужик: «А разве тебя спросят? На кого отец укажет, на той и женишься!» Отвечаю: «Спросят. Вот твоя дочь Ульяна мне приглянулась». А мужик враждебно: «Не замай, княжич! Не ровня она тебе, забудь! И суженый у нее есть, свадьба скоро». «Врешь! – вскрикнул я. – По глазам ее видел, не любит она никого. Или силком замуж хочешь выдать?» Он мне: «Какое твое дело? Мы по обычаям живем, как и предки наши. На том крепко стоять будем. Так что гуляй, княжич. А сюда не приезжай больше. Не надо». Кровь во мне так и взыграла. Хоть и крепок мужик, но и я не слаб. Крикнул, не сдержался: «Да как смеешь, смерд, мне, Ургину, указывать, где быть и что делать?» Мужик черными глазами недобро так сверкнул, но склонил голову и сказал: «Не гневайся, княжич, но что сказано, того не вернешь. Гонор же свой для басурман прибереги. Недолго до большой свары осталось. На поле брани удаль свою покажешь. Перед девками красоваться – не ворога бить. Это любой может. А вот достойно сражаться не каждому дано. Извиняй, – говорит, – коль что не так, но запомни, Прокоп Тимофеев слов на ветер не бросает. На посаде об этом тебе любой скажет. Поэтому девку не замай, не быть ей твоей! Никогда!» Ушел этот Прокопий, я сел на лавку и крепко задумался. Так и сидел, грезил об Ульяне, пока Коршун мордой в плечо не толкнул. Вскочил я на коня и поскакал до дому. Вот так, друг Федор, и не доехал я до тебя вчера.

Федор посмотрел на Дмитрия и спросил:

– Ульяна так и не выходит из головы?

– Нет, Федя, не выходит. Стоит перед глазами. Как подумаю о ней, так сердце и холодит, аж до боли щемящей, нудной.

– Это кто тут по зазнобе сохнет? – неожиданно раздался от входа басовитый голос.

Молодые люди обернулись. На пороге горницы стоял отец Федора, боярин Степан Иванович Колычев.

– Неужели ты, Митька, сорвиголова?

Дмитрий замешкался и проговорил:

– Здравствуй, Степан Иванович! Мы тут с Федей…

– Оставь, Дмитрий, – прервал его боярин. – Негоже тебе оправдываться. Тем более не совершив ничего плохого. Напротив, радуйся! Любовь к тебе пришла, а без нее, Митя, душа у человека мертва. Вот и Федор тебе о том же скажет. Только он сам что-то на девиц не смотрит.

– Рано мне, – пробурчал Федор и потупил взгляд.

– В этом ли дело? Ну да ладно. – Степан Иванович повернулся к гостю. – Как, Митя, Михаил Иванович да матушка Агафья Петровна поживают?

– Спасибо, жаловаться не на что. А ты разве с батюшкой не встречаешься?

– Последнее время реже. – Степан Иванович перекрестился на образа, присел на лавку в углу. – Погода чудит. Оттого кости ломит. Посижу.

– Архип, батюшка, печь натопил. Ты бы прилег на лежанку, согрелся.

– Успеется! С вами, молодежью, побуду, коли не прогоните старого боярина.

– Да что ты такое говоришь!

Колычев-старший улыбнулся.

– Эх, молодость. Счастливая пора. Помню себя молодым. Таким же был, как и Митька. Волю любил, озорство. Соберемся, бывало, и давай силушкой мериться, перед девками красоваться. На лугу, за рекой костер разведем и с разбегу в огонь. Боязно было, а все одно прыгали. Потом с обрыва высокого в омут, наперегонки до того берега и обратно. Радости было много, коли победишь. Орлом ходишь, девицы глазки строят. Весело!

В горницу вошел Архип и обратился к хозяину дома:

– Меда или перевара вкусить не желаешь, боярин?

– Нет, Архип, не хочу сейчас. Вот сядем семьей трапезничать, тогда медку красного выпью.

Архип ушел.

– Я вчера с Прокопом Тимофеевым разговаривал. Так он сказал, что скоро опять татар воевать придется, – заявил Дмитрий.

– С кем разговаривал?

– С Прокопом Тимофеевым.

– С Драгой? Известная личность. Строгий мужик, на посаде его всяк знает. Кузнец замечательный. Значит, Драга сказал, что скоро Казань воевать пойдем?

– Именно Казань не говорил, помянул лишь, что свара с татарами не за горами.

– Так эта свара, Митя, еще с весны началась. Или тебе об этом не говорили?

– То, что крымцы Астрахань взяли, а Казань объявила войну Москве, мне ведомо. Да вот только я думал, что все вроде и закончилось набегами нашего войска, которым командовал Шах-Али, на черемисские и чувашские земли.

– Нет, Дмитрий, – сказал Степан Иванович. – Война не закончилась, а только начинается. Все это, конечно, сложно, но, ребятки, вся драка еще впереди. Зимой идти в поход несподручно, снег, холод, тяжело. Весной распутица, войско завязнуть может, а вот летом самое время. Мыслю, на Казань пойдем.

В горнице наступила тишина. Лишь ветер продолжал бросать горсти дождинок на слюдяное оконце комнаты Федора.

Степан Иванович поднялся со скамьи.

– Вот так-то, молодцы!

– Да что мы с этими басурманами возимся? – пылко воскликнул Дмитрий. – Собрали бы единое войско да побили бы и казанцев, и астраханцев, и крымцев. Сколько будем терпеть их пакости?

– Не все так просто, Митя. – Степан Иванович прошел к оконцу. – Подойдите сюда. – Боярин Колычев указал на березу за окном. – Вот она, вся Русь перед вами. Все ответы на твои, Митя, вопросы.

Дмитрий взглянул на Федора, пожавшего плечами, и спросил:

– Русь в березе?

– Береза как образ, символ Руси, – пояснил Колычев. – Я посадил ее в день крещения Федора. Глядите, вымахала как! Ветер гнет ее из стороны в сторону, до земли, а береза стоит. Дубы падают, ветлы в щепы разлетаются, а она цела. Ее ветви могут укрыть человека, спрятать влюбленных от постороннего взгляда, приласкать тенью или же так вдарить по морде, что очи в сей миг выбьют, посекут до смерти. Так и сторона наша. Сколько раз всякая нечисть пыталась свалить Русь? Несть числа этим попыткам. Но Русь все выдерживала, стояла, стоит и стоять будет на века вечные! А почему так, спросите? Отвечу. Береза стоит потому, что корни у нее крепкие. Корни русского человека – наша православная вера, ствол – народ, ветви – рать, воины, которые живота своего не пожалеют ради родной земли. Все едино! Крепкая вера, сплоченный народ, объединенный одной целью, сильная и многочисленная рать. Самое важное для всех нас, русских людей, беречь свою святую веру как зеницу ока. Не допускать к корням ни предателя с топором, ни поганого басурманина с кривой саблей. Главное, не позволить паразитам черной ереси проникнуть и повредить корни. Она будет пострашнее татар, ливонцев и всяких других ворогов. Ее в зародыше душить надо, чтобы не расползлась гадюками по Руси. Всегда помните это, дети мои. Верой православной силен человек русский! – Степан Колычев закончил несколько пафосную, взволнованную, но искреннюю речь, лившуюся из глубины души, и вышел из горницы сына.

Дмитрий же, глядя на березу, гнущуюся от ветра, задумчиво проговорил:

– Ишь ты, как батюшка твой, Федя, сказал! И ведь истину молвил, если вдуматься. Я бы так не смог. Ну, растет дерево и растет. Эка невидаль. Сколь их таких по Москве? А вокруг? Леса дремучие. А тут, видишь, Русь вся. Надо же!

– А дождь вроде потише стал, – сказал Федор.

– Хватит уже. Надоел.

Дмитрий потянулся, широко, как крылья могучей птицы, раскинул руки и заявил:

– А то, что Казань воевать пойдем, хорошо!

– Что же хорошего в войне, Митя? – удивленно спросил Федор. – Людей бьют, калечат!

– А по-твоему, лучше, когда вороги сторону твою разоряют, глумятся над верой, святынями, храмами, города и деревни дотла жгут? Изгаляются над тобой, будто и не человек ты, а скотина бессловесная? Даже она упирается, когда ее на убой ведут. Может, лучше смириться и терпеть? Пусть насилуют девок, детишек малых конями топчут, мужиков да баб нагайками секут до смерти, саблями рубят, вешают, в полон гонят, чтобы в рабстве гноить? Пусть, коли судьба такая выпала? Так, Федя? – Глаза Дмитрия зло сощурились, ноздри с шумом выдыхали воздух, кулаки сжались так, что был слышен хруст.

– Нет! Разве я о том говорил?

– Это тебе знать. По мне, кто хочет, тот пусть мирится, терпит, а я не буду! Если войско на Казань пойдет, то и я с ним. Вместе с отцом. А там поглядим, кто кому юшку пустит. Я за наших, что в полоне томятся, буду эту нечисть поганую на куски рубить. Вот где разгуляюсь!.. А коли сам нарвусь на кривые сабли, то за Русь, за веру нашу и помереть не страшно. Такая смерть красна, светла и почетна.

Федор подошел к Дмитрию, обнял его и сказал:

– За то ты люб мне, Митька, что такой вот, настоящий, открытый, отчаянный. Душа твоя светлая, добрая. Слову своему ты всегда верен.

– Ладно лапаться-то, – смущенно проговорил Дмитрий. – Я не девица. А давай-ка, друг Федя, свежего медку попробуем?

– Так скоро за стол садиться.

– И то правда. Чего там у нас на дворе?

– Чего заторопился?

– До дому ехать надо.

Федор улыбнулся и спросил:

– Так уж и до дому?

– А куда же еще?

– Тебе виднее.

Дмитрий посмотрел на товарища.

– Погоди, Федька! Ты на что намеки делаешь?

– Думается мне, Митька, что на посад ты собрался.

– А коли и так, то что? Где хочу, там и езжу. Я человек вольный.

– Так-то оно так, только надо ли? Да и небезопасно одному ночью по Москве разъезжать. Слыхал, на прошлой неделе обоз из Углича у слободы разбойники разорили? Говорили, всех приезжих ножами порезали. Мальчонка один в живых остался. Под телегой спрятался.

– А еще я слыхал, что разбойников тех у дубравы поймали да на дубах вековых и повесили. Мальца же к себе в семью купец какой-то взял. На Москве, Федя, почитай, каждый день кого-нибудь режут. Мне из-за этого в хоромах скрыться? Дома сиднем сидеть? Не будет такого.

– А не боязно по городу ночью ездить? Только правду скажи.

– Страх, Федя, у каждого внутри сидит. Только один так и живет всю жизнь с ним, а другой изгоняет из себя этот страх. Тебе неведомо, что я в отрочестве очень уж боязливым был.

– Ты? – искренне удивился Федор.

– Я, Федя. Только гляди, тебе одному душу открываю, так что другим молчок.

– Слово!

– Матушка говорила, что собака меня напугала, когда я еще под стол пешком ходил. Я на лужайке возле дома игрался, а мимо стая голодная пробегала да ко мне ринулась. Помню, морды у псов страшные, черные, клыки здоровые, с них слюна до земли. Сердечко у меня забилось, я задрожал как осиновый лист, хотел кричать, да не мог, голосок пропал. Я закрыл глаза и ждал, что сейчас собаки начнут рвать меня до боли, до смерти. Благо Родион с крыльца увидел ту карусель, выбежал с оглоблей, разогнал стаю и меня в дом унес. Так я потом даже заикался, у знахарки лечился.

– Ты никогда не рассказывал об этом, – проговорил Федор.

– Потому как стыдно. Да и зачем тебе было знать о том?

– Сейчас же сказал!

– Теперь можно. Не страх меня, а я его сломал, из нутра выкинул. Вот многие говорят, отчаянный Митька, а не знают, что до семи годков я драться с соседской детворой не мог. Боялся.

– Ты, и боялся? – опять удивился Федор.

– Боялся! Выйду к ребятне, а мне кулаком в нос. Был там один конопатый, подлый малый, да ты его должен знать, сын князя Гурского. Перед парнями повзрослее заигрывал, а над мальцами измывался. Он меня и бил, а остальные смеялись. Я, как побьют, домой. Забивался в горнице под лавку и плакал. Это теперь из меня слезу обухом не вышибешь, а мальцом ревел. Не от боли, не от крови, а от обиды, Федя. Ответить хочу, а не могу.

– И как же ты страх свой сломал? – заинтересованно спросил Федор.

– Отец помог. Однажды увидел меня, плачущего под лавкой, вытащил, поставил перед собой, расспросил, что и почем. Рассказал я, в чем дело. Батюшка мне и заявил: «Негоже так, сын. Жизнь под лавкой не проживешь, все одно когда-то вылезти придется. Конопатого того Ваську я видел не раз. Скажу, не он сильнее тебя, а ты слабее его. Духом, а не телом». «Что же делать?» – спросил я отца. Он подумал да и сказал: «А ступай-ка ты к ребятне. Полезет Васька драться, ответ дай!» «Как это?» – спрашиваю. Отец мне: «Просто! Тебя бьют, и ты бей! Или и дальше позорить род наш будешь? Ступай, про страх забудь, пересиль его и дерись, коль заденут». Послушал я отца и пошел на улицу. Конопатый тут же ко мне, замахнулся, а я ему со всей силы промеж глаз и вдарил. Сам от себя не ожидал такого. Васька так на землю и рухнул. Дружки его рты поразевали, а у меня будто что-то внутри лопнуло. Я и соседу его врезал в ухо. Тот заорал и кинулся бежать. Постоял я, дождался, покуда конопатый очухается. Он поднялся, глаза опухшие, кровяные. «Ты что?» – спрашивает. Я ему: «Не лезь больше, а то до смерти забью!» Потом родитель его к отцу приходил. О чем они говорили, не ведаю, только батюшка, как ко сну отойти, зашел ко мне, погладил по голове, сказал, что я молодец, и вышел. А мне, Федя, радостно, долго уснуть не мог, силу свою почувствовал, словно другим человеком стал. С той поры, где заваруха какая, я первый. Конопатый и дружки его стороной меня обходили. А потом мы в новый дом переехали. С тобой вот познакомился. Помнишь, на Крещение в прорубь ныряли?

– Как же. Помню, конечно, – ответил Федор.

– Ты не поскользнулся тогда. Это я тебя спихнул в воду.

Федор улыбнулся.

– Знаю.

– А чего же промолчал тогда?

– Так ты же не со зла толкнул, а забавы ради. Я видел.

– Этим и взял. Я тебе пакость, а ты в ответ рассмеялся. После отвар горячий вместе пили. Говорил ты складно, по-умному. А ведь мог и вдарить. Силушкой тебя Господь тоже не обидел.

– Да, – протянул Федор. – Мог, конечно, и вдарить, только надобности в этом не имелось. Не знаю, как объяснить, но уже тогда было в тебе что-то такое, чего в других нет. Помнишь нашу прогулку вдоль Москвы-реки три года назад?

– Как же, – ответил Дмитрий. – Отдохнули мы тогда знатно. До сих пор дивлюсь, как нам удалось и детей спасти, и мать с дочерью из соседнего дома вытащить? Ведь было-то нам по тринадцать-четырнадцать годков. Откуда только сила взялась?! И слова больной женщины помню, когда она мне образок свой отдала. Ничего, Федя, не забыл. А вот посмотреть бы, как теперь живут люди в этой деревне. Детки подросли. Девочка из соседней избы, может, уже и замуж вышла.

– Не трудно наведаться к ним.

– А стоит ли, Федя? Нас уж и не помнят там. Не узнают. – Дмитрий подошел к окну. – Вот! Погода успокоилась. Дождя нет, ветер поутих. – Он нагнулся, снизу вверх посмотрел на небо. – Тучи разбежались, кое-где звезды видны. Чудно все-таки, Федя!

– Что чудно, Митя?

– Да звезды на небе. Особо летом, когда видать целую дорожку. Зачем их Бог создал, да так много? Солнца и луны хватило бы. Солнце днем греет, луна ночью светит. А от звезд холодных какой толк? Разве что для красоты. Ночью на небо смотришь, любуешься. Словно сам летишь куда-то в неведомую даль. Хочется достать хоть одну.

– Далеко они.

– Жаль! Но ладно, Федя, скоро тебя к трапезе позовут. Потом ты допоздна читать будешь. Поехал я.

– На посад?

– Да! – кивнул Дмитрий. – В Зарядье.

– Но что ты там сейчас делать будешь? Подъедешь к дому Ульяны. Калитка на запоре. В избе вечеряют или уже спать легли. Девушка и знать не будет, что ты рядом. Да и неведомо, помнит ли она вообще о тебе. У девиц память короткая. Приезжал молодец на резвом скакуне, и что? Как приехал, так и уехал. Это она тебе в сердце запала, а ты ей? Да и кузнец говорил, что суженый у нее есть, скоро свадьба.

Дмитрий неожиданно вспылил и заявил:

– Кузнец много чего говорил, только нет у меня веры его словам, какая бы слава о нем ни шла. Я же видел, как смотрела на меня Ульяна.

– И как же, Митя?

– Мы уже говорили об этом. Особенно смотрела. Сюда! – Дмитрий указал на грудь. – В сердце, в душу заглядывала.

– Ну и нагородил!

– Зачем так говоришь, Федя? Смеешься над моими чувствами?

– Что ты, Митя! У меня и в помыслах не было смеяться. Прости, коль обидел.

– Нет, не обидел! Ты сомнения выказал, это хуже.

– Перестань, Митя, и послушай моего совета. Нечего сейчас горячку пороть. Зазноба твоя уже спит. Ночью по Москве ездить небезопасно. Батюшка сказывал, что в городе много лихих людей развелось. За коня да дорогую одежду убьют не глядя.

– Ты же знаешь, Федя, я всегда смогу за себя постоять.

– А коли десяток разбойников тебя окружит, да все с ослопами? Саблей и ножом не отобьешься.

– Коршун вынесет!

– Отчаянный ты, Митька. Это по душе мне. Но ехать на Посад не советую.

Дмитрий вздохнул и сказал:

– А если неодолимая сила тянет меня туда, тогда что?

– Ничто! Перебори ее.

– Федя, не могу.

– Знаешь что, езжай-ка ты домой, а завтра давай на Варварку сходим. Пехом, без коней, на торговые ряды посмотрим, что за оружие, доспехи выставили на продажу ремесленники. А потом, помолившись, пройдем к дому Ульяны. Глядишь, и увидишь ее. Тогда-то и признаешься ей в своих чувствах. Что будет потом, одному Богу известно. Но хоть узнаешь, как девушка относится к тебе.

– Может, и увижу, а из дома Прокоп, отец ее, выскочит. На этом все и закончится, – раздраженно проговорил Дмитрий.

– А я на что? Займу кузнеца разговором.

Дмитрий улыбнулся и заявил:

– Да, на умные речи ты мастер. Ладно, будь по-твоему. На Варварку так на Варварку!

– Только обещай, Митя, что от нас поедешь домой.

– Обещаю!

– Ну и ладно. Езжай, утром буду ждать тебя.

– Приеду.

Федор позвал слугу.

Тот принес кафтан гостя и сказал:

– Только просох, княжич!

Дмитрий повернулся к Архипу и спросил:

– Что на дворе?

– Поутихло, но прохладно.

– Кровь согреет. – Парень перекрестился на образа, поклонился и вышел из горницы.

В соседней комнате он попрощался со Степаном Ивановичем Колычевым, окруженным младшими сыновьями, вертевшимися возле отца.

Федор проводил Дмитрия до ворот и напомнил:

– Так с утра ждать буду.

– Сказал, значит, приеду. – Княжич вскочил в седло.

Коршун встал на дыбы. Дмитрий натянул поводья, и конь с ходу взял в галоп. У деревянного моста Дмитрий осадил вороного, и тот до самого дома шел мелкой рысцою.

Тучи вновь слились в единое черное облако, такое же грозное, как и днем, накрыли город мрачной рогожей. Казалось, еще мгновение, и опять пойдет сильный дождь. Но этого не случилось. Ветер утих, лишь изредка, слабыми порывами тревожил ветви облетевших деревьев.

Вскоре Дмитрий заехал во двор родительского дома. За отсутствие на обеде отец не ругал его. Остаток вечера Дмитрий провел в своей горнице, беспрестанно думая об Ульяне.


Ранним утром 24 октября Дмитрий, как и обещал, пришел к своему товарищу. Погода на дворе стояла хмурая, но безветренная и теплая. Княжич распустил кафтан, освободил ворот рубахи под зипуном, взял в руки мурмолку. Архип встретил его и провел в горницу Федора.

Тот тоже был одет и сказал:

– Здравствуй, Митя! Как дома, не ругался батюшка?

– Здравствуй, Федя! Дома все как всегда, а батюшка не ругался.

– И то хорошо! Плохо, когда в семье раздор.

– Так мы идем на Варварку?

– Конечно, но чего это, Митя, ты какой-то раздраженный?

– Я?.. – Княжич изобразил удивление. – Тебе привиделось, Федя.

– Но я же вижу, что у тебя плохое настроение, потому и спрашиваю.

Дмитрий вздохнул и сказал:

– Да все эта Ульяна!.. Лучше бы я ее не встречал. Не дает покоя, хоть что делай. Не знаю, как вечер высидел и ночь без сна вылежал. Тяжко в неведении, Федя! Сердце и душа болят.

– Да! Теперь вижу, что любовь тебя стиснула стальными обручами. Но так ведь это же счастье, Митя.

– День и ночь маяться – счастье? Ладно, не хочу больше говорить об этом. Голова болит. Пойдем в торговые ряды. Там развеюсь.

Молодые люди покинули дом Степана Колычева и прошли на Варварку, что тянулась по бровке холма над Москвою-рекой. Здесь жили бояре, мастеровой и купеческий люд. Приятели оказались в рядах. Здесь торговали всем: пенькою, рыбой, скотом, овощами и медом.

Были и лавки, в которых продавалось оружие и доспехи. Они и привлекли внимание юношей, которые медленно обходили ряды. В них имелось все, что только угодно душе воина. Бахтерцы и тегиляи, разные кольчуги, большие юшманы, булавы, палицы, шестоперы, кистени, метательные копья – сулицы, бердыши – топоры с лезвием в виде полумесяца на длинных, в рост человека, древках. Самострелы, луки с колчанами, шлемы: шишаки, мисюрки, ерихонки. Седла, чепраки, чалдары.

Друзья остановились у лавки с колющим и режущим оружием. За деревянным помостом, на котором красовались мечи, ножи, сабли, стоял молодой парень. Дмитрий внимательно посмотрел на торговца. Что-то в его чертах было ему знакомо. Он где-то уже видел это лицо. Черные глаза, брови, губы, сжатые в нить.

Дмитрий вдруг почувствовал вражду к этому рослому парню. Он брал с помоста клинки, оглядывал их и возвращал на место.

Княжич поднял саблю, осторожно провел пальцем по лезвию и недовольно проговорил:

– Этой саблей только курам головы рубить.

– Зачем так говоришь, добрый человек? – спросил парень. – Хорошая сабля. Да и все здесь доброе, сделанное на совесть. У нас с отцом от покупателей отбоя нету. Один ты такой недовольный явился. Если то не нравится, так ступай дальше, в другие лавки, и не морочь мне голову.