# Книга судьбы

Паринуш Сание

В «Книге судьбы» рассказывается о пяти десятилетиях жизни женщины и одновременно – об истории Ирана, с правления шаха Пехлеви до наших дней. Трудная и не всегда счастливая любовь, семья, работа, дети и при этом – постоянный страх за близких, которых преследуют или сажают за решетку, провозглашают героями, но могут и лишить жизни. А рядом – и верные друзья, и предатели, готовые отвернуться от тебя, если от тебя отвернется послушное власти большинство.

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко


© Parinoush Saniee, 2003

© Л. Сумм, перевод на русский язык, 2014

© А. Бондаренко, оформление, 2026

© ООО “Издательство АСТ”, 2026

Издательство CORPUS ®

* * *

## Действующие лица

Ахмад, старший брат Масумэ

Али, младший брат Масумэ

Ардалан, сын Парванэ

Ардешир, сын Мансуре

Асгар-ага, один из женихов Масумэ

Атефе, жена Масуда, дочь господина Магсуди

Гамар, тетя Масумэ со стороны матери

Бахман-хан, муж Мансуре

Биби, бабушка Хамида со стороны отца

Дариуш, младший брат Парванэ

Дорна, дочь Сиамака и Лайлы, старшая внучка Масумэ

Доктор Атаи, аптекарь по соседству

Этерам-Садат, кузина Масумэ со стороны матери и жена Махмуда

Фаати, младшая сестра Масумэ

Фарамарз Абдоллахи, жених Ширин

Фарзанэ, младшая сестра Парванэ

Фирузе, дочь Фаати, племянница Масумэ

Голам-Али, старший сын Махмуда

Голам-Хоссейн, второй сын и младший из детей Махмуда

Бабушка, мать отца Масумэ

Бабушка Азиз, бабушка Масумэ по матери

Хаджи-ага, муж госпожи Парвин

Хамид Солтани, муж Масумэ, коммунист

Хосров, муж Парванэ

Ладан, невеста Масуда

Лалех, младшая дочь Парванэ

Лайла, старшая дочь Парванэ

Махбубэ, кузина Масумэ по отцу

Махмуд, старший брат Масумэ

Манижэ, младшая сестра Хамида, золовка Масумэ

Мансуре, старшая сестра Хамида, золовка Масумэ

Масуд, второй сын Масумэ

Масумэ, героиня-рассказчица, полное имя – Масум Садеги

Мехди, муж Шахрзад, руководитель коммунистической организации

Мохсен-хан, муж Махбубэ

Монир, старшая сестра Хамида, золовка Масумэ

Мостафа Садеги, отец Масумэ (Мостафа-ага)

Ахмади (господин и госпожа), родители Парванэ

Господин Магсуди, однополчанин Масуда, затем его начальник и тесть

Господин Мотамеди, вице-президент правительственной организации, где работала Масумэ

Господин Ширзади, руководитель отдела в организации, где работала Масумэ

Господин Заргар, непосредственный начальник Масумэ

Госпожа Парвин, соседка родителей Масумэ

Нази, жена Саида

Парванэ Ахмади, ближайшая подруга Масумэ

Садег-хан, муж Фаати, зять Масумэ

Саид Зарей, помощник аптекаря Атаи

Шахрзад (тетушка Шери), подруга Хамида, член коммунистической организации

Ширин, дочка Масумэ, младшая из ее детей

Сиамак, первенец Масумэ

Зохраб, муж Фирузе

Тайебэ (мать), мать Масумэ

Аббас, дядя Масумэ по отцу

Асcадолла, дядя Масумэ по отцу

Хамид, дядя Масумэ по матери

Зара, дочь Махмуда

Зари, старшая сестра Масумэ, умерла, когда Масумэ было восемь лет

## Места

Ахваз – столица Хузестана, главного города западной провинции Хузестан у границы с Ираком

Газвин – крупный город на севере Ирана

Голаб-Дарэ – город к северу от Тегерана, среди гор Альборц

Керманшах – столица провинции Керманшах на западе Ирана

Мешхед – город на северо-востоке Ирана, поблизости от границы с Афганистаном и Туркменистаном, почитается как место, где находится гробница имама Резы

Гора Дамаванд – высочайший пик цепи Альборц к северу от Тегерана

Кум – город к юго-западу от Тегерана, центр шиитов. Особо почитается гробница Фатимы аль-Масумэ

Резайе – город на северо-западе Ирана, столица провинции Западный Азербайджан

Тебриз – столица провинции Восточный Азербайджан на севере Ирана

Захедан – столица провинции Систан и Белуджистан, поблизости от границы с Пакистаном и Афганистаном

## Глава первая


Поступки моей подруги Парванэ порой меня поражали. Она нисколько не думала о чести и репутации своего отца: громко болтала на улице, заглядывала в витрины, порой даже останавливалась и указывала на что-нибудь пальцем. Сколько бы я ни твердила: “Это неприлично, пойдем скорее”, она ничего не слушала. Однажды и вовсе окликнула меня через всю улицу, хуже того – назвала по имени. Так сделалось стыдно, про себя я молилась: хоть бы растаять или провалиться на месте. Хорошо еще, братьев не оказалось поблизости, а то даже не знаю, чем бы это обернулось.


Когда мы переехали в столицу из Кума, отец разрешил мне и тут ходить в школу. Потом я сказала ему, что в Тегеране школьницы не носят чадру и надо мной будут смеяться, и тогда он позволил мне повязывать голову платком, но чтобы я обещала ему быть благоразумной и не осрамить его, не сделаться испорченной. Я не совсем поняла, что он имеет в виду, как может человек испортиться – ведь я не залежалая еда, но я знала, как себя вести, чтобы не осрамить отца, даже если на мне не будет чадры. И какой хороший дядя Аббас! Я слышала, как он сказал отцу:

– Брат! Главное, чтобы девочка была хорошей внутри. Не в хиджабе дело: скверная девчонка и под чадрой ухитрится проделать тысячу штук и лишить своего отца чести. Раз уж ты переехал в Тегеран, живи как тегеранец. Прошли те времена, когда девочек держали взаперти дома. Пусть она ходит в школу и пусть одевается как все и не выделяется.

Дядя Аббас очень умный и все знает – еще бы! – он до нас прожил в Тегеране почти десять лет. Появлялся в Куме только на похоронах. Как приедет, бабушка, упокой Аллах ее душу, непременно говорила:

– Аббас, почему ты не навещаешь меня почаще?

А дядя Аббас громко смеялся и отвечал:

– Что ж поделать? Вели родичам умирать почаще!

И тогда бабушка хлопала его по лицу и щипала за щеку так сильно, что метина еще долго виднелась.

Жену дядя Аббас нашел себе в Тегеране. К нам в Кум она всегда приезжала в чадре, но мы знали, что в Тегеране она чадру не носит. А ее дочери тем более – в школу ходили с открытыми лицами.

Когда бабушка умерла, дети продали семейный дом и разделили деньги. Дядя Аббас сказал отцу:

– Брат, здесь больше незачем оставаться. Приезжай в Тегеран. Мы сложим обе наши доли и купим магазин. Я сниму для тебя дом поблизости от моего, и мы будем работать вместе. Пора тебе устроить свою жизнь. Только в Тегеране ты сможешь заработать.

Поначалу мой старший брат Махмуд был против. Он говорил:

– В Тегеране религия и вера пошатнулись.

Но другой брат, Ахмад, ликовал.

– Поедем, поедем! – уговаривал он. – Пора нам выбиваться в люди.

А мама беспокоилась:

– Как же девочки? Им не найти там хороших мужей, ведь в Тегеране нас никто не знает. Все наши друзья и родные – здесь. Масумэ сдала экзамен за шесть классов и даже проучилась еще один год сверх того. Надо искать жениха. А Фаати в этом году пойдет в школу. Аллах один ведает, что с ней станется в Тегеране. Все говорят: девушки из Тегерана никуда не годятся.

Али – он учился в четвертом классе – заявил:

– Ничего с ней не станется! Я что, покойник? Я буду следить за ней, как сокол, она у меня шелохнуться не посмеет!

И он пнул Фаати, которая играла на полу. Сестренка заплакала, но никто и внимания не обратил.

Я подошла, обняла ее и сказала:

– Что за глупости! Тебя послушать, так в Тегеране все девочки плохие.

Брат Ахмад, которому до смерти хотелось в Тегеран, рявкнул на меня:

– Заткнись! – И, обернувшись к родителям, продолжал: – Нам бы только решить с Масумэ. Выдадим ее замуж здесь, пока мы не уехали в Тегеран, и не о чем будет тревожиться. А за Фаати приглядит Али.

Он похлопал Али по спине и принялся его нахваливать, дескать, мальчик обладает и отвагой, и представлениями о чести, на него можно положиться. Я уже ничего хорошего не ждала. Ахмад с самого начала не пускал меня в школу. Все потому, что сам не занимался, никак не мог сдать за восьмой класс и в итоге вылетел. Конечно же, ему не по нраву, чтобы я училась дольше, чем он.

Бабушка, упокой Аллах ее душу, тоже огорчалась, зачем это я столько учусь, и все время донимала нашу мать: “Твоя дочь ничего не умеет. Выдадите ее замуж – а ее через месяц отошлют вам обратно”. И отцу тоже: “Сколько можно тратить денег на девчонку? От девочек никакого проку. Это чужое добро. Ты целыми днями трудишься, тратишь все на нее, а потом еще больше придется потратить, чтобы сбыть ее с рук”.


Ахмаду шло к двадцати, но порядочной работы у него не было. Дядя Ассадолла взял его к себе в лавку на базаре, разносчиком, но чаще Ахмад без дела шлялся по улицам. Совсем не похож на Махмуда – тот всего двумя года старше, но уже серьезный, сдержанный, глубоко верующий, никогда не пропускал ни молитву, ни пост. Казалось, он не на два, а на все десять лет старше.

Мать хотела, чтобы Махмуд взял в жены ее племянницу, нашу двоюродную сестру Этерам-Садат. Она говорила, Этерам-Садат – из Сейидов, из потомков Пророка. Но я знала, что на самом деле брату нравится Махбубэ, кузина со стороны отца. Каждый раз, когда Махбубэ приходила к нам в гости, Махмуд краснел и заикался. Он стоял в уголке и во все глаза смотрел на Махбубэ, ловя момент, когда чадра соскользнет с ее головы. А Махбубэ, благослови ее Аллах, веселая, шаловливая, то и дело забывала покрыться как следует. Бабушка бранила ее: постыдилась бы перед мужчинами, которые тебе не ближайшая родня, а она отвечала: “Полно, бабушка, они мне тоже как братья” – и снова громко смеялась.

Я заметила, что, когда Махбубэ уходила от нас, Махмуд тут же становился на молитву и молился час или два, а потом еще долго повторял: “Помилуй, Аллах, наши души! Помилуй, Аллах, наши души!” Я понимала: он считает себя грешником. А как оно на самом деле, одному Аллаху ведомо.


До переезда в Тегеран у нас в доме еще долго спорили и ссорились. В одном все сошлись: выдать меня замуж и сбыть с рук. Как будто все тегеранцы только и ждали приезжих, чтобы поскорее испортить. Я каждый день ходила к гробнице благой Масумэ и молила ее устроить так, чтобы родные взяли меня с собой и позволили мне ходить в школу. Я плакала и приговаривала: лучше бы мне родиться мальчиком или уж заболеть и умереть, как Зари. Сестра была тремя годами старше меня; когда ей исполнилось восемь лет, она заболела дифтерией и умерла.

Благодарение Господу, мои молитвы были услышаны: никто так и не постучался к нам в дверь и не попросил моей руки. Отец привел свои дела в порядок, дядя Аббас снял для нас дом поблизости от улицы Горган. И всем оставалось только сидеть и ждать, когда же меня возьмут замуж. Каждый раз, оказавшись в компании достойных на ее взгляд людей, мать намекала: “Масумэ пора выдавать”. И я краснела от гнева и унижения.

Но благая Масумэ заступилась за меня: сваты так и не явились. Наконец семья известила кого-то из прежних женихов – он успел жениться и развестись, – что на этот раз его одобрят. Жених этот был вполне состоятелен и не так уж стар, но никто не знал, почему он развелся с женой, не прожив с ней и полугода. Мне он показался дурного нрава, страшным. Узнав, что мне грозит такой ужас, я позабыла скромность и правила приличия, бросилась к ногам отца и проливала слезы, пока он не согласился взять меня со всей семьей в Тегеран. Отец был мягкосердечен, и я знала, что он любит меня, хоть я и девочка. Мать говорила, после смерти Зари он трясся надо мной: я была худенькой, и он боялся, как бы я тоже не умерла. Отец думал, Бог наказал его за то, что он не радовался рождению Зари, и забрал ее. Наверное, за мое рождение отец тоже не поблагодарил Аллаха, но я искренне любила отца. Только он из всей нашей семьи понимал меня.

Каждый вечер, когда отец возвращался домой, я брала полотенце и шла к пруду для омовений. Отец опирался рукой на мое плечо и несколько раз окунал в пруд каждую стопу. Затем он мыл руки и лицо. Я протягивала ему полотенце, и, вытирая лицо, он так поглядывал на меня своими светло-карими глазами, что я понимала: отец любит меня и доволен мной. Мне хотелось его поцеловать, но это было бы неприлично – взрослой девушке целовать мужчину, пусть даже родного отца. И он пожалел меня на этот раз – а я поклялась всем на свете, что не стану испорченной и не навлеку на него позор.


Чтобы пойти в школу, снова пришлось просить и спорить. Ахмад и Махмуд считали, что учиться мне дальше незачем, а наша мать говорила, что гораздо важнее курсы кройки и шитья. Но просьбами, мольбами, бесконечными слезами я уломала отца, и вопреки им всем он записал меня в восьмой класс.

Ахмад так обозлился, что готов был меня задушить, бил меня по любому поводу. Но я понимала, отчего он так сердится, и помалкивала. Школа находилась недалеко от дома, минут пятнадцать-двадцать пешком. Поначалу Ахмад тайком крался за мной, но я туго заматывалась чадрой и вела себя так, чтобы ему не к чему было придраться. Махмуд же вовсе не разговаривал со мной, словно и не замечал.

Вскоре они оба нашли работу. Махмуд устроился в лавочке на базаре у господина Мозаффари, Ахмад же поступил учеником в мастерскую сапожника в районе Шемиран. Господин Мозаффари говорил, что Махмуд целый день сидит в лавке, он надежный, на него можно положиться, и отец хвастался: “Магазин господина Мозаффари только на Махмуде и держится”. Но Ахмад тут же обзавелся приятелями и домой являлся поздно ночью. От него сильно пахло алкоголем – он пил арак, все это понимали, но молчали. Отец при виде такого сына опускал взгляд и не желал с ними здороваться; Махмуд отворачивался и повторял: “Помилуй, Аллах, помилуй, Аллах”, а мать грела ужин и говорила: “У моего сына заболел зуб, он полоскал его спиртом, чтобы унять боль”. Что ж это за лечение, если зуб никак не желал исцелиться? Но мать всегда покрывала Ахмада, он был ее любимцем.

А потом у него нашлась забава и дома: подглядывать из окна верхнего этажа за нашей соседкой госпожой Парвин. Госпожа Парвин часто возилась у себя во дворе, и, разумеется, при такой работе чадра у нее часто спадала. Ахмад часами простаивал у окна гостиной. Однажды я подсмотрела, как они подавали друг другу какие-то знаки.

По крайней мере это отвлекало Ахмада, и он оставил меня в покое. Даже когда отец разрешил мне ходить в школу без чадры, только в платке, это стоило нам лишь одного дня криков и споров. Не то чтобы Ахмад тут же успокоился – но он перестал меня бранить и больше со мной не разговаривал. В его глазах я сделалась воплощением греха. Он на меня даже не глядел.

Меня это нисколько не огорчало. Я ходила в школу, получала хорошие отметки, со многими в классе подружилась. Чего еще и желать? Я была совершенно счастлива, особенно с тех пор, как мы с Парванэ стали лучшими подругами и поклялись ничего друг от друга не скрывать.


Парванэ Ахмади была очень веселая и жизнерадостная. Отлично играла в волейбол в школьной команде, а училась кое-как. Плохой девочкой я ее не считала, вовсе нет, но многие правила для нее как будто не существовали: она не знала, что хорошо, что плохо, что правильно, а что нет, и как надо себя вести, чтобы сберечь доброе имя отца и его честь. Братья у нее тоже были, но она их нисколько не боялась, порой даже дралась с ними и давала им сдачи, если ударят. Все на свете смешило Парванэ, и она хохотала вслух даже на улице. Ей, похоже, никто не говорил, что девушка не должна выставлять напоказ зубы, когда смеется, и никто из чужих не должен слышать ее смеха. Она удивлялась, когда я напоминала ей, что это неприлично, и просила прекратить. Смотрела удивленно и переспрашивала: “Почему?” Бывало, уставится на меня так, словно я – человек из другого мира (впрочем, ведь так оно и было). К примеру, она знала наизусть все марки автомобилей и мечтала вслух о том, как ее отец купит черный “шевроле”. Я понятия не имела, как выглядит “шевроле”, но не хотела в этом признаваться.

Однажды я указала на красивую, новую с виду машину, и спросила:

– Парванэ, это и есть “шевроле”, про которое ты говорила?

Парванэ глянула на автомобиль, на меня, расхохоталась и прямо-таки завизжала:

– Какая забавная! Она путает “фиат” с “шевроле”.

Я залилась краской по самые уши, чуть не сгорела от стыда и от того, что выдала свое невежество, и от того, что она так громко смеялась.

Дома у Парванэ были и радиоприемник, и телевизор. У дяди Аббаса я тоже видела телевизор, но у нас был только большой приемник. Пока бабушка была жива, а теперь при Махмуде мы не включали музыку, ведь это грех, тем более если поет женщина, да еще и что-то веселое. Мои родители тоже были очень набожные и знали, что музыку слушать не полагается, но все же они соблюдали запреты не так строго, как Махмуд, и некоторые песни им нравились. Проводив Махмуда, мать включала радио – разумеется, негромко, чтобы соседи не услышали. Она даже знала слова некоторых песен, по большей части тех, которые пела Пуран Шапури, и сама порой тихонько напевала на кухне.

Однажды я сказала ей:

– Мама, ты знаешь столько песен Пуран!

Она подскочила, словно от испуга, и приказала мне:

– Замолчи! О чем ты говоришь? Не хватало еще, чтобы твой брат услышал!

Возвращаясь домой на обед, отец включал новости, которые передавали в два часа, а потом забывал выключить радио. Начиналась музыкальная программа “Голха”, и отец безотчетно кивал в такт песне. И пусть говорят, что хотят, но я видела: отцу нравился голос Марзийе. Когда передавали ее песни, он не бормотал: “Помилуй, Аллах! Выключи это!” А вот когда пел Виген, тут отец вдруг вспоминал и о вере, и о благочестии и кричал: “Опять этот армянин! Выключи!” Ох, а мне так нравился голос Вигена! Почему-то, слушая его, я всегда думала о дяде Хамиде. Он запомнился мне красивым мужчиной, не таким, как его братья и сестры. От дяди Хамида пахло одеколоном, такая редкость в нашей деревне… Когда я была маленькой, он подхватывал меня на руки и говорил моей матери:

– Отличная работа, сестра! Какую ты родила красивую дочку! Слава Аллаху, она ничуть не похожа на своих братьев – а то бы пришлось взять большую бочку и замариновать ее.

А мать восклицала:

– А! Что ты такое говоришь? Чем мои сыновья не удались? Таких красавчиков еще поискать, а что они смугловаты, это даже к лучшему. Мужчина и не должен быть чересчур красив. В старину говорили: мужчина должен быть уродлив, страшен и зол!

Последние слова она не говорила, а пела, и дядя Хамид громко смеялся в ответ.


Я уродилась похожей на отца и его сестру. Нас с Махбубэ часто принимали за сестер. Она была красивее меня: я тощая, а она пухленькая, и волосы у меня ни за что не желали виться, как ни бейся, а у нее – тугие локоны. Зато глаза у нас обеих были темно-зеленые, кожа светлая, и на щеках, когда мы улыбались, проступали ямочки. Зубы у тети были неровные, и она говорила мне: “Счастливица! У тебя такие белые ровные зубы!”

Моя мать и остальные родичи были совсем другие: черноволосые, с волнистыми волосами, склонные к полноте, но по-настоящему растолстела только сестра матери, тетя Гамар. Конечно, их нельзя было назвать некрасивыми. Особенно маму. Стоило ей убрать волосы с лица и выщипать брови, она становилась в точности похожа на мисс Саншайн, чье ясное личико украшало тарелки и блюдца. На губе у нее сбоку была родинка, и мать говаривала: “В тот день, когда твой отец явился просить моей руки, он влюбился в меня, едва завидев эту родинку”.


Мне было лет семь или восемь, когда дядя Хамид уехал. Он зашел попрощаться, взял меня на руки, обернулся к матери и сказал:

– Сестра, ради Аллаха, не спеши выдавать этот цветочек замуж слишком рано! Пусть сначала получит образование и станет настоящей дамой.

Дядя Хамид первым в нашей семье переехал на Запад. Я не имела ни малейшего представления о заморских странах, мне представлялось – это что-то вроде Тегерана, только еще дальше. Время от времени бабушка Азиз получала от сына письма и фотографии. Красивые фотографии. Почему-то он всегда снимался в саду, среди деревьев, кустов и цветов. Потом он прислал фотографию, на которой стоял рядом с блондинкой, не надевшей чадру. Никогда не забуду тот день. Дело шло к вечеру. Бабушка Азиз зашла к нам, попросила отца прочесть ей письмо. Отец сидел на полу, на подушках, рядом со своей матерью. Он сперва прочел письмо про себя, а потом как крикнет:

– Чудесно! Поздравляю вас! Хамид-ага женился, и это – его жена!

Бабушка Азиз упала в обморок, а вторая бабушка, которая с ней не ладила, прикрыла рот уголком чадры и захихикала. Мама принялась бить себя по голове – она толком не знала, что делать: тоже упасть в обморок или утешать свою мать. Наконец бабушка Азиз пришла в себя, выпила много кипятку с сахаром и только тогда спросила:

– Эти люди – язычники?

– Нет! – возразил отец, пожимая плечами. – Не язычники. Они тоже народ Книги. Армяне.

Тогда и бабушка Азиз стала бить себя по голове, но мама удержала ее и сказала:

– Ради Аллаха, прошу тебя, не надо! Ничего страшного. Она приняла ислам. Спроси, кого хочешь: мусульманин вправе жениться на женщине другой веры, если он обратит ее. Это даже угодно Богу, Аллах за это вознаграждает!

Бабушка Азиз глянула на нее с тревогой и ответила:

– Знаю, знаю. Кое-кто из пророков и имамов тоже брал жен-немусульманок.

– Значит, если Аллаху угодно, это к счастью! – рассмеялся отец. – Когда назначим праздник? Жена-иностранка, это стоит отметить.

Вторая бабушка нахмурилась и сказала:

– Спаси Аллах, всякая невестка – наказание, а тут еще чужеземка, невежественная, понятия не имеющая, что по нашей вере чисто и что нечисто.

К бабушке Азиз меж тем вернулись силы и отвага, она поднялась и заявила:

– Невестка – благословение дому. Мы не такие, как некоторые люди, кто не ценит своих невесток и норовит превратить их в прислугу. Мы своих невесток любим и гордимся ими, тем более если сын нашел себе жену на Западе!

Такой похвальбы мать моего отца не стерпела и сказала ехидно:

– Видела я, как вы гордитесь женой Ассадоллы-хана! – и добавила злорадно: – А эта, может, вовсе и не перешла в ислам. Может, с ней и Хамид-ага сделается язычником. Он ведь никогда не был по-настоящему верующим, иначе не переехал бы в страну греха.

– Слышишь, Мостафа-хан? – воскликнула бабушка Азиз. – Слышишь, как она со мной разговаривает?

Пришлось отцу вмешаться и прекратить их спор.

Вскоре бабушка Азиз созвала множество гостей и всем хвалилась своей невесткой с Запада. Фотографию она обрамила, поставила на камин и показывала знакомым женщинам. И все же до самой смерти она переспрашивала мою мать:

– Ты уверена, что жена Хамида приняла ислам? А вдруг наш Хамид сделался армянином?

После ее смерти мы все реже получали известия о дяде Хамиде. Однажды я отнесла его фотографии в школу, показала своим тегеранским подружкам. Парванэ он очень понравился.

– Какой красивый! – улыбалась она – Ему повезло, что он попал на Запад. Я только и мечтаю переехать!


Парванэ много песен знала наизусть. Больше всех она любила Делкаша. Половина девочек в школе обожала Делкаша, остальные – Марзийе. Мне пришлось стать поклонницей Делкаша, иначе Парванэ не захотела бы со мной дружить. Она даже кое-кого из западных певцов знала. У нее дома стоял граммофон, вся семья слушала пластинки. Однажды Парванэ показала мне свой граммофон: маленький чемоданчик с красной крышкой. Переносной, сказала она.

Еще до конца школьного года я многому успела научиться. Парванэ часто просила у меня тетради и записи лекций, а иногда мы готовили задание вместе. Она охотно приходила к нам домой. Легкая, приветливая, ей было все равно, много у нас добра или мало.

Наш дом был невелик. Переднее крыльцо – три ступеньки во двор с прямоугольным прудом для омовений. На одном берегу пруда поставили длинную деревянную скамью, по другую сторону тянулась цветочная клумба – в смысле клумба была длинная, а тянулась она вдоль короткой стороны пруда. Кухня, темная, почти черная, стояла отдельно от дома, в углу двора. Рядом – ванная. Снаружи раковина, так что нам не приходилось качать воду из пруда всякий раз, когда мы умывали лицо и руки. В доме слева от парадной двери четыре ступеньки на небольшую площадку, туда выходили двери двух спален. А этажом выше – еще две смежные комнаты. Первая – гостиная, там было два окна – одно на двор и улицу, а другое – на дом и сад госпожи Парвин. Окна дальней комнаты, где спали Ахмад и Махмуд, выходили на внутренний двор и двор дома позади нашего.


Когда Парванэ приходила к нам, мы с ней поднимались наверх, в гостиную. Особой мебели там не было – большой красный ковер, круглый стол и шесть деревянных стульев, в углу высокий обогреватель и рядом с ним несколько напольных подушек. Единственное украшение на стене – обрамленный ковер со стихом из Корана. Каминную доску мать застелила вышивкой и поставила там зеркало и канделябры, оставшиеся с ее свадьбы.

Мы с Парванэ сидели на подушках, шептались, хихикали, учились. К ней домой меня никогда не пускали.

– Ты не переступишь порога их дома! – раз навсегда постановил Ахмад. – Во-первых, ее брат безобразник, а во-вторых, и сама она бесстыжая. Да что там, у них даже мать ходит без хиджаба!

Я бы ответила: “Кто в этом городе носит хиджаб?” – но если я говорила эти слова, то беззвучно, себе под нос.

Однажды я все-таки заскочила к ним домой всего на пять минут: Парванэ обещала показать журнал “День женщины”. Красивый, хорошо прибранный дом, множество симпатичных вещичек, на всех стенах – картины: пейзажи и женские портреты. В гостиной широкие синие диваны с бахромой понизу. Окна, что выходили на передний двор, были занавешены бархатными шторами того же цвета. Столовая располагалась позади гостиной, проем отделялся шторой. В холле – телевизор, там тоже стояли диваны и несколько кресел, двери оттуда вели в кухню, ванную и туалет – домочадцам не приходилось бегать через двор и в зимний холод, и в летний зной. Спальни все наверху. Парванэ делила комнату с младшей сестрой Фарзанэ.

Счастливые люди! У нас было гораздо теснее. Комнат вроде бы и четыре, но на самом деле мы все топтались в большой комнате первого этажа. Там мы ели, зимой там же ставили корси, а под ним жаровню с углем – для меня, Фаати и Али. Отец с матерью устраивались в соседней комнате на широкой деревянной кровати; в их комнате стоял и шкаф с нашей одеждой и всякими вещами, а нам, детям, выделили каждому полку для книг, но у меня книг было больше, и я захватила две полки.


Маме понравились картинки в “Дне женщины”, но от отца и Махмуда мы журналы прятали. Я читала раздел “На распутье” и истории с продолжением, а потом пересказывала их маме, преувеличивая трогательные подробности, так что она чуть не плакала, и у меня тоже слезы катились из глаз. Мы с Парванэ договорились: каждую неделю, после того как ее мать прочтет новый выпуск, она дает почитать его нам.

Я призналась Парванэ, что братья запрещают мне ходить к ней домой. Она очень удивилась:

– Почему?

– Потому что у тебя брат уже большой.

– Дарьюш? Он на год нас младше. Какой же он большой?

– Как-никак он взрослый, и они считают это неприличным.

Парванэ пожала плечами, но больше не зазывала меня к себе.

Я получила отличные оценки за год, на экзаменах учителя меня хвалили. Но дома никого это не волновало. Мать не вполне понимала, о чем я толкую. Махмуд отрезал:

– И что с того? Ты сделала что-то необыкновенное?

А отец спросил:

– Так почему же ты не лучшая в классе?


С началом лета нам с Парванэ пришлось расстаться. Поначалу она заходила к нам, когда братьев не было дома, мы с ней выходили на крыльцо и болтали. Но матери это не нравилось. Дома, в Куме, она целыми днями сидела с соседками, щелкая арбузные семечки, пока отец не придет с работы. В Тегеране у нее не было ни подруг, ни знакомых, соседки держались высокомерно, несколько раз даже высмеяли нашу мать, и она обиделась. Постепенно она забыла, как сама любила поболтать, и запретила мне зря тратить время с подружками.

Мать не приживалась в Тегеране. Она все твердила: “Этот город не для нас. Все наши друзья и родные остались в Куме. Если уж жена твоего дяди, зазнайка эдакая, ставит себя выше нас, чего и ждать от чужаков?”

Она жаловалась и ныла, пока отец не согласился отправить нас на лето к ее сестре. Я возмутилась:

– Люди проводят лето где попрохладнее, а ты везешь нас обратно в Кум?

Мать рассердилась и сказала:

– Быстро же ты забыла, откуда ты родом. Мы жили в Куме круглый год, и тебя это устраивало. А теперь нашей принцессе дачу подавай? Я год не видела сестру. Я не получала вестей о брате, я не побывала на могилах предков… Пока мы объедем всех родичей и у каждого погостим по неделе, уже и лето закончится.

Махмуд согласился отпустить нас в Кум, но хотел, чтобы мы жили у сестры отца – приедет к нам на выходные и повидается заодно с тетей и с Махбубэ.

– Живите у тети, – настаивал он, – не нужно переходить из дома в дом. Если вы погостите у всех, они все ринутся в Тегеран гостить у нас, и головной боли не будет конца.

(Замечательно! Образец гостеприимства!)

– Вот как! – возмутилась мать. – Значит, если мы будем гостить у твоей тети, и она приедет к нам, все в порядке. Но избави Аллах, чтобы нас проведала бедная моя сестра!

(Дай ему по голове, грубияну, поставь его на место!)


И мы поехали в Кум. Я больше не противилась, поскольку Парванэ все равно уезжала с родными на лето в усадьбу своего деда в Голаб-Дарэ.

В Тегеран мы вернулись к середине августа: у Али оставались хвосты по нескольким предметам, и ему надо было повторно сдавать экзамены. Не знаю, почему мои братья так ленились учиться. Наш бедный отец так мечтал об их прекрасном будущем, видел их врачами и инженерами. Так или иначе, мы вернулись домой заранее, чему я была очень рада – невыносима эта кочевая жизнь, то у тети с материнской стороны, то у дяди с отцовской, то у тети с отцовской стороны, то у брата матери… Особенно тяжело было у той тети, которая сестра матери. У нее не дом, а мечеть. Все время спрашивала, прочли ли мы молитвы, и ворчала, что не так прочли. И хвалилась своей набожностью и родичами своего супруга – все, как на подбор, муллы.


Через пару недель вернулась в Тегеран и Парванэ со своей семьей. Начался школьный год, и я вновь была счастлива и довольна. Приятно было снова увидеть подруг и учителей – теперь-то я не считалась новенькой, как годом раньше, не удивлялась всему подряд, не выдавала себя неуместными замечаниями. Я научилась писать сочинения по литературе. Стала такая же умная, как девочки в Тегеране, и тоже могла выразить собственное мнение. И всем этим я была обязана Парванэ, моей первой и лучшей наставнице. В тот год мне также открылась радость чтения – не учебника, а других книг. Мы передавали из рук в руки романы, вздыхали и проливали слезы над ними, часами их обсуждали. Парванэ обзавелась красивым альбомом – ее кузина аккуратным красивым почерком написала на каждой странице тему, а Парванэ вклеила подходящие по смыслу картинки. Все одноклассницы, родственницы, подруги вписывали в этот альбом ответы. Иные вопросы – “какой твой любимый цвет” или “любимая книга” – были не так уж интересны, но самое главное мы находили на страницах, где спрашивалось, что вы думаете о любви, были ли вы когда-нибудь влюблены и каким вам представляется идеальный супруг. Некоторые девочки писали совершенно откровенно, чего они хотят, и даже не задумывались, каково им придется, если альбом попадет в руки директора.

Я тоже сделала себе альбом, но поэтический – вписывала в него понравившиеся стихи, а рядом или сама рисовала картинку, или вклеивала ту, которую Парванэ вырезала по моей просьбе из какого-нибудь иностранного журнала.


Ясным осенним днем мы с Парванэ возвращались из школы, и она попросила меня зайти вместе с ней в аптеку, чтобы купить пластырь. Аптека была нам по пути из школы. Доктор Атаи, владелец аптеки, был почтенный старый человек, его все уважали. Мы вошли – за прилавком никого не оказалось. Парванэ окликнула доктора и привстала на цыпочки, чтобы заглянуть за прилавок. Там стоял на коленях молодой человек в белом халате, расставлял упаковки с лекарствами на нижних полках. Он поднялся и спросил:

– Чем вам помочь?

Парванэ сказала:

– Мне нужен пластырь.

– Сейчас принесу.

Парванэ ткнула меня локтем в бок и шепнула:

– Кто это? Такой красавчик!

Молодой человек подал Парванэ пластырь, и она присела, чтобы достать деньги из своего ранца. Мне она шепнула:

– Эй! Погляди же на него! Он так красив…

Я поглядела на молодого человека, на миг наши взгляды встретились. Странное это было ощущение, во всем теле: я почувствовала, как запылали щеки, и поскорее уткнулась взглядом в пол. Со мной такое случилось впервые в жизни. Я обернулась к Парванэ и сказала:

– Пойдем отсюда, скорей! – И выскочила из аптеки.

Парванэ выбежала вслед за мной и спросила:

– Да что с тобой такое? Впервые человека увидела?

– Я смутилась, – сказала я.

– Из-за чего?

– Из-за того, как ты обсуждала постороннего мужчину.

– Что в этом такого?

– Что такого? Это не очень-то прилично. Боюсь, он тебя слышал.

– Ничего подобного! Ничего он не слышал. И разве я сказала о нем плохое?

– Сказала, что он красивый и…

– Полно! – сказала Парванэ. – Даже если он меня слышал, то, скорее всего, был польщен. Но, между нами говоря, я присмотрелась повнимательнее и поняла, что не так уж он хорош собой. Надо будет рассказать отцу, что у доктора Атаи появился помощник.

На следующий день мы немного запаздывали в школу, но когда поспешно проходили мимо аптеки, я заметила, что молодой человек смотрит на нас. На обратном пути мы заглянули в магазин сквозь витрину. Он был занят, работал, но мне показалось, он нас видел. С того дня, словно заключив без слов уговор, мы виделись таким образом каждое утро и каждый день. У нас с Парванэ появилась новая увлекательная тема для разговора. Вскоре слух о помощнике аптекаря распространился в школе. Девушки только и говорили, что о красивом молодом человеке, который работает у доктора Атаи, и выдумывали всевозможные предлоги, чтобы наведаться в аптеку и как-то привлечь его внимание.

Мы с Парванэ привыкли видеть этого молодого человека ежедневно, и я могла бы поклясться, что он тоже ждал, когда мы пройдем мимо. Мы поспорили, на какого актера он больше похож, и в конце концов решили, что на Стива Маккуина. Да, так далеко я ушла к тому времени от Кума – я знала уже имена знаменитых иностранных актеров. Однажды я упросила маму сходить со мной в кино, и ей очень понравилось. С того времени мы каждую неделю втайне от Махмуда наведывались в кинотеатр на углу. Там по большей части шли индийские фильмы, на которых мы с мамой ручьем проливали слезы.

Парванэ вскоре разузнала, кто этот помощник аптекаря и откуда. Доктор Атаи дружил с ее отцом и сказал ему: “Саид учится в университете на фармацевта. Хороший мальчик. Он из Резайе”.

С тех пор мы переглядывались уже как знакомые, а Парванэ придумала юноше прозвище: “Хаджи Беспокойный” – дескать, у него такой вид, словно он все время чего-то ждет, беспокоится, ищет кого-то.


То был лучший год в моей жизни. Все складывалось замечательно. Я прилежно училась, мы с Парванэ все больше сближались, пока не сделались единой душой в двух телах. Одно лишь омрачало те ясные и счастливые дни: пугающие разговоры, что я слышала дома все чаще, по мере того как приближался конец учебного года. Я боялась, что на том моя учеба и оборвется.

– Немыслимо, – твердила Парванэ. – Не могут они так поступить с тобой.

– Ты не понимаешь. Им все равно, хорошо я учусь или плохо. Они говорят, после трех лет средней школы девочке дальше учиться незачем.

– После трех лет? – вознегодовала Парванэ. – Да по нынешним временам и школьного аттестата мало. Все мои родственницы обязательно поступают в университет – ну, то есть те, кто справляется со вступительными экзаменами. Ты-то сдашь непременно! Ты умнее моих родственниц.

– Какой уж тут университет! Хоть бы школу дали закончить.

– Значит, борись с ними, не поддавайся!

Подумайте, что она говорила! Парванэ понятия не имела о том, как я живу. С мамой я еще могла поспорить, могла отстоять свое мнение. Но перед братьями я умолкала.

В конце года мы сдали экзамены, и я оказалась второй в классе. Наша учительница литературы очень хорошо ко мне относилась и, когда раздавала нам табели, сказала:

– Молодчина! Ты очень способная девочка. Какой главный предмет ты выберешь?

– Я бы хотела заниматься литературой, – призналась я.

– Замечательно! Я как раз это и хотела тебе предложить.

– Но я не смогу. Моя семья против. Они считают, что для девочки достаточно и трех лет в средней школе.

Госпожа Бахрами нахмурилась, покачала головой и ушла в учительскую. Оттуда она вернулась вместе с директрисой. Директриса взяла мой табель и сказала:

– Садеги, скажи отцу, чтобы он завтра зашел в школу. Я хочу с ним поговорить. И скажи ему, что, пока он не придет, я не отдам твой табель. Не забудь!

Вечером я сказала отцу, что его вызывает директор школы. Он удивился и спросил:

– Что ты натворила?

– Ничего, клянусь!

Он обернулся к матери и сказал:

– Женщина, сходи в школу и узнай, чего они хотят.

– Нет, отец, так не годится, – вмешалась я. – Они сказали, чтобы пришел именно ты.

– Как это так? Чтобы я зашел в школу, где учатся девочки?

– Почему бы и нет? Все отцы приходят. Она сказала, пока ты не придешь, мне не отдадут табель.

Отец свел брови и сильно нахмурился. Я налила ему чай и попыталась приласкаться:

– Отец, не болит ли у тебя голова? Может быть, тебе таблеток принести? – Я подоткнула ему за спину подушку и подала стакан воды, и в конце концов он согласился наутро пойти со мной в школу.

Когда мы вошли в кабинет директрисы, она встала из-за стола, тепло приветствовала отца и усадила его рядом с собой.

– Поздравляю вас с такой дочерью, – сказала она. – Девочка очень способная, прекрасно учится и к тому же хорошо воспитана.

Стоя у двери, я опустила глаза, но невольно улыбнулась. Директриса обернулась ко мне и сказала:

– Дорогая Масумэ, подожди, пожалуйста, за дверью. Я хочу поговорить с господином Садеги.

Не знаю, как она с ним говорила, но отец вышел, весь раскрасневшийся, глаза его искрились, на меня он поглядел с гордостью и любовью и сказал:

– Пойдем прямо сейчас в канцелярию и запишем тебя на следующий год. Некогда мне по два раза в школу ходить.

Я чуть в обморок не упала от радости. Шла следом за отцом и повторяла:

– Спасибо, отец! Я тебя так люблю! Я буду лучшей в классе, обещаю! Все буду делать, как ты велишь. Да позволит мне Аллах стать жертвой за тебя!

Он рассмеялся и сказал:

– Довольно! Жаль, что твоим ленивым братьям не досталось ни капельки такого прилежания!

Парванэ ждала нас у дверей школы. Она так волновалась, что почти не уснула той ночью. Жестами, знаками она спросила меня, что произошло. Я состроила грустную мину, покачала головой, пожала плечами. Слезы у нее уже были наготове – так и хлынули. Я подбежала к подруге, обняла ее и сказала:

– Нет-нет! Я пошутила. Все в порядке. Меня записали на следующий год.

Мы выскочили в школьный двор, прыгали, смеялись, как безумные, утирая друг другу слезы.


Братья расшумелись, узнав, какое отец принял решение, но он твердо стоял на своем:

– Директриса сказала, девочка очень талантливая и может стать большим человеком.

А у меня голова кругом шла от счастья, и я не обращала внимания на их слова и на злобные взгляды Ахмада.

Настало лето, и хотя это означало, что мы с Парванэ вновь разлучимся, я не грустила в ожидании следующего школьного года, когда мы опять будем вместе. На этот раз мы провели в Куме всего несколько дней, а потом Парванэ чуть ли не каждую неделю находила предлог, чтобы вместе с отцом приехать в Тегеран и повидать меня. Она звала меня хоть ненадолго в Голаб-Дарэ, и я рада была бы поехать, но знала, что братья ни за что не позволят, и даже не заговаривала об этом. Парванэ думала, что ее отец мог бы поговорить с моим отцом и убедить его отпустить меня, но я не хотела его просить – я знала, отцу будет трудно отказать господину Ахмади, но спорить и ссориться с моими братьями ему тоже было бы нелегко. Я предпочла угодить матери и записаться на курсы шитья: пусть у меня будет хотя бы один навык, обязательный для женщины, а то с чем же отдавать меня к мужу в дом.

Школа рукоделия оказалась по соседству с аптекой. Саид быстро запомнил мое новое расписание и каким-то образом всякий раз, как я через день проходила мимо аптеки, заранее ждал у двери. Уже за квартал от аптеки сердце начинало громко стучать, дыхание становилось чаще. Я старалась не смотреть в сторону аптеки, а главное, не краснеть, но это было выше моих сил. Всякий раз, когда мы встречались взглядами, я заливалась краской до ушей. Было так неловко! А он смущенно, с пылким взором украдкой кивал мне, приветствуя.

Однажды я завернула за угол – и чуть не столкнулась с ним. От неожиданности я выронила портновский метр. Молодой человек нагнулся, поднял и, потупившись, сказал:

– Простите, что напугал вас.

Я буркнула:

– Нет! – выхватила метр и помчалась прочь. Я долго еще была сама не своя. Каждый раз, как припоминала этот миг, краснела, и сердце так сладко замирало. Я была уверена – хотя сама не знала отчего, – что он чувствует то же самое.


Поднялся осенний ветер, настали первые дни сентября, закончились долгие каникулы, и мы с Парванэ вернулись в школу. Сколько всего мы спешили рассказать друг другу! Поделиться всем, что случилось за лето, всем, что мы делали и даже что думали. Но в итоге любой разговор приводил нас к Саиду.

– Скажи правду, – подначивала меня Парванэ, – часто ты ходила в аптеку, пока меня тут не было?

– Ни разу, клянусь, – отвечала я. – Мне было слишком неловко.

– Почему же? Он ведь не знает, что мы думаем, о чем говорим!

– А вдруг!

– Каким образом? Разве он что-то тебе сказал? С чего ты взяла?

– Нет, мне просто так кажется.

– Притворимся, будто знать ничего не знаем, просто зашли что-то купить.

Но, по правде говоря, что-то успело измениться. Наши встречи с Саидом сделались другими по тону, по смыслу, это уже было нечто серьезное. Я ощущала в сердце глубокую, хотя и не высказанную, связь с Саидом, и нелегко было прятать эту тайну от Парванэ. Мы не проучились и недели, когда она уже изобрела предлог для посещения аптеки и меня тоже повела. Мне чудилось, будто целый город знает, что творится в моем сердце, будто все глаз с меня не сводят.

Когда мы вошли и Саид увидел нас, он так и замер, не мог стронуться с места. Парванэ попросила у него аспирин – несколько раз, – а он словно ничего и не слышал. Наконец вышел доктор Атаи, поздоровался с Парванэ, спросил, как поживает ее отец. А Саиду сказал:

– Что ты стоишь, как оглушенный? Подай молодой госпоже упаковку аспирина.

Так все и раскрылось, и когда мы вышли, Парванэ спросила:

– Ты видела, как он на тебя смотрел?

Я промолчала. Она обернулась, поглядела мне в глаза:

– Почему ты так побледнела? Того гляди в обморок упадешь!

– Я? Нет-нет, все хорошо.

Но голос мой дрогнул. Несколько минут мы прошли, не разговаривая. Парванэ что-то обдумывала.

– Что такое, Парванэ? Ты в порядке?

И она взорвалась, как праздничная петарда. Громче обычного она крикнула мне:

– Ты подлая! Ты хитрая, а я оказалась дурой. Почему ты мне ничего не сказала?

– О чем не сказала? Говорить-то не о чем.

– Как же! Вы двое – между вами что-то происходит. Этого разве что слепой не заметит. Скажи правду: как далеко вы зашли?

– Как ты можешь?

– Прекрати! Не прикидывайся тихой мышкой! Ты на все способна! Обвязываешь голову платком, а сама завела интрижку! Обдурила меня! Я-то думала, он каждый день меня поджидает! Коварная! Теперь я понимаю, почему советуют остерегаться людей из Кума. Ты даже мне, лучшей подруге, ничего не сказала. Я тебе все рассказываю, тем более важные вещи.

В горле у меня застрял ком. Я схватила Парванэ за руку и слезно ее просила:

– Поклянись, пожалуйста, поклянись, что никому не скажешь. И не разговаривай так громко на улице, это неприлично. Тише, люди услышат. Я поклянусь жизнью отца. На Коране поклянусь: ничего между нами нет.

Но Парванэ неслась, словно разбушевавшаяся река, и с каждой минутой гнев ее возрастал:

– Ты предательница. Ты написала в моем альбоме, что о таком и не думаешь, что тебе важна только учеба, а мужчины – ни в коем случае, они плохие, о таких вещах говорить нельзя, это грех…

– Умоляю тебя, остановись! На Коране поклянусь: ничего между нами нет!

Мы были уже возле ее дома. Я не выдержала, заплакала. Мои слезы утихомирили Парванэ, их влага загасила пламя ее гнева. Она сказала мне, уже помягче:

– Что же ты плачешь? Да еще на улице! Я обиделась, потому что ты скрывала это от меня! Зачем? Я же тебе все рассказываю.

Я поклялась, что она моя лучшая подруга, у меня нет и не будет тайн от нее.


Мы с Парванэ вместе проходили через все стадии моей влюбленности. Она так же переживала, как я, и все время спрашивала: “А что ты сейчас чувствуешь?” Увидев, что я задумалась, она говорила: “Скажи мне, о чем ты думаешь?” И я рассказывала ей свои фантазии и тревоги, на что я надеялась, чего страшилась в будущем, в особенности как я боялась, что меня выдадут насильно замуж за другого. Парванэ закрывала глаза и восклицала: “О, как поэтично! Так вот что такое любовь! Но я не так чувствительна, как ты. Иногда то, что говорят и делают влюбленные, кажется мне смешным. И я никогда не краснею. Как же я пойму, что влюблена, когда настанет мой черед?”


Прекрасные, живые осенние дни пролетели быстро и унеслись вместе с ветром. Мы с Саидом так и не обменялись ни словом. Но теперь, когда мы с Парванэ проходили мимо аптеки, он всякий раз почти беззвучно шептал: “Привет!”, и сердце в моей груди срывалось и падало, как спелый плод в корзину.

Каждый день Парванэ узнавала о Саиде что-то новое. Он приехал из Резайе, там оставались его мать и сестры. Он из почтенной семьи, фамилия – Зарейи, отец умер несколько лет назад. Юноша учится на третьем курсе университета, изучает фармакологию, он очень умен и прилежен, доктор Атаи во всем на него полагался и был им доволен. Все, что рассказывала Парванэ, словно печатью скрепляло мою чистую и невинную любовь. Мне казалось, я знаю этого юношу всю мою прежнюю жизнь и всю будущую жизнь проведу только с ним одним.

Раз или два в неделю Парванэ изобретала предлог, чтобы зайти вместе со мной в аптеку. Мы тайно обменивались взглядами. Его руки дрожали, мои щеки заливались густым румянцем. Парванэ пристально следила за каждым нашим движением. Однажды она заметила:

– Всегда удивлялась, как это люди “пожирают друг друга глазами”. Теперь вижу как!

– Парванэ! Как можно такое говорить?

– А что? Разве неправда?


По утрам я тщательно расчесывала волосы и старалась повязать платок так, чтобы челка лежала аккуратно, а снизу из-под платка виднелись концы моих длинных волос. Я все пыталась завить волосы, но они не поддавались, а однажды Парванэ сказала:

– Дурочка! У тебя прекрасные волосы. Прямые волосы сейчас в моде. Разве ты не знаешь, что девочки у нас в школе гладят волосы утюгом, чтобы их распрямить?

Я постоянно стирала и наглаживала форму и просила мать купить материю и заказать мне школьное платье у портнихи – мама шила мне сама бесформенные, обвисшие платья, я же на курсах кройки и шитья только и выучилась находить недостатки в материнском рукоделии. В итоге госпожа Парвин сшила мне красивую форму, и я тайком попросила ее чуть-чуть укоротить юбку – все равно она оказалась самой длинной в школе. Я скопила карманные деньги и вместе с Парванэ пошла в магазин и купила платок на голову, зеленый, как листья в лесу. Парванэ сказала:

– Тебе идет. Глаза кажутся еще зеленее.


Зима выдалась холодная. Снег не успевал таять – тут же выпадал свежий. Утром все схватывалось изморозью, нужно было внимательно смотреть под ноги, переходя улицу. Каждый день кто-нибудь падал и расшибался, настал и мой черед. Недалеко от дома Парванэ я поскользнулась на льду и упала. Попыталась встать – но лодыжку пронзила боль. Как только пыталась опереться на эту ногу, боль отдавала от стопы прямо в живот, и я снова падала. В этот момент Парванэ вышла из своего дома, появился и Али, спешивший в школу, и они помогли мне подняться и отвели меня домой. Мать перебинтовала мне лодыжку, но к середине дня боль усилилась, и нога сильно распухла. Вернулись домой наши мужчины, у каждого имелось на этот счет свое мнение. Ахмад сказал:

– Не обращайте внимания… все с ней в порядке. Если б она сидела дома, как послушная девочка, и не выходила на улицу в такой мороз, с ней бы не приключилась беда. – И он ушел выпивать.

Отец сказал:

– Отвезем ее в больницу.

– Погодите, – сказал Махмуд, – господин Эсмаил умеет скреплять сломанные кости. Он живет на углу Шемиран. Сейчас я за ним схожу. Если он скажет, что нога сломана, тогда отвезем сестру в больницу.

Господин Эсмаил, ровесник нашего отца, славился умением вправлять вывихи и лечить переломы. В ту зиму у него было много работы. Он осмотрел мою ногу и сказал, что кость я не сломала, только растянула мышцу. Поставив ногу в таз с горячей водой, он принялся массировать стопу и о чем-то беседовал со мной, и только я хотела ответить, как он вдруг резко повернул стопу. Я вскрикнула от боли и лишилась чувств. Когда очнулась, увидела, что он растирает лодыжку смесью желтка, куркумы и тысячи разных масел. Потом лекарь забинтовал мне ногу и велел две недели беречь ее и не наступать.

Вот беда! Я заплакала:

– Но мне нужно в школу! Скоро уже начнутся экзамены за второй триместр.

До экзаменов, конечно, оставалось еще полтора месяца, и не по этой причине я плакала.

Первые несколько дней я и правда не вставала. Лежала на корси и думала о Саиде. По утрам, когда мои подруги сидели в школе, я закидывала руки за голову, бледное зимнее солнце слабо грело мои щеки, а я тонула в сладостных снах, устремляясь в город моей мечты, в то блаженное будущее, где мы с Саидом…

Только госпожа Парвин донимала меня по утрам. Вечно изобретала предлоги, чтобы навестить матушку. Мне соседка не нравилась, заслышав ее голос, я притворялась спящей. Не знаю, как это наша мать, которая все время рассуждала о вере и приличиях, сдружилась с женщиной, известной всему нашему кварталу – как раз тем, что ходила она не самой узкой и прямой дорожкой, – и как это мать не почуяла, что на самом деле госпожа Парвин интересуется исключительно Ахмадом. Днем, когда Фаати и Али возвращались из школы, кончалась и тишина в доме. Али ничья помощь не требовалась, он способен был в одиночку перевернуть весь квартал. Мой младший брат сделался дерзким и непослушным. Примером для подражания он выбрал Ахмада и обращался со мной почти так же грубо, как Ахмад, особенно в эти дни, когда я не ходила в школу. Мама заботилась обо мне, отец тревожился о моем здоровье, и Али ревновал. Как будто я присвоила что-то, по праву принадлежавшее ему одному. Он запрыгивал на корси, дразнил и мучил Фаати, расшвыривал мои книги и как будто случайно бил меня по больной ноге, так что я кричала от боли. Я со слезами умоляла мать перенести мою постель наверх, в гостиную, чтобы спокойно учиться подальше от Али.

– Но как же ты будешь спускаться и подниматься по лестнице? – возражала она. – И наверху холодно, большой обогреватель сломался.

– Достаточно и маленького.

В конце концов мать уступила, и я перебралась наверх. Наконец-то меня оставили в покое. Я училась, мечтала, писала в свой альбом стихи. Фантазии уносили меня в дальние страны, я записывала имя Саида в свою тетрадь особым, изобретенным мной шифром: я выяснила, как пишется его имя по-арабски, и производила от этого корня все примеры и грамматические формы, которые требовалось использовать в упражнениях: Саад, Саид, Саадат.


Однажды меня навестила Парванэ. При матушке мы говорили только о школе и об экзаменах, которые должны были начаться пятого марта, но как только мать вышла, Парванэ сказала мне:

– Ты себе не представляешь, что происходит.

Я поняла: она принесла мне вести о Саиде. Привскочив от волнения в постели, я взмолилась:

– Расскажи мне, как он? Скорее, пока никто не вошел.

– Хаджи Беспокойный стал еще более беспокойным. Каждый день торчал перед аптекой, глядя по сторонам, а когда убеждался, что я снова иду одна, лицо его темнело, он горестно возвращался в аптеку и закрывал за собой дверь. Сегодня он собрался с духом и шагнул мне навстречу. Краснел, бледнел, потом пробормотал приветствие и, наконец, выдавил из себя: “Ваша подруга уже несколько дней не ходит в школу. Я очень о ней тревожусь. Здорова ли она?” Я решила помучить его и спросила: “Какая подруга?” Он с удивлением посмотрел на меня и ответил: “Та молодая госпожа, с которой вы всегда ходите вместе. Она живет на улице Голшан”. Значит, он даже знает твой дом! Вот хитрец – наверное, проследил за нами. Тогда я сказала: “А, Масумэ Садеги. Бедняжка упала и растянула лодыжку и теперь две недели не будет ходить в школу”. Он побледнел, сказал, что это ужасно, и с тем повернулся ко мне спиной и ушел. Я хотела окликнуть его и сказать, что так себя не ведут, но он и сам, сделав шаг-другой, сообразил, как нелюбезно со мной обошелся, вернулся и сказал: “Передайте ей, пожалуйста, привет от меня”. Затем он попрощался со мной уже как нормальный человек и ушел.

Дрожь моего сердца сказалась в голосе:

– Боже! – в страхе воскликнула я. – Ты назвала ему мое имя?

– Что ты как маленькая! – усмехнулась Парванэ. – В этом нет ничего страшного. К тому же он и так знал твое имя или, по крайней мере, фамилию. Наверное, уже и про твоих предков все выяснил. Влюблен по уши. Должно быть, скоро он явится просить твоей руки.

У меня голова кругом пошла. Я болтала, сама не помню что, и когда мама зашла с подносом чая, она удивленно глянула на меня и спросила:

– Что случилось? Ты так весела!

– Ничего не случилось, – с трудом пробормотала я.

Парванэ поспешила вмешаться:

– Нам раздали сегодня последние контрольные работы, у Масумэ самый высокий балл! – И подмигнула мне.

– Что толку? Для девушки оценки ничего не значат, – вздохнула мать. – Только зря время тратит. Скоро она поселится в доме своего мужа и будет стирать пеленки.

– Нет, матушка, я не собираюсь в скором времени замуж. Сначала я должна получить аттестат.

Проказница Парванэ сказала:

– А потом ее будут звать “госпожа доктор”.

Я сердито глянула на подругу.

– Неужели? – переспросила мать. – Она задумала учиться дальше? С каждым классом эта девчонка становится все самоувереннее. Отец избаловал ее: носится с ней, как будто она что-то из себя представляет.

И мать, бубня себе под нос, вышла, а мы с Парванэ расхохотались.

– Слава Аллаху, матушка в этом не разбирается, а то бы удивилась, как можно сделаться врачом, когда главным предметом выбрала литературу?

Парванэ утерла слезы, выступившие на ее глазах от смеха, и сказала:

– Глупышка, я же не говорила, что ты станешь доктором. Я сказала – “госпожа доктор”, а для этого достаточно выйти замуж за “господина доктора”.


В те светлые, славные дни для смеха не требовалось особой причины. Я была так счастлива, что и боли в ноге больше не чувствовала. Парванэ ушла, а я откинулась на подушку и подумала: “Он беспокоится, он скучает по мне, как прекрасно!” Даже крики Ахмада, бранившего мать за то, что она впустила Парванэ, нисколько меня не тревожили. Конечно же, Али, прирожденный шпион, обо всем донес брату, но мне-то какая забота!

С утра я, прыгая на одной ноге, прибиралась в комнате. Потом, цепляясь одной рукой за перила, а другой, опираясь на бабушкину трость, сползала по лестнице на первый этаж, умывалась и завтракала. Потом так же медленно забиралась обратно на второй этаж, Мама ворчала без умолку: я подхвачу пневмонию или свалюсь с лестницы вниз головой, но я и слушать не слушала. Маленький керосиновый обогреватель вполне меня устраивал, я бы не променяла свою укромную комнатку на целый мир, и внутри у меня разгорался такой жар, что никакой холод не был страшен.

Два дня спустя Парванэ снова пришла меня проведать. Я услышала ее голос у двери и выглянула в окно. Матушка приветствовала мою подругу отнюдь не сердечно, но Парванэ, как будто не замечая ее тона, сказала:

– Я принесла Масумэ расписание экзаменов.

И проскочила наверх, вбежала в гостиную, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, жадно хватая губами воздух. Лицо ее сильно раскраснелось – то ли от холода, то ли от волнения. Не сводя глаз с Парванэ, я вернулась от окна к постели. Задать вопрос я не решалась.

Наконец Парванэ заговорила:

– Хитрюга! Лежишь себе в постели, а я из-за тебя нажила неприятности.

– Как это?

– Погоди, отдышусь. Я сюда опрометью бежала от самой аптеки.

– Зачем? Что случилось? Скажи наконец!

– Я гуляла с Мариам. Мы подошли к аптеке, Саид стоял у двери. Он закивал нам, подавая знак. Ты же знаешь, какая Мариам сообразительная. Она сказала: “Красавчик подает тебе знак”. Я сказала: “Да нет же! С чего бы вдруг?” и, не глядя на него, пошла дальше. Но он побежал за нами и сказал: “Простите, госпожа Ахмади, не могли бы вы зайти на минуту в аптеку? Будьте так добры: мне нужно с вами поговорить”. Хаджи Беспокойный раскраснелся, что твоя свекла. Я очень волновалась, не знала, как избавиться от проныры Мариам. Попробовала выкрутиться: “Да, конечно, я же забыла взять лекарства для отца. Они уже готовы?” А этот глупец остановился и вытаращился на меня. Я не стала ждать, пока он соберется с мыслями: извинилась перед Мариам, сказала, что надо взять лекарства для отца. На том распрощалась: завтра в школе увидимся. Но нет, Проныра такую возможность не упустит. Она сказала, что никуда не спешит, заглянет в аптеку вместе со мной. Без толку было твердить ей, что я сама управлюсь – это лишь разжигало ее подозрения. Наконец Мариам спохватилась, что ей тоже надо купить в аптеке то и се, и пошла со мной. Хорошо хоть наш Хаджи Беспокойный сообразил: вложил в пакет упаковку таблеток и конверт и сказал, что это рецепт и чтобы я непременно передала его отцу. Я быстренько убрала пакет в свой портфель, пока Мариам его не выхватила – клянусь, она и на такое способна. Шпионка, ябеда длинноносая! А в школе и без того все сплетничают о Саиде. Многие девочки по дороге в школу проходят мимо аптеки, и каждая уверена, что он ждет именно ее. Увидишь, какие завтра пойдут слухи! В общем, Мариам застряла в аптеке – зубную пасту выбирала, – а я прямиком помчалась к тебе.

– Это ужасно! – сказала я. – Теперь она заподозрит…

– Полно! Она и так уже догадалась, что дело нечисто: глупый Саид отдал мне “рецепт” в запечатанном конверте. Где это видано, чтобы рецепты вкладывали в конверт? Мариам не дурочка: так и впилась глазами. Я испугалась и убежала.

Несколько мгновений я лежала неподвижно, словно труп. В голове у меня все смешалось. Потом я вспомнила: письмо! – и подскочила.

– Дай мне письмо! – потребовала я. – Но сперва выгляни, проверь, нет ли там кого, а потом закрой дверь поплотнее.

Дрожащими руками я взяла из рук Парванэ конверт. На нем ничего не было надписано, вскрыть конверт у меня не хватало духу. О чем он мог написать? Мы ни разу не обменялись ни словом, кроме еле слышного приветствия. Парванэ волновалась не меньше меня. И тут вошла матушка. Я поскорее сунула конверт под одеяло, мы с Парванэ выпрямились и уставились на мою мать.

– Что тут происходит? – подозрительно поинтересовалась она.

– Ничего! – пробормотала я.

Но матушка смотрела на меня с недоверием. И снова меня выручила Парванэ.

– Ничего особенного! – сказала она. – Ваша дочка такая чувствительная! Из-за любой ерунды расстраивается. – И, обернувшись ко мне, продолжала: – Ну что тут страшного, что по английскому у тебя не лучшие оценки? Делов-то! Твоя мама не такая, как моя. Она из-за таких пустяков тебя ругать не будет. – Затем снова обернулась к моей маме: – Ведь правда же, госпожа Садеги? Вы не будете ее ругать?

Матушка с удивлением покосилась на Парванэ, поджала губы, подумала и сказала:

– Что тут говорить! Плохая оценка – и в самом деле не беда! По мне, лучше бы ты вовсе провалилась в школе: тогда бы ты вернулась на курсы шитья, а они куда важнее для девочки.

И она поставила перед Парванэ поднос с чаем и удалилась.

С минуту мы молча смотрели друг на друга – и расхохотались.

– Подруга! – сказала мне Парванэ. – Что ж ты такая глупенькая? По тебе сразу видно: ты что-то затеяла. Осторожнее, а то мы влипнем!

Меня уже подташнивало от возбуждения, от тревоги. Я аккуратно вскрыла конверт, стараясь его не повредить. Сердце так и бухало, словно молот по наковальне.

– Ну же! – нетерпеливо понукала меня Парванэ. – Что там?

Я развернула листок. Написанные красивым почерком строчки заплясали у меня перед глазами. Голова кружилась. Мы вместе с Парванэ торопливо прочли письмо – всего-то несколько строк. Потом переглянулись и в один голос спросили:

– Ты прочла? Что тут написано?

И принялись читать снова, чуть медленнее. Сначала стоял стих:

Пусть твое тело не знает прикосновения врача,
Да пребудет невредима твоя нежная жизнь.

А затем – приветствия, вопросы о моем самочувствии, пожелания скорейшего выздоровления.

Какое любезное послание, какое изысканное! И по стилю, и по почерку видно образованного человека. Парванэ не могла задерживаться, ведь она не предупредила мать, что зайдет ко мне. Да и я почти не обращала на нее внимания. Я как будто перенеслась в иной мир. Покинула свое тело. Свободным духом парила в воздухе. Я даже видела сверху саму себя, как я лежу в постели, глаза широко открыты, на губах улыбка, заветное письмо прижато к груди. Впервые в жизни я перестала жалеть о том, что умерла не я, а Зари. Жизнь, оказывается, прекрасна! Я готова была обнять и расцеловать весь мир.

День пролетел в восторгах, в фантазиях – я и не заметила как. Что ели на обед? Кто к нам заходил? О чем говорили? Ночью я включила свет и принялась перечитывать письмо – раз за разом. А потом снова прижала его к груди и сладко спала до утра. Что-то подсказывало мне: такое бывает только раз в жизни, в шестнадцать лет.


На следующий день я нетерпеливо поджидала Парванэ. Села под окном и глядела во двор. Мама то и дело пробегала в кухню и обратно, снизу она заметила меня и окликнула:

– Тебе что-нибудь нужно?

Я открыла окно и ответила:

– Нет, ничего… Просто гляжу на улицу со скуки.

Несколько минут спустя послышался звонок в дверь. Мать, ворча, пошла открывать. При виде Парванэ она многозначительно глянула на меня: вот, мол, кого ты высматривала!

Парванэ взбежала по лестницу, бросила портфель посреди комнаты, на ходу попыталась разуться, одной ногой сдергивая ботинок с другой.

– Входи же… Что ты делаешь?

– Уж эти мне ботинки со шкурками!

Кое-как содрала с себя обувь, прошла в комнату и села.

– Дай мне почитать письмо, – сказала она. – Я не все запомнила.

Я протянула ей книгу, в которую заложила листок, и спросила:

– А сегодня… сегодня ты его видела?

Парванэ рассмеялась:

– Он первым меня высмотрел. Стоял на ступеньках аптеки и вертел головой по сторонам – весь город, наверное, сообразил, что Саид кого-то ждет. Я подошла, он приветствовал меня и даже не покраснел. Он спросил: “Как она? Вы передали ей письмо?” Я сказала: “Да, ей лучше, она передает привет”. Он вздохнул с облегчением и сказал, что боялся тебя обидеть. Поколебавшись, все же спросил: “А она мне не отписала?” Я сказала, что не знаю, что успела только отдать тебе письмо и тут же ушла. Как ты поступишь? Он будет ждать ответа.

– Ты думаешь, я должна ему написать? – испугалась я. – Нет, это же неприлично. Если я напишу, он сочтет меня нахалкой.

И тут вошла матушка и с порога сказала:

– А ты и есть нахалка.

Сердце у меня упало. Я не знала, какую часть разговора матушка успела послушать. Я оглянулась на Парванэ – та тоже замерла в испуге. Мать поставила перед нами блюдо с фруктами и уселась.

– Хорошо, что ты наконец это поняла, – сказала она.

Парванэ уже опомнилась и возразила:

– Нет, это вовсе не нахальство.

– Что не нахальство?

– Я сказала моей матери, что Масумэ просила меня приходить к ней каждый день учить уроки. А Масумэ боится, что моя мать сочтет ее за нахалку.

Матушка покачала головой и настороженно оглядела нас обеих. Затем она медленно поднялась, вышла и затворила за собой дверь. Знаком я велела Парванэ соблюдать осторожность: я была уверена, что мать притаилась за дверью и подслушивает. Мы принялись громко обсуждать школу, уроки, насколько я отстала от класса. Потом Парванэ принялась читать текст из учебника арабского. Матушке нравилось, когда читали по-арабски, она воображала, будто это Коран. Несколько минут спустя мы услышали ее шаги на лестнице.

– Все, ушла, – шепнула мне Парванэ. – Скорее решайся, как ты поступишь.

– Я не знаю!

– Нужно либо написать ему, либо поговорить. Не можете же вы всю жизнь обмениваться знаками! Надо выяснить, что у него на уме. Он хочет жениться или как? Может быть, он задумал обмануть нас и завести в беду?

Вот оно как. Мы с Парванэ слились в одно – она говорила разом о нас обеих.

– Не могу! – в ужасе повторяла я. – Не знаю, что писать. Напиши ты.

– Я? Как это я напишу? Ты-то умеешь сочинять, ты знаешь множество стихов.

– Напиши, что на ум придет. И я тоже. А потом сложим вместе – глядишь, и получится письмо.

Во второй половине дня мои мечты были прерваны воплями Ахмада. Он бушевал во дворе:

– Это невоспитанная девица является сюда каждый день! С какой стати? Говорю тебе, не нравится мне она – ее вид, ее манеры! Почему она все время толчется здесь? Что ей нужно?

– Ничего, сын мой, – отвечала матушка. – Из-за чего ты так расстраиваешься? Она заходит передать Масумэ школьное задание и надолго не задерживается.

– Как же, не задерживается! Еще раз замечу ее здесь – пинками выгоню.

Мне хотелось придушить Али, задать ему трепку. Это он, паршивец, шпионил за нами, доносил Ахмаду. Я пыталась себя уговорить, что Ахмад не может ничего сделать Парванэ, и все же решила предупредить подругу и попросить ее приходить, когда Али не будет дома.

Весь вечер и всю ночь я писала и тут же зачеркивала строки. Я и раньше писала Саиду, но только шифром, и это все было слишком горячо, слишком откровенно – не для настоящего письма. Изобрести тайнопись меня побудила нужда: в нашем доме не было укромного места, никто не был избавлен от догляда, и у меня даже собственного ящика не имелось. А не писать я не могла, не могла остановиться, изливая на бумагу свои чувства и мечты. Только так удавалось привести мысли в порядок и понять, к чему же я стремлюсь. Но даже после такой подготовки я не знала, как написать Саиду. Не знала даже, как к нему обращаться. “Уважаемый господин”? Чересчур официально. “Дорогой друг”? Нет, так неприлично. Назвать по имени – и вовсе никуда не годится. Наступил четверг, Парванэ снова зашла ко мне после школы, а я еще и словечка набело не написала. Подруга явилась еще более взволнованная, чем в прошлый и позапрошлый раз, она даже не погладила Фаати по голове, когда сестренка открыла ей дверь. Опрометью взбежала по лестнице, бросила портфель на пол, села прямо у двери и заговорила, одновременно стаскивая с себя ботинки:

– Я сейчас шла из школы, а он окликнул меня и сказал: “Госпожа Ахмади, лекарство для вашего отца готово”. Бедный папа, какую же болезнь он ему выдумал, если от нее все время нужны таблетки! К счастью, проныры Мариам на этот раз со мной не было. Я вошла в аптеку, и он вручил мне пакет. Скорее загляни в мой портфель. Пакет лежит сверху.

Сердце чуть из груди не выпрыгнуло. Я села на пол и поспешно расстегнула ее портфель. Наверху – маленький сверток в белой бумаге. Я сорвала бумагу. Внутри – тонкая книга стихов, а между страниц заложен конверт. Меня прошиб пот. Я взяла письмо и прислонилась к стене. Не упасть бы в обморок. Парванэ, избавившаяся наконец от обуви, придвинулась ко мне и шепнула:

– Только не грохнись! Сперва прочти, потом можешь отключаться.

Тут вошла Фаати, обняла меня и сказала:

– Матушка спрашивает, хочет ли Парванэ-ханум чаю.

– Нет! Нет! – ответила Парванэ. – Большое спасибо, мне скоро уходить.

Она оттащила от меня сестренку и расцеловала ее:

– Ступай, передай матушке от нас спасибо. Какая хорошая девочка!

Но Фаати снова приникла ко мне. Тут я догадалась, что матушка велела ей оставаться в гостиной. Парванэ отыскала у себя в кармане конфету, вручила ее Фаати и сказала:

– Будь же умницей, спустись и скажи матушке, что чаю не надо, иначе она поднимется сюда с подносом, а потом у нее будут болеть ноги.

Как только Фаати вышла за дверь, Парванэ вырвала у меня письмо и, примолвив: “Скорее, а то еще кто-нибудь явится”, вскрыла конверт и начала читать:

– “Почтенная юная госпожа…”

Мы переглянулись и захохотали.

– До чего ж смешно! – восклицала Парванэ. – Кто же так пишет: “Почтенная юная госпожа”?

– Наверное, он знал, как обратиться ко мне, чтобы не вышло фамильярно. По правде говоря, и я зашла в тупик: не знаю, как начать письмо.

– Погоди, ты сначала дочитай.

Я еще не осмеливаюсь запечатлеть ваше имя на бумаге, хотя в сердце своем громко повторяю его по тысяче раз на дню. Как подходит вам это имя! И как отрадно видеть свидетельство невинности в ваших очах. Я пристрастился видеть вас ежедневно – до такой степени, что, когда лишаюсь этого благословения, не ведаю, как распорядиться своей жизнью.
Сердце мое
Зеркало, отуманенное скорбью
Очисти его
Своею улыбкой.
Не видя вас, я растерян и не ведаю, где нахожусь. Пошлите мне в моем одиночестве слово, весточку, чтобы я вновь обрел себя. Всей душой молюсь о том, чтобы к вам вернулось здоровье. Бога ради, берегите себя.
Саид

Мы с Парванэ, опьяненные красотой этого письма, погрузились в мечты и ничего не замечали вокруг, но тут к нам вошел Али. Я только успела сунуть себе под ноги книгу вместе с письмом. Злобно глянув на нас, он спросил грубым голосом:

– Матушка хочет знать, останется ли госпожа Парванэ на обед.

– Нет-нет, большое спасибо, – сказала Парванэ. – Я уже ухожу.

– Очень хорошо, – проворчал Али, – а мы проголодались.

И с тем вышел.

Я рассердилась на Али и была смущена и не знала, что сказать Парванэ. Она видела, как моя семья относится к ней, и сказала сама:

– Я слишком зачастила сюда, наверное, надоела им. Когда ты вернешься в школу? Ты уже десять дней лежишь в постели – не довольно ли?

– Я тут с ума схожу. Так скучно, так устала. Наверное, в субботу приду.

– Сможешь? Тебе уже разрешили?

– Мне гораздо лучше. До субботы буду делать зарядку.

– Там нам будет гораздо свободнее. Клянусь, я боюсь лишний раз показаться на глаза твоей матери. Зайду за тобой в субботу утром ровно в полвосьмого.

Она расцеловала меня в обе щеки и сбежала вниз по лестнице, не потрудившись завязать шнурки. Я слышала, как во дворе она сказала матушке:

– Простите за беспокойство, но я должна была зайти. В субботу у нас важная контрольная, я предупредила Масумэ, чтобы она успела подготовиться. К счастью, нога у нее, кажется, почти зажила. Я зайду за ней в субботу пораньше, и мы пойдем в школу вместе, не торопясь.

– Не стоит, – сказала матушка. – Ей еще нельзя будет выходить в субботу.

– А как же контрольная? – настаивала Парванэ.

– Контрольная и контрольная. Ничего особенного. Али говорит, до экзаменов еще целый месяц.

Я распахнула окно и крикнула:

– Нет, матушка, мне обязательно нужно пойти в школу. Это подготовительная контрольная. Баллы за нее складываются с оценкой за экзамен.

Матушка сердито повернулась ко мне спиной и скрылась в кухне. Парванэ глянула на меня, подмигнула и ушла.

Я тут же занялась ногой. Когда становилось слишком больно, я ложилась и поднимала ногу повыше. Я втирала в лодыжку не один желток, а сразу два и двойное количество масел. А в промежутках между лечением и упражнениями я все время перечитывала письмо, ставшее для меня самым драгоценным сокровищем. Я все думала: почему его сердце – зеркало, отуманенное скорбью? Наверное, жизнь у него нелегкая. Работает, содержит мать и трех сестер, учится. Быть может, будь он свободен от стольких обязанностей, будь его отец жив, он бы прямо сейчас пришел просить моей руки. Доктор говорил, его семья пользуется уважением. Да я бы согласилась жить с ним хоть в погребе. Но почему он пишет, что мое имя подходит моему характеру и лицу? Раз я приняла его письмо, не означает ли это, что я уже не могу считаться невинной? Разве невинные девушки влюбляются? Но что же мне делать? Я старалась не думать о нем или хотя бы утишить свое сердце, чтобы не застучало чересчур громко, когда я увижу Саида. Но это было не в моей власти.


В субботу утром я проснулась раньше обычного часа. По правде говоря, едва ли я спала в ту ночь. Я оделась и застелила постель, чтобы все видели: я поправилась. Отставила бабушкину трость, которая мне верно служила, спустилась по ступенькам, держась только за перила, и села позавтракать.

– Думаешь, тебе можно идти в школу? – спросил отец. – Не лучше ли будет, если Махмуд отвезет тебя на мотоцикле?

Махмуд сердито глянул на отца и ответил:

– Отец, о чем ты говоришь? Нам только не хватало, чтобы она прокатилась без хиджаба с мужчиной на мотоцикле!

– Она обвяжется платком. Ведь так?

– Конечно, – сказала я. – Я никогда не хожу в школу без платка.

– И ты ее брат, а не чужой человек, – добавил отец.

– Помилуй, Аллах! Отец, мне кажется, Тегеран и тебя сбивает с пути.

Я прервала Махмуда и сказала:

– Не беспокойся, отец. За мной зайдет Парванэ. Она мне поможет, мы вместе дойдем до школы.

Мать что-то неразборчиво пробормотала. Ахмад, с глазами красными от ночного пьянства, грубо, как всегда, выкрикнул:

– Ха! Парванэ! Я запретил тебе с ней водиться – а ты собралась использовать ее как трость?

– Почему запретил? Чем она тебе не нравится?

– Чем не нравится? – фыркнул он. – Вульгарная, все время хихикает, смеется, юбка у нее слишком короткая, она виляет бедрами на ходу.

Я сильно покраснела и огрызнулась:

– Юбка у нее вовсе не короткая, длиннее, чем у многих в школе. Она спортсменка, вот и не ходит, как некоторые, семеня на цыпочках. И откуда тебе известно, что она виляет бедрами? По какому праву ты смотришь на чужую дочь?

– Заткнись, а то врежу тебе по губам так, что все зубы посыплются! Мать, ты видишь, какой она стала наглой?

– Хватит! – взревел отец. – Я знаю господина Ахмади. Он человек уважаемый, образованный. Дядя Аббас просил его посредничества, когда тягался с Абол-Гассемом Солати из-за соседнего магазина. С тем, что решит господин Ахмади, никто не спорит. Все доверяют его слову.

Ахмад побагровел, обернулся к матери и сказал:

– Вот видишь! Нечего удивляться, отчего девчонка обнаглела. Как не обнаглеть, когда все за нее заступаются. – И, обернувшись ко мне, прорычал: – Иди с ней, иди, сестренка. Конечно же, эта девица – само целомудрие. Иди, поучись у нее приличиям.

И тут как раз в дверь позвонили. Я попросила Фаати:

– Скажи ей, что я сейчас выйду.

И, спеша положить конец спору, быстро повязала платок, попрощалась и захромала к двери.

На улице я почувствовала, как обдувает лицо холодный ветер, и постояла с минуту, наслаждаясь свежим воздухом. Морозный воздух пах юностью, любовью, счастьем. Я оперлась на Парванэ. Нога все еще болела, но я о ней и не думала. Стараясь сдержать волнение, я медленно, тихо шла по направлению к школе. Саида я увидела издали: он стоял на крыльце аптеки, на второй ступеньке, и смотрел на улицу. Заметив нас, он спрыгнул со ступеньки и шагнул вперед поздороваться. Я закусила губу – и он сразу же понял, что приближаться не следует, вернулся и остался стоять на крыльце. Глаза его погрустнели, когда он присмотрелся к моей забинтованной ноге и неуверенной походке. У меня же сердце рвалось вон из груди, к нему. Мне казалось, будто я много лет его не видела, и вместе с тем мы стали теперь ближе, чем когда виделись в последний раз. Теперь я знала Саида, знала его чувства ко мне и любила его гораздо больше прежнего.

Поравнявшись с аптекой, Парванэ обернулась ко мне и сказала:

– Ты, должно быть, устала. Передохнем минутку.

Я оперлась рукой на стену и негромко ответила на приветствие Саида.

– Сильно ли болит нога? – робко спросил он. – Хотите, я принесу вам обезболивающее?

– Спасибо, уже намного лучше.

– Берегись! – тревожно шепнула Парванэ. – Идет твой брат Али!

Мы торопливо попрощались и пошли дальше.


В тот день у нас был урок физкультуры, но мы с Парванэ пропустили его, а заодно и еще один. Нам так нужно было поговорить! Когда завуч вышла во двор, мы убежали и скрылись в туалете, а потом уселись за киоском с кофе. Под слабым февральским солнышком мы еще два или три раза перечитали письмо Саида, расхваливая его любезность, сострадательность, обращение, почерк, стиль и образование.

– Парванэ, я думаю, у меня что-то с сердцем, – сказала я.

– Что у тебя с сердцем?

– Оно странно бьется. То и дело словно в пляс пускается.

– Когда ты его видишь? Или когда не видишь?

– Когда я вижу его, сердце бьется так часто, что я задыхаюсь.

– Это не болезнь, подруга! – рассмеялась она. – Разве что любовная болезнь. Даже у меня – а при чем тут я? – сердце внезапно куда-то ухает и отчаянно бьется, когда он появляется передо мной. Могу себе вообразить, что ты чувствуешь.

– Думаешь, я буду это чувствовать и когда мы поженимся?

– Глупышка! Если ты будешь так же чувствовать себя после свадьбы, тогда и правда обратись к врачу – это уж точно болезнь.

– О! Мне еще ждать по меньшей мере два года, пока он закончит университет. Но это не так уж плохо: тем временем и я получу аттестат.

– И ему потом в армии два года служить, – напомнила Парванэ. – Если перед учебой не отслужил.

– Ну, это вряд ли. Сколько ему лет? Может быть, его и не призовут. Он ведь единственный сын, отец умер, он содержит всю семью.

– Возможно, и так. А работу легко ли найти? Разве он сможет обеспечить две семьи? Много зарабатывают аптекари?

– Не знаю. Но если придется, я перееду к его матери.

– То есть ты готова забиться куда-то в глушь и жить со свекровью и золовками?

– Конечно, готова. Я бы с ним и в аду согласилась жить. А Резайе вовсе не плохой город. Говорят, чистый и красивый.

– Лучше Тегерана?

– Во всяком случае климат там лучше, чем в Куме. Ты забываешь: я выросла не здесь.

Сладостные мечты. Как любая восторженная девушка шестнадцати лет, я рвалась ехать куда угодно, что угодно сделать ради Саида.

В тот день мы с Парванэ долго читали и перечитывали свои ответы на его письма. Сложили воедино все черновики и попытались составить нормальное письмо. Но пальцы у меня замерзли, почерк – да еще когда под лист бумаги подложен портфель – выходил безобразный. В итоге мы постановили, что я перепишу набело дома, вечером, а Саиду мы ответ отдадим на следующий день.

Тот зимний день стал одним из прекраснейших за всю мою жизнь. Мне казалось, мир принадлежит мне. У меня было все – верная подруга, настоящая любовь, юность, красота, счастье впереди. От восторга я даже не чувствовала боли в лодыжке. Да и если бы я не подвернула ногу, я бы не получила от него эти замечательные письма.

Во второй половине дня небо заволокло тучами, пошел снег. После долгих часов на холоде ногу свело, я едва могла ступить на нее. По дороге домой я тяжело опиралась на Парванэ, то и дело мы останавливались отдышаться. Наконец мы добрались до аптеки. Саид, увидев, в каком я затруднительном положении, выбежал, подхватил меня под руку и повел в аптеку – там было тепло, а улица сквозь высокие затуманившиеся окна казалась холодной и враждебной. Доктор Атаи занимался с клиентами, столпившимися у прилавка. Он подзывал их по одному, обсуждал, кому какое лекарство назначено. Все взгляды были обращены к нему, а мы, пристроившиеся на диване в углу, оставались как будто невидимками. Саид опустился на колени передо мной, приподнял мою ногу и положил стопу на невысокий столик рядом с диваном. Он бережно ощупал забинтованную лодыжку. Даже сквозь повязку от прикосновения его пальцев меня словно током ударило, я вся тряслась. Так это было странно. И он тоже дрожал. Он ласково поглядел на меня и сказал:

– Воспаление еще сильное. Не следовало вам выходить. У нас есть мази и болеутоляющие.

Он встал и зашел за прилавок. Я следила за ним глазами. Саид вернулся со стаканом воды и таблеткой. Я приняла таблетку и, когда возвращала стакан, Саид протянул мне еще один конверт. Наши взгляды встретились, и все, что мы хотели друг другу сказать, отобразилось в них. Не было надобности в словах. О боли я совершенно забыла. Никого не видела вокруг, кроме него. Все вокруг окутал туман, заглушил голоса, чужое неразборчивое бормотание. Голова кружилась, я уплывала куда-то в иной мир, но вдруг Парванэ ткнула меня острым локтем.

– Что? Что случилось? – в растерянности спросила я.

– Посмотри туда! – велела она. – Вон туда.

Приподняв брови, она кивком указала на окно. Я резко выпрямилась, сердце сильно застучало: Али стоял за окном, почти прижимаясь к нему лицом, поставив ладони козырьком над глазами и внимательно всматриваясь внутрь аптеки.

Парванэ обернулась ко мне и сказала:

– Тебе плохо? Ты желтая как куркума! – Она поднялась, вышла за дверь и позвала: – Али, Али, иди сюда, помоги нам. У Масумэ с ногой совсем плохо, ей очень больно. Я не смогу одна довести ее домой.

Али зыркнул на нее и убежал. Парванэ вернулась и сказала:

– Видела, как он на меня посмотрел? Его воля, он бы мне голову отрезал!


Когда мы подходили к дому, солнце уже садилось, стало почти темно. Я не успела нажать кнопку звонка: дверь распахнулась, высунулась чья-то рука и меня втащили в дом. Парванэ не сообразила, что произошло, и пыталась войти следом. Но моя мать вытолкнула ее на улицу с криком:

– Чтоб я тебя и близко тут не видела! Это все из-за тебя!

И захлопнула дверь.

Я развернулась, споткнулась на ступеньке и свалилась во двор. Али схватил меня за волосы и поволок в дом. Я думала только о том, как обошлись с Парванэ. Какое унижение!

– Пусти меня, дурак! – вопила я.

Вошла мать, обругала меня, прокляла и пребольно ущипнула за руку.

– Что происходит? – вскрикнула я. – Вы все с ума, что ли, посходили?

– Что происходит, распутница! – завопила мать. – Ты еще спрашиваешь? Ты болтала с посторонним мужчиной на людях!

– С каким мужчиной? У меня нога разболелась; врач из аптеки посмотрел ее и дал мне лекарство. Вот и все! Мне было так больно! И по Корану врач не считается посторонним мужчиной.

– Врач? Врач? С каких это пор мальчишка из аптеки выдает себя за доктора? Думаешь, я дура и не замечу, как ты что-то затеваешь?

– Во имя любви к Аллаху, мама! Ничего я не затевала!

Али пнул меня. Вены у него на шее вздулись, он хрипло орал:

– Ага, конечно! Я каждый день следил за тобой. Этот проходимец стоит в дверях, высматривает тебя, ждет, когда вы с той девчонкой явитесь. Все мои друзья об этом знают. Говорят мне: “Твоя сестра и ее подруга бегают за тем парнем”.

Мать стала бить себя по голове и завывать:

– Молю Аллаха, поскорее бы мне увидеть тебя на столе в мертвецкой. Ты причинила нам только стыд и позор. Как я скажу твоим братьям и отцу? – И снова ущипнула меня за руку.

Распахнулась дверь, вошел Ахмад, руки заранее сжаты в кулаки, глянул на меня налитыми кровью глазами. Он все слышал.

– Добилась своего? – зарычал он. – Вот видишь, мать! Я с самого начала говорил: если привезти ее в Тегеран и позволить ей наряжаться каждый день и шляться по улицам, ничего, кроме позора, всем нам ждать нечего. Как нам теперь глядеть в глаза друзьям и соседям?

– Я ничего плохого не сделала! – крикнула я. – Клянусь жизнью отца! Я чуть не упала на улице, меня отвели в аптеку и дали обезболивающее.

Мама посмотрела на мою ногу. Лодыжка раздулась, словно валик дивана. Стоило матери легонько притронуться, и я завопила от боли.

– Оставь! – рявкнул Ахмад. – После такого позора ты еще нянчишься с ней?

– Позора? Разве это я навлекла на наш дом позор, а не ты каждый день приходишь домой пьяный и связался с замужней женщиной?

Ахмад подскочил ко мне и ударил по губам тыльной стороной руки так сильно, что рот наполнился кровью. Я обезумела и завопила уже во весь голос:

– Разве я лгу? Я видела тебя собственными глазами. Мужа не было дома, а ты пробрался к ней. И не в первый раз.

Второй удар пришелся чуть ниже глаза, голова закружилась. На мгновение я почти ослепла.

Услышала крик матери:

– Замолчи, девчонка! Постыдись хоть!

– Погоди, я все расскажу ее мужу! – крикнула я в ответ.

Мать подбежала и рукой зажала мне рот:

– Я же велела тебе заткнуться!

Я вырвалась и в ярости продолжала кричать:

– Ты не замечаешь, что он каждую ночь возвращается пьяным? Его дважды приводили в полицию, потому что он угрожал в драке ножом. Но это, по-вашему, не позор, а если мне дали в аптеке таблетку, вот скандал!

От двух затрещин в ушах у меня зазвенело, но я уже не могла остановиться, не могла сдержать себя.

– Заткнись! Порази тебя Аллах дифтерией! Ты девушка, в этом вся разница! – Мать разрыдалась, вздымая руки к небу, и воззвала: – Боже, помоги мне! Куда бежать? Покарай тебя Аллах, вот о чем я молюсь! Пусть тебя на куски разорвут!

Я распласталась на полу в углу комнаты. Сил больше не было, из глаз сами собой капали слезы. Али и Ахмад вышли на передний двор, о чем-то перешептывались. Слезливый голос матери попытался остановить доносчика:

– Довольно, Али! Перестань!

Но Али еще не все поведал старшему брату. И когда он успел собрать столько улик против меня!

Мать крикнула погромче:

– Хватит, я тебе говорю, Али! Ступай, купи нам хлеба!

Она дала ему подзатыльник и вытолкала за дверь.

Я услышала на переднем дворе голос отца и привычные слова, которыми мать всегда его встречала:

– О! Вы уже дома, ага Мостафа…

– В такой холод покупателей нет, я закрыл магазин пораньше, – сказал отец. – В чем дело? У тебя встревоженный вид. И Ахмад дома. А где Махмуд?