# Рецепт от Фрейда

Ирина Градова

Судебный психиатр Любавин обращается к своей крестнице и коллеге психотерапевту Нелли Тарле со странной просьбой: устроиться на работу в психиатрический интернат под названием «Синяя Горка». Несколько лет назад Любавина привлекли к врачебному освидетельствованию человека, насмерть сбившего пешеходов. Профессор признал его вменяемым, после чего виновник аварии прошел повторное обследование в «Синей Горке» с противоположным результатом, избежав уголовной ответственности. Репутацию профессора Любавина вторично подвергли сомнению, когда свидетель по громкому уголовному делу также оказался в «Синей Горке» с психиатрическим диагнозом, а вскоре погиб в результате несчастного случая. Видно, что в интернате творятся странные дела, однако лишь проникнув туда, можно выяснить правду. И Нелли соглашается стать «засланным казачком»…

## ПРОЛОГ

Сентябрь, 2013 год

Почему Ольга это сделала? Все шло так хорошо, она начала оправляться, стала осознавать, что все ее несчастья, реальные и мнимые, проистекают лишь из-за неправильного отношения к себе и окружающему миру. Она перестала считать себя никчемной, никому не нужной, сменила работу, и личная жизнь вроде бы налаживалась… Ну почему, почему?!

Вокруг места происшествия, несмотря на ранний час, собрался народ: всем охота поглазеть на труп. Сержант в форме, узнав, кто она такая, предложил Неле подняться в квартиру. Лифт стоял на одном из верхних этажей, и оттуда доносилась веселая болтовня: Неля поняла, что не дождется его, и взлетела по лестнице на восьмой этаж. Дверь оказалась приоткрыта.

– Вы кто?

Этот вопрос задал невысокий плотный мужчина в плохо сидящем пиджаке, надетом на застиранную водолазку. Он «принял» Нелю прямо в дверях, а за его спиной она увидела суетящихся людей.

– Меня попросили зайти…

– Родственница покойной? Знакомая?

Покойной. Напрасно она торопилась, напрасно гнала машину, рискуя попасть в аварию!

Сидя в чистой, сияющей белизной кухне, Неля рассказывала следователю все, что знала.

– Получается, вы были еепсихоаналитиком? – уточнил капитан Гуров.

Слово «психиатрия» в среднестатистических умах обычно вызывает ассоциации исключительно со смирительной рубашкой, а уж «психоанализ», с его чуждыми российскому менталитету приемами, и вовсе кажется чем-то киношным, ненастоящим. Особенно, наверное, видится он таковым человеку вроде Гурова.

– Да, – кивнула Неля. – Ольга посещала меня раз в неделю, по пятницам.

Ее взгляд, вопреки собственному желанию, то и дело устремлялся к окну. Тело Ольги все еще там, на асфальте, стыдливо прикрытое простынкой, и от этого становилось не по себе.

– У Касаткиной была склонность к суициду?

Голос Гурова звучал буднично, даже скучно. Создавалось впечатление, что меньше всего на свете ему хочется сейчас находиться здесь и что с гораздо большим удовольствием он сидел бы на кухне с женой и детьми за завтраком, перед телевизором.

– Да, – кивнула Неля и тут же поняла, что своим ответом поставила под вопрос собственную компетентность как врача. Это тут же отразилось на круглом лице собеседника, а ведь он сразу отнесся к ней предвзято, едва услышав слово «психоаналитик». Поэтому она добавила: – Ольга страдала от тяжелой депрессии, и у нее было несколько суицидальных попыток, но она выздоравливала!

– Неужели? – следователь даже не пытался скрыть усмешку. – Что с ней было не так?

– Депрессия. Она чувствовала себя не на своем месте, – ответила Неля, стараясь формулировать фразы как можно четче, дабы они дошли до этого истукана. – Ольга работала в иностранной фирме, хорошо зарабатывала…

– И чего же ей не хватало? – вновь перебил Гуров: очевидно, он полагал, что Ольга просто с жиру бесилась.

– Вы, наверное, никогда не работали под давлением?

– Мы, доктор, всегда под давлением – то начальства, то общественности, то журналистской братии. Значит, говорите, депрессия у Касаткиной развилась на фоне карьеры?

– Не только. У нее и раньше случались срывы – она состояла на учете в психоневрологическом диспансере, но там считали, что она не нуждается в серьезном лечении или повторной госпитализации.

– Повторной?

– Ольга уже попадала на стационарное лечение, после первой попытки суицида. Она была очень одинока.

– Хорошо, – вздохнул следователь, – как вы еелечили? Препаратами или…

– И препаратами, и «или», – теперь уже перебила Неля. – Терапия была комплексной, потому что одними сеансами психотерапии от затяжной депрессии избавить невозможно.

– Вам, конечно, лучше знать, – хмыкнул Гуров. – Но, выходит, ваш подход не сработал? В смысле, пациентка скакнула из окошка – классика жанра! Вот что мне покоя не дает: как вы-то здесь оказались, Нелли Аркадьевна, – часто навещаете пациентов на дому?

Ну, вот они и подошли к самому главному!

– Понимаете, Ольга прислала мне сообщение.

– Когда?

– Сегодня утром. Я увидела его гораздо позже, когда получила возможность проверить мобильный.

– Покажите! – потребовал следователь, и Неля покорно протянула ему телефон. Прочитав, он вернул аппарат со словами: – Ну, все предельно ясно: типа предсмертная записка. Есть идеи, почему это произошло?

– Нет, – покачала головой Неля. Она чувствовала себя измотанной и страшно виноватой. Как могла она быть настолько слепой, чтобы не разглядеть симптомов? Ей казалось, Ольга выздоравливает, а она, оказывается, вынашивала планы самоубийства!

– Знаете, доктор, – поднимаясь, сказал следователь, – я никогда не верил в ваши методы. Этот психоанализ, вся эта ваша дребедень гроша ломаного не стоит!

Впервые в жизни Неля была склонна с этим согласиться. Все, во что она верила, рассыпалось в прах, и она знала, что ей вряд ли удастся собрать осколки разбитого самоуважения.

## * * * * * *

Не обращая внимания на снующих по аллеям людей в больничных робах, мужчина медленно брел в сторону оранжереи. Он поглубже втянул шею в плечи, пытаясь таким образом избежать ненужного внимания со стороны других людей в белых халатах. Впрочем, беспокоился он зря: в этот послеобеденный час они, скорее всего, мирно выпивают себе в комнате отдыха, ничуть не заботясь о вверенных им пациентах. Огромная оранжерея столетней постройки, почти разрушенная в шестидесятые и вновь возрожденная, возвышалась в конце дубовой аллеи, словно древнеегипетская пирамида.

Большой лохматый пес выскочил на дорожку в нескольких шагах впереди. Сначала мужчина притормозил, решив, что это волк, но быстро осознал ошибку: на территории сновали тучи бездомных собак, и обычно они никого не трогали. Народ с кухни подкармливал животных, и год от года их становилось все больше – видимо, работало «собачье радио», и счастливцы, вкусившие местных деликатесов, созывали сородичей с близлежащих свалок. Внимание мужчины привлек странный предмет, зажатый у пса в зубах. Пес постоял некоторое время, озираясь по сторонам, потом затрусил дальше. Но тут следом за ним из-за деревьев вынырнуло еще двое – небольшая коренастая собачка с длинным, неуклюжим телом и другая, похожая на помесь добермана с обладательницей гораздо менее благородных кровей. Обе грозно зарычали, упершись передними лапами в землю, и первый пес понял, что может лишиться своего трофея. Мелкий провокатор, подскочив к обладателю приза, ловко куснул его за зад и отпрыгнул. Челюсти громко щелкнули в каком-нибудь сантиметре от его и так, судя по всему, не раз пострадавшего в драках уха. Тогда его товарищ, не дожидаясь, пока атакуемый придет в себя, тоже ринулся вперед, и началась заваруха. Псы катались по дорожке неразрывным клубком, так что невозможно было определить, где чья морда и ноги, взметая тучи пыли и гравия. Затем они свалились в выкопанный по бокам аллеи неглубокий ров и там продолжили потасовку. Ни один из дерущихся не желал сдаваться, и все трое, похоже, давно позабыли о причине схватки, со вкусом отдаваясь на волю адреналина. Наконец большому псу удалось улучить момент, и он, вскочив на все четыре лапы, рванул в сторону, противоположную той, откуда появился. Двое других с оглушительным лаем кинулись за ним.

Широко раскрыв глаза, мужчина смотрел на брошенную собаками добычу. Это было что-то длинное, белое, подозрительно знакомое. Четыре пальца, растопыренных на плоской кости того, что когда-то было человеческой ладонью, не оставляли места для сомнений.


Ноябрь, 2013 год

Выйдя из машины, Любавин осмотрелся. Ничего не изменилось с тех пор, как умер Аркадий: все тот же дощатый забор, за которым стоял старый дом, нуждавшийся в покраске. Интересно, изменила ли Неля что-нибудь внутри?

Он специально не стал предупреждать девушку о визите, подозревая, что она просто-напросто откажется разговаривать. А беседа предстояла нешуточная, и Любавин не мог обратиться со своей просьбой ни к кому другому.

– Дядя Илья?!

Открывшая дверь Неля выглядела обрадованной, но в следующую секунду на ее лице появилось подозрительное выражение. Даже оно ее не портило. Любавин знал, что Неле исполнилось тридцать четыре, но выглядела она моложе. Кожа персикового оттенка, который встречается только у брюнеток, вьющиеся короткие волосы, пухлые губы и большие темно-карие глаза сделали бы честь любой актрисе или фотомодели, особенно если ко всему этому приложить руку профессионального стилиста. Сама же Неля, отлично сознавая, что выглядит привлекательно, не слишком пеклась о собственной внешности. Она не забывала заглядывать раз в месяц в парикмахерскую и ухаживать за лицом, но одевалась просто, почти не красилась и не имела привычки подолгу торчать перед зеркалом. Гораздо больше собственной красоты ее занимала психиатрия. Во всяком случае, так было до того злополучного происшествия, которое заставило ее все бросить и уехать в деревню, в старый отцовский дом с удобствами на улице.

– Вы по делу или навестить? – спросила Неля, испытующе глядя на незваного гостя.

– И то, и другое, – крякнул Любавин. – Пропала, понимаешь, никому ничего не сказавши, уединилась… И ради чего?

– Решила сменить обстановку!.. – подкинула идею Неля.

– Ага, – кивнул Любавин, входя в дом, – и бросить работу, диссертацию!

– Я давно решила, что не стану ее заканчивать, – пробормотала Неля, семеня за гостем.

– Ты моя крестница, и мне небезразлична твоя судьба! – через плечо бросил Любавин, словно не слыша ее слов.

– Вас мама прислала?

В гостиной, как и в прихожей, ничего не изменилось. Все та же тяжелая дубовая мебель, которую дед Нели, списавшись с флота, притащил с корабля. Корабль списали вместе с содержимым, и офицерскому составу было разрешено забрать с собой все, что они посчитают нужным. Самые дорогие предметы, к примеру, позолоченные чернильные приборы и посуда тончайшего фарфора, осели у капитана и его помощника, но корабельному врачу тоже кое-что перепало. Дед прихватил мебель – не самое ценное, но все-таки антиквариат: прямоугольный стол с русалочьими головами (видать, делали специально для судна), диван и бюро. Последние поставили в тесный кабинет, а вот стол туда не поместился и потому отправился в гостиную. При виде этого стола, да и вообще всей комнаты, освещенной приглушенным светом лампы, покрытой абажуром бордового цвета, Любавин ощутил болезненный укол ностальгии, будто кто-то вонзил ему в солнечное сплетение вязальную спицу. В этой самой гостиной они с покойным хозяином вели неспешные беседы и курили ароматный табак, забиваемый в трубки привычными движениями. Теперь Аркадия нет, а запах его все еще витает здесь, незримо напоминая о том, что когда-то жил такой человек. Может, он все еще здесь? Говорят же, что души, не желая покидать любимое место, иногда «зависают» там навсегда. То, что Аркадий любил свой старый деревенский дом, сомнению не подлежит… Господи, о чем он только думает?! Он, врач – человек, по определению несуеверный! И все же в этот момент Любавину хотелось, чтобы его неверие в потусторонние силы поколебалось.

– Чай будете? – спросила Неля.

– Обязательно. Разговор предстоит серьезный!

Любавин слышал, как Неля возится на кухне, стуча посудой. Через несколько минут девушка вошла с деревянным подносом, на котором стояли чашки, сахарница и блюдечко с печеньем. Пока она расставляла все это на столе, Любавин наблюдал за ее плавными, неторопливыми движениями. Как же она похожа на Аркадия, просто удивительно! Он был таким же высоким, стройным, темноволосым, с четкими чертами лица, которые не сгладились даже с возрастом. И двигалась Неля так же, как он, словно некуда ей было торопиться, словно в мире в данную минуту не существовало ничего важнее сервировки стола. Чем она занималась эти два месяца, проведенные вдали от города?

– Как ты тут? – спросил Любавин, беря в руки чашку.

– Хорошо, – пожала плечами Неля. – Здесь отличный воздух, никакого шума.

– Почему ты ушла? – задал он наконец вопрос, который его интересовал. – Что, собственно, произошло?

– Вы знаете, что произошло, дядя Илья, – тихо ответила Неля. – Погибла пациентка. Значит, я – несостоятельный врач.

– Глупости! Думаешь, ты одна потеряла пациента? Что же тогда хирургам говорить? А онкологам?!

– Это другое, – отмахнулась Неля. – Когда пациент умирает, они, по крайней мере, знают, что сделали все возможное. А я не увидела того, что обязательно заметил бы любой профессионал! Я думала, что наметился прогресс, считала себя гением от психиатрии… А она взяла и скакнула из окна, моявыздоравливающая!

– Для того и существуют такие ситуации, чтобы мы не зарывались, – вздохнул Любавин. – Мы не боги, а всего лишь ремесленники, но некоторые из нас несут в себе искру божью. Я всегда полагал, что ты из их числа.

– Напрасно полагали, – огрызнулась Неля, и Любавину показалось, что в ее темных глазах блеснули злые слезы.

– Так ты, значит, сюда плакать приехала? – уточнил он, подавляя в себе желание обнять девушку, успокоить, сказать, что все пройдет и боль со временем утихнет. Нет, с Нелей надо действовать по-другому. Необходимо бросить ей вызов, только тогда она, возможно, выберется из болота отчаяния, в которое сама себя затянула. – Будешь, значит, жалеть себя и ненавидеть весь мир? Может, еще и запьешь? Знаешь, женский алкоголизм неизлечим!

– Дядя Илья!

– Ну ладно, ладно, я не за тем приехал, чтобы ругаться, да и не за тем, чтобы слезы вытирать: ты уже давно взрослая девочка, да еще и доктор. Помнишь изречение: «Medice, cura te ipsum!»

– «Врач, исцели себя сам»? А я что делаю? Вот, сижу здесь, лечу свою больную совесть и раненое самолюбие.

– Предлагаю другую терапию. «Клин клином» называется.

– Хотите, чтобы я вернулась на работу? Забудьте, дядя Илья: я передала своих пациентов коллегам!

– Это дело поправимое. Только у меня предложение иного рода. Как ты смотришь на то, чтобы поработать в психлечебнице? Внастоящей больнице?

– Дядя Илья, я же три года проработала в «Скворцова-Степанова», помните?

– Ну да, на заре, как говорится, туманной юности! Считаешь, этого достаточно? Я ни в коем случае не подвергаю сомнению твою квалификацию, – ты и сама отлично справляешься, – но тебе не кажется, что психиатр должен помогать всем, а не только пациентам с деньгами? От тяжелых случаев отказываться грех.

– Я не отказывалась – и вот результат! – сквозь зубы процедила Неля.

– Ты будешь не одна, коллеги вокруг, ответственности меньше, а работы больше. Ты ведь не боишься?

– Боюсь! Я боюсь, что кто-то может пострадать из-за моей некомпетентности!

– Всего одна трудность (не забывай, что ты еще молода – и как врач, и как человек, и то ли еще будет!), и ты готова сдаться? Все, ради чего ты училась и набиралась опыта, пойдет псу под хвост из-за единственной ошибки?!

– Женщина умерла, дядя Илья, – едва слышно пробормотала Неля. – Этого не исправить!

– Во-первых, никто не доказал, что ты ошиблась.

– Я являлась ее лечащим врачом и должна была заметить, что с ней что-то не так! Но все шло хорошо, у нее появился мужчина…

– Мужчина?

– Ну да.

– Что за мужчина?

– Понятия не имею. Она боялась сглазить, поэтому избегала делиться впечатлениями. А почему вы спрашиваете?

– Понимаешь, со мной связался следователь по делу Ольги Касаткиной.

– С вами? Почему не со мной?

– Ну, ты же телефон отключила, ни с кем общаться не желаешь.

– Да ладно, дядя Илья: почему же тогда он с мамой не поговорил? Я так поняла, что этот… Гуров, кажется, пытался поскорее закрыть дело – с чего бы ему рваться со мной поговорить спустя два месяца?

– Видишь ли, детка, Гуров больше не ведет это дело. И оно не закрыто.

– Серьезно?

– Фамилия нового следователя… погоди-ка, – и Любавин полез во внутренний карман пиджака, достал блокнот. – Вот, зовут его Иван Арнольдович Паратов.

– Надо же,Арнольдович… Да еще и Паратов![1] И что этому Паратову от меня надо?

– Он просил тебя связаться с ним, а меня в подробности не посвящал. Вот его телефоны – тут и домашний, и рабочий, и мобильный.

– Значит, дело серьезное?

– Похоже на то.

– Думаете, меня могут привлечь за халатность?

– Ну какая халатность, что ты мелешь! – всплеснул руками Любавин. – Какие к тебе могут быть претензии? Нет, мне кажется, новый следак хочет для очистки совести побеседовать с тобой как с лечащим врачом покойной.

– А старый-то куда подевался? – все еще недоумевала Неля.

– Ой, да не бери в голову – тут дел-то на чашку чая! Скажи лучше, принимаешь мое предложение?

– Какое предложение?

– В больничке поработать.

– Дядя Илья, вы в своем репертуаре! Живу я себе, никого не трогаю, и тут появляетесь вы, как тайфун, и нарушаете мой покой, заставляете напрягать мозги, а это для меня сейчас – задача непосильная. Какая работа, какая больница – вы вообще слышали, о чем я вам толковала?!

– Отлично слышал, и уяснил, что ты сама не понимаешь, чего хочешь. Послушай старого мудрого мозгоправа: тебе не прятаться нужно от своей больной совести, а как можно скорее вернуться в дело.

Неля надолго замолчала, перебирая в длинных пальцах салфетку с кистями. Затем, подняв на гостя глаза, она задала вопрос:

– Дядя Илья, а какой ваш во всем этом интерес?

– То есть быть твоим крестным недостаточно, чтобы иметь право вмешаться, когда ты губишь свою жизнь и карьеру?

– Да ладно, дядя Илья! – улыбнулась Неля. – Я хорошо вас знаю. Это связано с вашей работой судебного психиатра?

– Я попрошу Паратова, чтобы он взял тебя к себе в отдел, – пробормотал Любавин.

– Так я права?

– Частично. Есть одна клиника, «Синяя Горка» называется.

– Это где такая?

– Ты будешь смеяться – недалеко отКрасных Гор!

– Оригинально.

– И не говори. А почему синяя-то?

– Без понятия. Так вот, в этой самой больничке чудные дела творятся, но, на первый взгляд, подкопаться не к чему.

– Что за чудеса?

Любавин видел, что Неля заинтересовалась, и посчитал это хорошим знаком.

– Понимаешь, свидетель умер, неожиданно загремев в вышеозначенное заведение.

– Так это дело прокуратуры, разве нет? Криминалом попахивает!

– В том-то и дело. И то был не первый раз, когда я столкнулся с «Синей Горкой». Как минимум имел место еще один серьезный инцидент. Может, помнишь громкое дело, когда некий гражданин Саркисян сбил на переходе четверых?

– Еще бы! – воскликнула Неля. – Тогда народ даже на пикеты выходил из страха, что ему все с рук сойдет.

– И ведь сошло же!

– Да вы что?!

– Саркисян стал косить под душевнобольного. Ему назначили психолого-психиатрическую экспертизу, и меня пригласили экспертом. С первого взгляда можно было утверждать, что мужик никакой не псих, но кто-то, видать, подсказал ему, как себя вести. Однако для полноценной симуляции психического заболевания необходима одна из двух вещей – либо некомпетентный психиатр, либо невероятно умный и начитанный преступник.

– Первое сразу отметаем!

– Ну вот. И Саркисян вовсе не семи пядей во лбу – он и по-русски-то с трудом изъяснялся.

– Значит, вы определили, что он здоров?

– Абсолютно. Но адвокат Саркисяна оспорил мое заключение, обвинил в предвзятости и заставил суд отправить своего подзащитного на «полноценное» обследование в «Синюю Горку». Их заключение оказалось противоположным моему, и Саркисяна приговорили к принудительному лечению.

– С каким диагнозом?

– Множественное диссоциативное расстройство, можешь себе представить?!

Неля тихонько присвистнула.

– Ну, в вашей «Горке», похоже,артистические натуры заправляют! – пробормотала она.

– Не помогли ни многочисленные апелляции прокурора и адвокатов родственников потерпевших, ни письма во все возможные инстанции: приговор оставили без изменения. А потом я случайно выяснил, что гражданин Саркисян, «пройдя успешный курс лечения», отбыл на родину, в солнечный Ереван!

– То есть он типа «вылечился»? И никакого наказания не понес?

– Не сомневаюсь, что за свое пребывание в «Горке» Саркисян хорошо заплатил, и это вряд ли можно назвать наказанием – скорее, курортом, где он пережидал, пока страсти улягутся!

– А первый пациент, о котором вы говорили, – от чего он умер?

– Утонул.

– Несчастный случай?

– Или самоубийство.

– Но, дядя Илья, вам не кажется, что это притянуто за уши? В смысле, люди, попадающие в психиатрическую лечебницу, вполне могут неожиданно свести счеты с жизнью…

– И что же ты тогда из-за Ольги своей так переживаешь?

– Это другое…

– Ничего подобного! Но дело даже не в этом. Как я уже упоминал, парень проходил по серьезному делу в качестве ключевого свидетеля. Девятнадцатилетний парнишка не страдал психическими отклонениями, но однажды, совершенно внезапно, напал на соседку по лестничной площадке с топором, после чего оказался в «Синей Горке». Где и утоп буквально через несколько дней!

– Да, – пробормотала Неля, потирая подбородок, – странно!

– А я о чем?

– Вы поделились своими соображениями с коллегами из следственного комитета?

– Даже ты, человек со стороны, считаешь, что я нагнетаю обстановку!

– Я вовсе так не считаю, но ведь у вас нет доказательств!

– Для того-то ты мне и нужна. Мне необходим, так сказать, засланный казачок, человек, который проверил бы работу «Синей Горки» изнутри и опроверг либо подтвердил мои подозрения.

– Допустим, я соглашусь: откуда вы знаете, что в клинике есть вакансия?

– Если б не знал, не приехал бы. Вакансия имеется, и ее надо поскорее занять, пока это не сделал кто-то другой.

– Нет, дядя Илья, это совершенно невозможно! – воскликнула Неля, нервно расхаживая по комнате. – Я в отпуске. Да я вообще не собираюсь работать в ближайшие несколько месяцев: хочу отдохнуть, может, за границу съезжу, на море…

– Ну, на море так на море, – крякнул Любавин, поднимаясь. – Ты, главное, к следаку не забудь заскочить: плохо будет, если он сам нагрянет.

* * *

Выше среднего роста, худощавый мужчина в джинсах и вязаном пуловере, Паратов выгляделнормальным человеком. Вьющиеся темные волосы – длиннее, чем положено работникам данной профессии, – высокие скулы и умные глаза. Сначала Неле показалось, что они черные, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что они темно-голубые, практически синие.

– Я рад, что вы зашли, – сказал следователь, внимательно ее рассматривая. Казалось, он пытается сопоставить образ, созданный в его мозгу до этой встречи, и Нелю в реальности. Интересно, совпало или нет?

– Разве у меня был выбор? – она вопросительно вздернула бровь.

Брови она не выщипывает, неожиданно пришло в голову Паратову. Этот факт почему-то ему понравился, как и весь облик посетительницы – натуральный, без вывертов. Очень высокая, удивительно стройная девушка, по-спортивному подтянутая. Ее лицо с гладкой кожей и темными глазами невольно располагало к себе – наверное, таким и полагается быть хорошему психиатру? Пациенты должны мгновенно проникаться доверием к человеку с таким лицом. И взгляд ее был открытым, устремленным прямо на собеседника, словно ей абсолютно нечего скрывать.

– Разумеется, – ответил он, с трудом отвлекаясь от ее полных ненакрашенных губ. – Ведь вы не подозреваемая.

– Пока?

– Что – пока? – переспросил он.

– В смысле, япока не подозреваемая, но все может измениться, – пояснила она. – Кстати, куда делся Гуров?

– Понятия не имею.

Неле показалось, что вопрос следователю неприятен.

– Так о чем вы хотели со мной поговорить? – спросила она, заметив, что Паратов не намерен разговаривать о коллеге. – Насколько я понимаю, речь пойдет о самоубийстве Ольги Касаткиной?

– Верно. – Следователь уселся на краешек стола. – Скажите, Нелли Аркадьевна, какое впечатление у вас создалось о Касаткиной?

– Вы имеете в виду, была ли она склонна к самоубийству?

Он кивнул.

– У человека, находящегося в состоянии затяжной депрессии, сознание постепенно изменяется, но на то я и врач, чтобы понять, насколько сильно. Мнене казалось, что Ольга может покончить с собой.

– Как долго продолжалась ваша э-э… терапия?

– Больше года.

– Серьезный срок!

– Нормальный, принимая во внимание диагноз.

– И Касаткина, по вашему заключению, шла на поправку?

– Да.

– И в чем это выражалось?

– Послушайте… Иван Арнольдович, – припомнила она необычное сочетание имени и отчества, – вы же все и так знаете! Дело читали, мои показания там есть.

– Я хочу услышать все от вас, лично. По прошествии некоторого времени события частенько видятся по-другому.

Интересная ремарка, подумала Неля.

– Ну, хорошо. Ольга перестала рефлексировать над каждым своим действием, перестала без конца беспокоиться, что о ней подумают другие, что скажут…

– А раньше, значит, рефлексировала?

– Вы знаете, что, когда Ольга впервые пришла ко мне, она весила девяносто семь килограммов?

– Правда?

– Такой вес для Ольги был несвойствен – она набрала лишних тридцать кило всего за два года, из-за стресса, вызванного работой, и постоянного беспокойства по поводу неустроенной личной жизни.

– Знаете, – сказал Паратов задумчиво, – я видел фотографии Касаткиной: она вовсе не показалось мне толстой.

– Она сбросила двадцать пять кило за время наших сеансов.

– Ого! – присвистнул следователь. – Какая-то особая диета?

– В диетах я ничего не понимаю, – пожала плечами Неля. – Ее проблема была исключительно в голове. Как только Ольга, с моей помощью, разобралась в том, что ее на самом деле беспокоит, она стала стремительно возвращаться к своему привычному весу. А это, в свою очередь, способствовало повышению ее самооценки. Ну и, разумеется, тот факт, что в ее жизни появился мужчина, также заставил Ольгу иначе взглянуть на себя.

– И потому она бросила престижную работу и стала заниматься устройством праздничных мероприятий?

– Ольга всегда испытывала тягу к искусству. В школе она занималась в драмкружке, и только противодействие родителей заставило ее вместо театрального института поступить в финэк. Тоска по тому, что так и не удалось реализовать, сидела у нее глубоко в мозгу, заставляя ощущать постоянный дискомфорт, несмотря на успехи в карьере.

– Расскажите мне о мужчине, с которым встречалась Касаткина.

– Да я ничего о нем не знаю! – развела руками Неля.

– Никогда не видели?

– Ни разу!

– Но разве Ольга…

– Она предпочитала о нем не распространяться. Говорила, что отношения только начинаются и что потом она обязательно… А почему это важно? Вы думаете, у них что-то разладилось, и поэтому Ольга… – внезапно она осеклась, поймав во взгляде Паратова какое-то неуловимое выражение. – Погодите, мы ведь все еще говорим о самоубийстве?

– Вполне возможно, что нет, – ответил он, и его слова гулко отдались в ее голове, как будто там, внутри, внезапно ударила корабельная рында.

– Но предыдущий следователь… – начала Неля, однако Паратов, болезненно поморщившись, словно от зубной боли, перебил:

– Давайте не будем поминать моего предшественника всуе, договорились? Забудьте о том, что было два месяца назад: теперь все иначе!

– А! – внезапно прозревая, воскликнула Неля. – Не связана ли замена следователя с отцом Ольги?

– С ее отцом? – переспросил Паратов. – Вы о чем?

Неля внимательно вгляделась в его лицо: похоже, он и в самом деле не в курсе.

– Отец Ольги, насколько мне известно, работает в ФСБ – кажется, какая-то большая шишка.

Паратов взъерошил волосы и зачем-то поглядел в окно.

– Ну, – пробормотал он, – я что-то такое подозревал… Дело обычное.

Теперь картинка сложилась. Значит, Гурова, который принял версию о самоубийстве Ольги как единственную, отстранили и заменили на Паратова, которому дали понять, что он должен рассмотреть и другую возможность. Вероятно, Паратова посчитали более добросовестным или более профессиональным. Вряд ли он играл, когда Неля сообщила ему об отце пациентки: скорее всего, ему не сочли нужным сообщить детали, но кто-то пристально следит за происходящим из высокого кабинета. Неожиданно Неля испытала сочувствие к следователю: он оказался пешкой в чужой шахматной комбинации, а это, несомненно, неприятное открытие.

– А что заставляет вас думать об убийстве? – поинтересовалась Неля. – Или это – тайна следствия?

– Ну почему же тайна? – усмехнулся он. – Вы не против, если я закурю? Я окно открою.

– А мне можно?

Паратов протянул Неле пачку, и она аккуратно выудила оттуда сигарету. Отец курил с двенадцати лет. На кухне, где он любил работать в городской квартире, и в его кабинете на даче обычно висела дымовая завеса. Эта привычка отца не нравилась ни Неле, ни ее матери, однако теперь обе скучали по запаху табака, которым он набивал трубку. Нелю нельзя было назвать заядлой курильщицей, но в минуты стресса она порой баловалась сигареткой-другой, хотя не считала себя зависимой от никотина.

Следователь заученным жестом выбил из пачки сигарету для себя, сунул ее в уголок рта и поджег зажигалкой кончики своей и Нелиной. Потом он встал у окна, распахнув его так, чтобы дым выходил наружу, в промозглый ноябрьский вечер.

– Во-первых, – начал он, сделав две глубокие затяжки, – материалы вскрытия Касаткиной наводят на определенные мысли: далеко не всегда патологоанатомы и судмедэксперты так досконально знают свое дело! Они установили, что в ее желудке содержалась лошадиная доза успокоительных средств.

– Разве это удивительно? – вставила Неля. – Я сама выписывала их ей.

– Удивительно не это, – ответил Паратов, глядя в окно, – а то, что, судя по скорости всасывания данных препаратов, к моменту падения Касаткина просто была не в состоянии влезть на подоконник. Вы видели окно в ее квартире?

– Да, – кивнула Неля. – Дом старый, дореволюционной постройки, и подоконники расположены очень высоко. Так вы поэтому решили?..

– Не только. Когда кто-то влезает на подоконник, он обязательно помогает себе руками, логично? Чтобы этого не делать, надо быть, по меньшей мере, человеком-пауком.

Неля слушала внимательно, ловя каждое слово.

– Так вот, Касаткина, судя по всему, мухой взлетела на подоконник: на раме ни единого отпечатка!

– И это означает?

– Вероятно, Ольга находилась без сознания, ее подняли и сбросили вниз – потому и отпечатки рук на раме отсутствуют. Но там нет и отпечатков предполагаемого убийцы.

– То есть он работал в перчатках, – медленно проговорила Неля, – или стер отпечатки по окончании… Конечно же, он не мог выборочно убрать только свои, поэтому избавился от всех?

– Вы правильно мыслите, доктор. Никогда не думали о работе в органах? Кажется, профессор Любавин – ваш родственник?

– Крестный. Они с папой дружили с института. Вы что-то еще обнаружили?

Неля не хотела говорить о Любавине. Он задал ей трудную задачу, и она до сих пор не решила, какой ответ ему дать. Вернее, еще полчаса назад она практически была уверена, что откажется.

– Я внимательно прочел отчет и заметил кое-какие несоответствия. Стол в комнате был красиво сервирован. На нем стояла ваза с фруктами, коробка дорогих шоколадных конфет и откупоренная бутылка шампанского.

– Тоже без отпечатков? – уточнила Неля.

– Без. Ни на чем, включая единственный бокал, отпечатков не обнаружили.

– То есть все выглядело так, словно Ольга праздновала собственную смерть?

– Ну да, – хмыкнул Паратов, выдувая дым из тонких ноздрей, – в одиночестве! Но я не поленился и посетил квартиру Касаткиной лично. Ее не продали, не сдали, хоть и прибрали хорошенько. Вы когда-нибудь видели, чтобы бокалы продавались нечетным числом?

– Да нет вроде: обычно по две штуки, по четыре или по шесть… Вы это к чему?

– В серванте стоит пять таких бокалов – один из них изъяли наши эксперты, а потом вернули родственникам.

– Получается, одного не хватает? Он мог разбиться еще до того, как…

– Или его забрал убийца.

– А почему не помыл и не поставил обратно?

– Может, времени не хватило? – предположил Паратов. – А может, решил, что так будет надежнее.

– Если я правильно понимаю, – поразмыслив, сказала Неля, – все это – косвенные доказательства?

– Точно. Но у меня еще есть вы, доктор.

– В смысле? – напряглась Неля. Не слишком ли она расслабилась, решив, что Паратов ее не подозревает? Может, он завел этот разговор в надежде, что она сболтнет нечто, что до этого скрывала? Кажется, это называется взятьклиента в разработку?

– Как вы узнали, что Ольга намерена покончить с собой? – между тем задал вопрос следователь.

– Она прислала мне эсэмэску.

– Она часто это делала?

– Только когда опаздывала на прием.

– А как вы обычно поддерживали связь?

– Созванивались или она оставляла сообщение на автоответчике.

– А вам не кажется, Нелли Аркадьевна, что эсэмэска – это как-то мелко? Человек решается на серьезный шаг – самый, можно сказать, важный шаг в своей жизни, намеревается свести с нею счеты и – ограничивается кратким посланием на телефон лечащему врачу, даже не будучи уверенным, что оный его получит? По-вашему, это нормально?

Ненормально. В высшей степени странно – и почему ей самой не пришло в голову? Ольга часто названивала Неле, делилась своими переживаниями, спрашивала совета. Так почему же она, решив умереть, не попыталась поговорить?

– Как я смогу с вами связаться? – спросил Паратов, выписывая ей пропуск.

– По мобильному, вот номер.

– Вернетесь на дачу?

– Нет, – отрицательно мотнула она головой. – По правде говоря, я… перешла на новое место и теперь буду работать в больнице «Синяя Горка», – неожиданно для себя добавила Неля.

* * *

– Нелли Аркадьевна, пациент в третьей палате что-то разбушевался!

Голос медсестры вернул Нелю из воспоминаний. Она оторвалась от стекла, прижавшись к которому стояла, глядя на безрадостный пейзаж за окном. Там, среди голых деревьев и печально растопыривших тонкие ветки кустов, гуляли пациенты, которым позволялось выходить из здания. Словно тени из царства мертвых, они медленно брели по посыпанным мелким гравием извилистым дорожкам.

– Иду, Анюта! – отозвалась она.

Как странно складывается порой жизнь. Ты и думать не думаешь о переменах, увязнув в повседневной рутине. Затем происходит нечто, заставляющее взглянуть на все иначе, и мир будто переворачивается! Неле и в голову не приходило, что она захочет сменить свое спокойное, сытое житие на что-то практически противоположное – и вот она здесь, в «Синей Горке», на зарплате чуть больше двадцати тысяч и с массой проблем, связанных с огромным количеством пациентов. Конечно, дивиденды, ежеквартально получаемые от различных издательств за многократно переиздаваемые труды отца, позволяли не бедствовать, однако, увидев договор с обозначенным в нем будущим заработком, Неля с ужасом поняла, что простым смертным пришлось бы довольствоваться только этими доходами. Разумеется, она не собиралась надолго тут задерживаться, а лишь до той поры, пока не сумеет подтвердить или опровергнуть подозрения дяди Ильи.

Однако, к собственному удивлению, работа Неле понравилась. Она и забыла, каково это – помогать не мятущимся домохозяйкам, недовольным собственным местом в жизни богатого мужа, не уставшим от денег бизнес-леди, не актрисам и второсортным певичкам, расставшимся с очередным возлюбленным и находящимся в «творческом» поиске следующего, а самым что ни на есть настоящимбольным! Все, к чему готовили ее в университете, сейчас находилось прямо перед ней… Неля словно долгое время стояла у конвейера и вдруг получила шанс заняться творчеством. Работая в «Парацельсе», Неля привыкла ни в чем себе не отказывать, но ее занятие не приносило особой радости. Во время учебы ей мечталось о серьезных случаях, о том, как она добьется успехов в лечении самых безнадежных больных, напишет множество книг и ее именем назовут какой-нибудь синдром. Защитив кандидатскую и проработав несколько лет, Неля поняла, что такое будущее вряд ли ей грозит, и смирилась с настоящим. Во всяком случае, ей так казалось. Она еще не решила, что станет делать после того, как вернется в «большой мир». Может, обратно, в консультационный центр? Она думала, что коллеги, по крайней мере те, с кем она близко общалась, позвонят и поинтересуются ее житьем-бытьем. Никто и не подумал. Кроме Жени. Неля не ожидала, что именно он станет интересоваться ее судьбой! Во всяком случае, после того, что между ними произошло. Это она помогла Евгению устроиться в «Парацельс» два года назад, памятуя о дружбе в медицинском университете. Он здорово изменился, приобрел лоск, на который тогда не было и намека, и стал, как говорят, завидным женихом. Евгений, по его же собственным словам, пытался начать новую жизнь. Было ясно, что его переходу в «Парацельс» предшествовала череда неудач, но в наше тяжелое время такой расклад необычным не назовешь. В изменившемся приятеле Неля заметила нечто привлекательное, отсутствующее в годы юности, и закрутился роман. Но постепенно Неля стала тяготиться этими отношениями. Женя оказался слишком требовательным, а она не ощущала себя готовой к серьезным переменам. Поначалу Женя дулся, перестал общаться, но постепенно конфликт себя исчерпал, хотя прежние теплые отношения так и не восстановились. И тем не менее именно Женя позвонил ей через некоторое время после ухода из «Парацельса», выражая надежду, что она передумает и вернется!

В просторном холле, где пациенты «Синей Горки» проводили послеобеденные часы, царил хаос. Большинство больных выстроились вдоль стен и жались друг к другу. Посреди помещения, среди поваленных столов и стульев, развернулась настоящая баталия. Дмитрий Шлыков, обычно спокойный и уравновешенный шизофреник с легкой степенью мании преследования и типом течения заболевания, в среде профессионалов обозначаемым как «эпизодическое со стабильным дефектом», словно Годзилла, крушил все, что еще оставалось на своих местах. Санитары куда-то запропастились, и оборону держал один-единственный Рома Протасевич (отнюдь не самый сильный и мощный из имеющихся в штате). Неля успела заметить, что у него рассечена бровь – видимо, Шлыков угодил ему в голову каким-то из предметов, в изобилии валявшихся на полу. Скорее всего, это была шахматная доска: один из ее углов окрасился в подозрительный бурый цвет.

– Где все?! – громким шепотом поинтересовалась Неля, склоняясь к уху до смерти напуганной медсестры Анюты.

– Понятия не имею! – пискнула та, бешено вращая серыми глазищами. – Как сквозь землю провалились – никогда никого не найти, когда надо! Что же делать-то?!

В этот момент Шлыков заметил, что на подоконнике за его спиной удачно расположились горшки с комнатными растениями. С быстротой, свойственной скорее юноше, нежели почтенному мужу пятидесяти четырех лет, Шлыков метнулся туда, ускользнув от пытавшегося его остановить, но споткнувшегося о ножку поваленного стула санитара. Схватив сразу два горшка с гортензиями, он запустил одним в голову Ромы, а второй подбросил на ладони, словно горшок не был весомым керамическим изделием, а являлся бумажной поделкой, хищно оглядываясь вокруг. Рома молча осел на пол, и Неля сообразила, что они лишились единственного бастиона защиты. Теперь между нею и не на шутку разошедшимся Шлыковым находилась лишь кучка напуганных пациентов, и она решила, что необходимо действовать. Выйдя вперед, девушка двинулась к нарушителю спокойствия, выставив руки ладонями вверх – так он увидит, в каком бы возбужденном состоянии ни пребывал, что Неля не вооружена. Она могла взять табурет для защиты собственной головы, однако побоялась, что Шлыков воспримет это как акт агрессии.

– Дмитрий Сергеевич, – елейным голосом начала Неля, медленно, мелкими шажками приближаясь к разъяренному больному, – успокойтесь, пожалуйста… Скажите, что случилось?

– Что случилось?! – громко возопил Шлыков. – Что?! Случилось?! Убийцы!!! Отравители!!!

– Помилуйте, Дмитрий Сергеевич, к чему такие слова? – округлила глаза Неля, продолжая продвигаться вперед. – Если вас что-то беспокоит, мы разберемся и решим…

– Да, вы уж порешаете! – хмыкнул пациент, угрожающе подкинув цветочный горшок под потолок и ловко его поймав. Неля проследила взглядом за опасным в руках пациента предметом, заметив, как сыпется на пол земля и опадают листья. – Вы порешаете –порешите тут всех, к чертовой матери!

Краем глаза Неля увидела, что за спиной Шлыкова маячит неподвижная фигура в кресле на колесах. Раньше она не видела этого больного. Он сидел лицом к окну, а значит, спиной к ней и Шлыкову. Пациент не реагировал на всеобщую суматоху – возможно, находился под действием сильнодействующих препаратов и не осознавал происходящего. Шлыков заметил, что Неля отвлеклась, и обернулся.

– Вот-вот! – кивнул он, злобно кривясь. – Вам по вкусу такие «овощи», да? Чтоб ни пикнуть, ни дернуться не могли, только жрали бы ваше пойло и таращились бессмысленным взглядом!

Неля поняла, что несчастному пациенту угрожает реальная опасность. Вряд ли, конечно, Шлыков намеренно нанесет ему увечье, но в том состоянии, в каком он находился, ожидать можно чего угодно, а тот, у окна, не может убежать, скрывшись с «линии огня»!

– Вы же не причините ему вреда, Дмитрий Сергеевич? – мягко произнесла Неля, останавливаясь в десяти шагах от пациента. – Он безопасен…

– Это вы называетебезопасностью?! – взревел Шлыков, отшвырнув горшок (слава богу, в стену, а не в Нелю) и одним рывком разворачивая на себя кресло на колесах. Голова сидящего в нем пациента безвольно дернулась и упала на грудь. Неля не видела лица – его закрывали спутанные длинные волосы пепельного цвета, пугающе мертвенно смотревшиеся на фоне горчичной робы.

– Безопасность – это скотское состояние?! – продолжал Шлыков, безумно хохоча. – Он только мычать может, а вам радость?! Но я вам не дамся, вы еще за мной побегаете!

И, катнув кресло к стене, он вскочил на низкий подоконник, разбил локтем стекло и взревел, словно раненый бык: решетки мешали выбраться наружу. И хорошо, подумала Неля, потому что все-таки они на четвертом этаже! Гораздо больше ее волновало то, что коляска с пациентом, наткнувшись на шахматную доску, перевернулась, и он, распластавшись на полу, неподвижно застыл рядом с телом Ромы, все еще не пришедшего в себя. Где, черт подери, все врачи и санитары?!

В этот момент Неля почувствовала, как кто-то пытается сунуть ей в руку нечто твердое и холодное. Это оказался шприц.

– Нелли Аркадьевна, я набрала тиопентала – доза слона свалит! – едва слышно прошептал знакомый Анютин голосок за спиной.

Ай, умничка, подумала Неля, обхватывая шприц непослушными пальцами. А она-то думала, что осталась с опасностью один на один! Значит, несмотря на страх, медсестра не потеряла головы?

– Дмитрий Сергеевич, – стараясь сдерживать дрожь в голосе, заговорила Неля, заставляя себя снова двинуться к пациенту, с ревом трясущему решетку, – давайте поговорим? Если хотите поменять терапию, мы можем обсудить…

Шлыков развернулся к ней. В уголках его рта собрались сгустки пены, и Неля поразилась: никогда раньше этот человек не проявлял признаков агрессии.

– И ты – ты такая же, как все! – прохрипел он на пределе голосовых связок, срываясь на визг. – Не подходи, а то… – он поспешил подтвердить не до конца высказанную угрозу, сграбастав очередной горшок и замахнувшись на Нелю. Она поняла, что должна действовать немедленно: ей буквально виделась вена на ноге Шлыкова, куда следовало воткнуть иглу, ведь он так удачно стоял на подоконнике! Увернувшись от запущенного «снаряда», Неля метнулась к окну и выбросила вперед руку, молясь о том, чтобы ее длины оказалось достаточно. Молитва была услышана. Почувствовав боль, пациент затряс ногой, словно пытаясь стряхнуть ужалившее его злобное насекомое. Но Неля знала, что у Шлыкова есть максимум сорок секунд. Ему хватило тридцати: она едва успела подставить руки, чтобы спасти его от удара головой при падении. К счастью, Анюта и один из пациентов подоспели на помощь, и втроем они стащили мгновенно ослабевшее тело на пол.

– Еще дозу? – спросила Анюта, подняв на Нелю вопросительный взгляд. Она уже была почти спокойна, и Неля отметила про себя, что теперь знает, по крайней мере, одного человека, на которого может положиться в нештатной ситуации. Ну, двух, – она взглянула на распростертое тело санитара Ромы, героически державшего оборону в буквальном смысле слова до последнего.

– Не стоит, – ответила она медсестре, приподнимая отяжелевшие веки Шлыкова. – Он уже хорош! Что произошло? – спросила она у помогавшего им с Анютой пациента.

– Да ничего, – пожал плечами тот. – Все сидели, играли, кто во что… Потом Сергеич… ну, Шлыков то есть, вдруг вскочил – и понеслось!

– Ясно, – пробормотала Неля.

– Ну, что, простынку, Нелли Аркадьевна? – предложила Анюта. Обертывание в мокрую простыню считается действенным способом обездвиживания буйных пациентов, хоть и не самым гуманным. Поэтому Неля покачала головой.

– Давай-ка лучше «пижамку» – пусть он спокойно поспит, а там уж лечащий врач разберется!

Медсестра кинулась в бельевую за смирительной рубашкой. Торопиться, в сущности, не было нужды: Шлыков уже никому не мог причинить вреда. Анюта притащила «пижаму». Вместе с Нелей они замотали Шлыкова, как древнеегипетскую мумию, и оставили лежать на полу – в конце концов, должны же когда-нибудь появиться остальные санитары и сделать свою чертову работу?!

Анюта опустилась на корточки перед Ромой. Он почти пришел в себя и держался за голову. На его лице проступило виноватое выражение.

– Нелли Аркадьевна, я…

– Все в порядке, Рома, – устало улыбнулась она. – Ты сделал все, что мог, и я обязательно расскажу об этом начальству! Как и о том, что остальные санитары в это время занимались непонятно чем! Где они, кстати?

– Они, э-э-э… не знаю я, где они…

Очевидно, он лгал. Ладно, она с этим разберется. Но позже, потому что на полу оставался еще один человек, нуждавшийся в помощи.

– Рома, ты сможешь…

– Конечно, конечно, – пробормотал санитар, с трудом поднимаясь на ноги. Неля подошла к лежащему мужчине. Он находился все в том же положении. Видимо, Шлыков прав: больной не мог даже пошевельнуться, не то что попросить о помощи. Тяжелая коляска придавила его к бетонному полу, прикрытому местами выцветшим ковром времен постройки больницы. Прорехи в ковре испокон века заделывались заплатами, огромными и неаккуратными: те, кто занимался «штопкой», вряд ли заботились об эстетике. Рома освободил ноги пациента от коляски, а Неля с Анютой перевернули его на спину, чтобы оценить полученные повреждения. При виде лица пострадавшего Неля невольно отшатнулась. В самом лице не было ничего отталкивающего, несмотря на неухоженные длинные волосы и густую светло-русую бороду. Ее напугали его глаза: болотного цвета, широко распахнутые и бессмысленные, устремленные куда-то за спину Нели.

– Как он? – опасливо спросила Анюта.

Неля приложила ухо к груди мужчины.

– Вроде ничего, – ответила она неуверенно: сердцебиение было слабым, но ровным. – Жив, во всяком случае.

– Смотрите, какая у него ссадина на щеке! – медсестра мягким движением повернула к Неле пораненную сторону. – Наверное, о коляску поцарапался, когда падал.

# Примечания

1

Паратов – фамилия одного из главных героев пьесы Островского «Бесприданница».