# В огне аргентинского танго

Татьяна Алюшина

Между Лизой и Глебом лежала целая пропасть: ее возраст, его семья… Но аргентинское танго неумолимо закружило их, сделав вдруг возможным самое невероятное. Всем, кто смотрит на пару, ясно: Лиза и Глеб созданы друг для друга. Только смогут ли ни быть вместе вне танцпола?..

«Отчего у нас в России такая тяжелая, неприглядная ранняя весна? Кажется, что зима все тянется и тянется и конца ей не будет и края. Вроде уж и морозов нет, но промозгло, тоскливо и неуютно. И эти черные, какие-то сиротские голые ветки деревьев, выпростанные в низкое свинцовое небо, размякшая темная земля… А грязные подтаявшие сугробы, у которых такие острые, льдистые края, словно когтистые лапы издыхающих чудищ, которыми они цепляются за эту мокрую, черную землю и никак не хотят сдаваться?! А холодный, пронизывающий ветер?! Все уныло и так безнадежно, словно ничего хорошего впереди».

Сидя на заднем сиденье машины, откинув голову на подголовник, Лиза смотрела на пролетающий за окном безрадостный пейзаж. Тоскливые, угнетающие мысли так соответствовали ее сегодняшнему настроению.

«Даже самая поздняя осень не вызывает такой тоски, как эта ранняя весна. Может, потому, что осенью еще жива память о недавнем лете и еще горячи воспоминания и звенящая летняя легкость бытия. Да и осень сама красивая с ее багрянцами, взрывом красок, тонкостью какой-то душевной. И потом, как только холодней становится, там и снежок полетел, еще совсем молодой, белый, красивый и радостный. И зиму ждешь в предчувствии праздника, ведь впереди Новый год и всякие снежные развлечения вроде лыж, коньков и снеговиков со снежками. А к весне этот снег, плотно присыпанный городской грязью, реагентами, мусором и собачьими какашками, осточертел уже по горло, и на лыжи ты хорошо если пару раз встал за сезон, коньки так и вовсе с антресолей не доставал за суетой вечной и ленью. И уже скорей бы тепло, а оно никак не наступает, и все новогодние каникулы давно прошли, а впереди единственный и самый большой праздник – лето! А никак – холод, зябкость, черная земля, черные деревья, грязные сугробы, ветер холоднющий и вечная российская тоска…»

Вдруг совершенно неожиданно сквозь низко зависшие тучи, настойчиво предупреждавшие, что вот прямо сейчас непременно хлынет дождь, прорвалось, совсем на чуть-чуть, уже скатывающееся за горизонт солнышко, одним живучим, прощальным, но настойчивым лучиком, который лег Лизе на щеку, согрев, и она улыбнулась и даже пальцами потрогала его теплость на коже.

«Зато солнце уже совсем другое! – оптимистично возразила она своим унылым рассуждениям. – Уже припекающее, высокое и, если выходит, пробивается из-за туч, то сразу чувствуешь, как пригревает! И чего я в негатив-то ухнула? Весна же все-таки! Еще немного, и расцветет все вокруг, и как зазеленеет! Ну в самом деле, чего я раскисла, а?»

Причина имелась, и вполне себе неприятная и грустная, но о ней думать совсем не хотелось. Скорее так: больше уже не хотелось – сколько можно! И так последние два дня Лиза только об этом думала и размышляла – о маленькой девочке Настеньке.

«Хватит», – остановила себя девушка. В голове бесконечно прокручивались мысли о Настюше, о ее сложных родственниках, варианты того, что можно сделать, чтобы разрешить непростую ситуацию на благо ребенка.

«Ну, действительно, хватит! – разозлилась она на себя. – Сколько можно! Ты же уже решила, что делать и какие предпринять шаги, хватит это бесконечно мусолить! Между прочим, ты едешь на большой праздник, и не фиг тащить туда свои и особенно чужие проблемы!»

Да, семейное торжество!

И Лиза разулыбалась, вспомнив виновника большого семейного сбора – любимого деда Антона.

Первое Лизино воспоминание о дедушке – это его большие, теплые, сильные и очень надежные руки. В детстве она была ужасной непоседой, могла день напролет бегать, прыгать, скакать, лазать везде, особенно там, где строго-настрого запрещалось взрослыми, носилась «как оглашенная», по меткому выражению бабушки. Такая необычайная энергичность ребенка, разумеется, весьма сильно напрягала и держала в тонусе окружающих – ну, а как упадет, ушибется, разобьется. Всяческие ужасы, составляющие детский травматизм, предполагались всеми взрослыми после первых же минут общения с неугомонной Лизой.

Родители постоянно находились в готовности «номер один»: хватать, спасать – и вечно ее останавливали, вылавливая из разных труднодоступных мест, куда она умудрялась залезть, осваивая и познавая мир с особым рвением. Своим детским обостренным чутьем ребенок эту настороженность взрослых всегда ощущал, особенно, когда ее брал кто-то на руки и, как правило, удерживал и прижимал к себе гораздо сильней, чем требовалось. И маленькая Лиза, считывая нервозность взрослых, нервничала и напрягалась в ответ.

Странное дело, но Лиза до сих пор помнит те свои, почти младенческие ощущения, такая вот уникальная память. И точно знает, что только в руках деда Антона она чувствовала абсолютную защищенность, спокойствие, теплую уютность и, как ни странно, – свободу. Он позволял ей выделывать любые кульбиты и кренделя, никогда ничего не запрещал, а только посмеивался всем ее выкрутасам, вовремя подстраховывая и поддерживая.

Ну, еще бы! Долгое время Лизавета являлась самой младшей внучкой в семье, к тому же дед всегда хотел девочку, и чтобы она была похожа на его любимую жену Асеньку. А тут и девочка в их мужском царстве, да к тому же младшенькая, и на бабушку похожа, как по заказу. Баловали ее все, а в особенности дед, уж он ей позволял все и никогда не ругал, что бы ни вытворила.

Вот это ощущение абсолютной защищенности и полной свободы, исходящее от него, от его улыбки, уверенности, от его большого тела и сильных рук, Лиза чувствовала и помнила всю свою жизнь.

После «Беды», как называли в семье ту далекую трагедию, целых полгода маленькая Лиза могла спокойно заснуть только на руках у дедушки, так что деду с бабулей пришлось на какое-то время переехать к внучке.

А еще она помнила его запах. Аромат смолистых бревен, доброго домашнего огня, мужской запах чистой кожи и мыла «Таежное». И это был такой родной, потрясающе прекрасный аромат – беззаботного, счастливого до неба детства, который не сравнится никогда и ни с чем.

Дед ужасный чистюля и в чем-то большой педант. Каждое утро он отводил полтора часа зарядке, Лиза помнила, как просыпалась под сосредоточенное сопение и пыхтение в соседней комнате, где дед Антон делал упражнения. И она выбиралась из постельки и бежала ему мешать, а он только посмеивался ее баловству, не прерывая своих занятий.

После зарядки по расписанию всегда обязательная прогулка бодрым темпом по окрестностям, после которой дед долго и с удовольствием намывается в душе, всю жизнь признавая только мыло «Таежное», которое по нынешним временам не очень-то и найдешь. Последний раз дядя Андрей «надыбал» этот артефакт черт-те где – где-то на Севере, в леспромхозном сельпо, куда его занесло в одну из командировок. Так он купил и привез деду целый ящик, правда, не полный «боекомплект», а без трех уже купленных кем-то брусочков:

– Вот, папа, теперь надолго хватит! – порадовался сынок, доставая из багажника, не поверите: настоящий деревянный ящик с мылом. Такие, наверное, еще во времена Отечественной войны делали. А этот совсем новенький, и дерево не потемнело.

– Посмотрим, – усмехнулся дедушка.

А еще дед имел уникальное хобби – он вырезал всякие замысловатые фигурки из дерева, очень красивые, иногда как настоящие произведения высокого искусства. Маленькой Лизе разрешалось играть ими сколько и как ей заблагорассудится: этому ребенку в доме бабушки и дедушки позволено все. Они с бабулей целые кукольные представления устраивали, даже писали какие-то незамысловатые сценарии, шили для этих фигурок костюмы всякие и потом разыгрывали перед зрителями спектакли.

И теперь деду Антону исполняется девяносто лет!

Девяносто!

И так удачно эта красивая дата выпала – на субботу, как подгадал прямо, когда родиться. Вот и собирается родня и близкая, и дальняя, и друзья его из тех, кто жив еще. Отец Лизы и дядя Андрей, его родной брат, с женами уж неделю, как там находятся, готовят торжество. Не простые посиделки за накрытым столом, а целое представление, с поздравлением от городских властей и Совета Ветеранов, с концертом и еще какие-то мероприятия, Лиза не вникала. Ну, во-первых, большая часть этих приготовлений являлась сюрпризом для гостей, а во-вторых, организация масштабных мероприятий никогда не числилась в ряду ее интересов и талантов.

Но начиная с прошлой пятницы и по сегодняшний четверг она постоянно улыбалась, когда звонила Надя, жена отца, или сам отец и рассказывали, как идут приготовления. Улыбалась, представляя себе радостно-удивленные лица деда и бабули, и испытывала теплую, немного щемящую грусть. Грусть по своему прекрасному, бесшабашному, свободному и такому короткому, слишком рано закончившемуся, счастливому детству.

А оно у неё было абсолютно счастливое – любящие родители и совершенно потрясающие бабушка с дедушкой!

Это целая великолепная, чудесная история – лето у бабушки с дедом! В их замечательном доме на берегу притока реки Цны, утопающем в пене яблоневого цвета! Несколько дней перед отъездом превращались для Лизиных родителей в сплошной кошмар – дочь носилась по квартире, собирала свои вещи и игрушки, требовала ехать «прямо сейчас и немедленно» и изводила их бесконечными вопросами, когда же они уже поедут, в самом деле!

Ну вот, свершалось! Папа сажал дочку с женой в старенький «Фордик», и они ехали в Тамбов. Всю дорогу Лиза смотрела в окно и громко сообщала родителям, что интересного увидела. А когда начинались знакомые места, отбоя не было от ее непрекращающегося требовательного вопроса:

– Мы скоро приедем?

Мама закатывала глаза к небу и разводила руками, изображая бессилие перед этим напором, а папа посмеивался и каждый раз отвечал:

– Совсем скоро.

И когда, наконец, это «совсем скоро» все-таки наступало, Лизка, с восторженным визгом пробежав по дорожке, мощенной круглыми деревянными большущими спилами от калитки до дома, влетала в распахнутые двери, ее переполняло такое счастье, что от переизбытка чувств она хохотала и прыгала, и носилась по всему дому, и кидалась обниматься и целоваться со всеми, и кричала о своей любви и радости! И взрослые, заражаясь ее энергией и неуемным, брызжущим во все стороны детским счастьем, начинали громко смеяться, обниматься, на ходу что-то бестолково спрашивая и отвечая. Потом все шумно усаживались за щедро накрытый стол.

У нее потрясающая бабушка! Удивительная! Она такая женщина! Женщина в высшем понимании этого слова! Это океан женственности, какой-то милой, нежной беззащитности и утонченности. Оказываясь рядом с ней, все мужчины, независимо от возраста и социального положения, сразу же становятся суперменами, подтягивают животы, распрямляют спины и готовы на что угодно, чтобы оградить эту женщину от страшного мира. Каждый жест, каждое ее движение, взгляд выразительных карих глаз, дыхание наполнены этой истинной женской сущностью, грацией, какой-то загадкой и доверием к мужчинам. Уникально. Сейчас таких женщин практически нет. Ведь при всей кажущейся хрупкости, нежности и этой особой женской беззащитной доверчивости бабушка – человек невероятно сильной воли и мужественности. Но вся ее жизнь окружена и наполнена истинно женскими вещичками, знаниями и тайнами.

Этот неповторимый запах и дух дома, который бабушка Ася соткала, как волшебство, состоял из позабытых песен, кружевных воротничков на милом платье, горячей сдобы с ванилью и корицей, пасхальных куличей и капустного пирога. А еще в нем было немного увядающих роз, лаванды и миндаля, и почти выветрившихся духов «Шанель № 5», и еле различимая нотка мастики, которой натирали паркет… Старые выцветшие фотографии в замысловатых рамочках, виниловые пластинки и плетеные кресла, теплые пледы ручной вязки и милые подушечки в тон к ним, кресло-качалка возле уникальной печи-камина, на котором лежит оставленная бабушкой воздушная шаль, а рядом на полу плетеная корзинка с клубками, спицами и вязанием… Голос Вертинского из старого проигрывателя, бабушкина помада и кремы на ее старинном трюмо в спальне, ее маленькие туфельки в гардеробной комнате, залетающие летом, через открытые окна-двери лепестки цветущих яблонь, большой сундук с ее «тайнами», как она в шутку называет хранящиеся там всякие памятные, дорогие ей вещички, и еще много разных ноток и нюансов, составляющих жизнь бабули и бесконечно очаровывающих Лизу своей загадочностью, этой самой истинной женственностью и умением так наполнять свою жизнь смыслом, красотой и сказочным уютом.

И еще лампа с большим зеленым абажуром над круглым столом.

Этот зеленый абажур – вещь в их семье легендарная.

Бабушка с дедом перевозили его с собой в каждое новое жилье. Долго выбирали место, где будет стоять большой круглый стол, причем им не всегда являлся центр комнаты. Только бабушка Ася понимала и знала, где именно должен стоять семейный стол. Мужчины в лице деда Антона и двух ее сыновей никогда не спорили, не задавали лишних вопросов, а молча делали новую проводку, чтобы торжественно повесить над столом лампу под абажуром.

Но как же замечательно сидеть всей большой семьей под этим загадочным зелёным светом, который, будто обволакивая, окружает вас, словно заключает в магию безопасного семейного круга. Как мистика, тайна.

Как встреча бабушки с дедушкой…


Антону Потапову исполнилось семнадцать лет, он только что закончил школу, когда началась война. Весь его класс, двадцать два мальчика и девять девочек, отправились в военкомат записываться добровольцами на фронт. Их не взяли, сказали, что подрасти всем еще годик надо, а сейчас и без них разберутся, ведь через месяц, максимум два Красная армия разобьет немцев и погонит до самого Берлина, где и прикончит врага в его логове. Дети загрустили и отправились по домам, а Антон, прямиком из военкомата зашагал в другую сторону – поступать в известное летное училище.

В то довоенное, насыщенное до звона в сердце патриотизмом время одним из главных увлечений молодежи была авиация, гремевшая своими достижениями, спасательными операциями полярников, дальними перелетами через океаны и легендарными летчиками. Разве мог не увлечься этим романтическим героизмом красавец-здоровяк Антоша Потапов, первый заводила, генератор безумных идей и еще более безумного воплощения их в жизнь, головная боль всех учителей, неугомонный, бесстрашный, бесшабашный придумщик и безоговорочный лидер класса?! Разумеется, он занимался в аэроклубе, и летал, и прыгал с вышки с парашютом, и закончил учебу, налетав кучу часов и освоив самые сложные фигуры полета из тех, которые им преподавали.

И естественно, что в летное училище его приняли сразу. А через полгода всех добровольцев, в том числе и одноклассников Антона, уже брали на фронт без всяких вопросов и отсрочек – не удалось Красной армии справиться с врагом за два месяца. Антон ужасно переживал, что его друзья уже воюют с фашистами, бьют врага, защищают Родину, а он вынужден сидеть тут, в тылу, и рвался воевать, учился, как одержимый, чтобы стать первым, а по ночам писал друзьям письма на фронт.

Из всего их класса в живых осталось три девочки и два мальчика – он и Петька Бармин. Все полегли.

В сорок втором и Антон уже воевал. И прошел всю оставшуюся на его долю войну. Всю. Полной мерой! До Берлина и чуть дальше.

Дважды горел в самолете, четырежды прыгал с парашютом из подбитой, падающей машины, один раз приземлился за линией фронта с простреленной ногой и добирался к своим двое суток, ранений разной степени тяжести не перечесть, контузия.

Выжил. Чудом, скорее всего, или хранил кто.

Демобилизовался он в чине майора и вернулся на родину, в свой город Тамбов. Ни родных, ни близких – мама умерла еще до войны, в тридцать девятом, от крупозного воспаления легких, а отец с братом сгинули на войне, он на них похоронки в один день получил, и друзья детства там же все остались.

Вернулся, а квартира, в которой жила его семья, занята эвакуированными. Требовать выселения или права свои качать Антон не стал, пошел в жилконтору, где его поблагодарили за понимание, клятвенно пообещали, что личные вещи семьи ему отдадут в целости и сохранности, и выдали ордер на комнату в коммуналке, пустую, грязную, с разбитым окном и серыми облупившимися стенами. Из всей «обстановки» – колченогий стул.

«Ничего, обживусь, – оптимистично решил бравый майор, – крыша над головой есть, а там жизнь наладим!»

Пошел в магазин и купил матрас, самый широкий, который мог найти, так ему хотелось спать вольготно, намаявшись за войну на узких казенных койках. А вот кровать двуспальную найти не удалось, так он не растерялся, заказал у столяра, которого встретил на рынке. И после первой же ночи, проведенной на полу на матрасе, на сквозняке, нещадно тянувшем от разбитого окна к огромной щели под дверью комнаты, разболелся так, что попал в госпиталь.

К утру у Антона поднялась температура под сорок. Он кричал и метался в потном бреду, находясь все еще там, в непрекращающемся бою. Соседи, с которыми он так и не успел толком познакомиться, перепугались ужасно, услышав посреди ночи громкие крики, пытались его разбудить, прикладывали мокрое полотенце к голове, обтирали холодной водой, а когда поняли, что дело совсем плохо, вызвали врача, и Антона, так и не пришедшего в сознание, увезли в госпиталь.


Ася родилась в Москве. Ее папа работал начальником отдела кадров на большом известном заводе, а мама врачом в ведомственной больнице того же завода. В тридцать седьмом году их арестовали, папу вскоре расстреляли, а маму отправили в лагеря на двадцать пять лет. Не перенеся этого горя, бабушка, мамина мама, с которой осталась Ася, умерла от инфаркта через два месяца. Девочку отдали в детдом для детей репрессированных.

В октябре сорок первого их детский дом эвакуировали, да только без Аси. Случилось так, что за два дня до эвакуации она сильно заболела. Один малыш из младшей группы, забавный и непоседливый пацан, свалился в фонтан, из которого за суетой сборов и по недосмотру завхоза позабыли спустить воду. Ася единственная находилась недалеко и видела, что случилось. Она, конечно, кинулась спасать ребенка. Мальчишка перепугался и все хватался за нее, мешая, и она слишком долго ковырялась в воде, оскальзываясь, падая, снова поднимаясь. Пока дотащила пострадавшего до корпуса, пока объясняла, что случилось, пока мальчишку срочно раздевали, растирали и переодевали, за суетой все как-то позабыли, что и Асе не мешало бы согреться. Она, разумеется, переоделась, растерлась насухо и даже горячий чай выпила, но оказалось поздно – к вечеру поднялась температура, а к утру Ася уже лежала в тяжелейшей горячке.

Асенька, хоть и была маленькой, миниатюрной девочкой, казавшейся хрупкой фарфоровой статуэточкой, но на здоровье никогда не жаловалась. Напротив, никакие хвори ее не брали, она была первой бегуньей по лыжам среди всех, и закалялась, обливаясь холодной водой, как научила ее одна из воспитательниц. И ни разу не болела. Никогда.

А тут такое! И непонятно почему, не так уж и холодно было. Не в Баренцево же море она, в конце-то концов, упала зимой, подумаешь, фонтан, воды по пояс, да еще тепло было…

Но что случилось, то случилось.

И возникла большая проблема. Детский дом уже вывозят, а она мечется в горячке. С собой девочку везти нельзя, в больницу ее брать категорически отказались.

– Да вы что! – возмущалась главврач детской больницы, куда привезли на «неотложке» Асеньку. – Сами ждем эвакуации со дня на день, немец в ста километрах. Да и не возьму я ребенка репрессированных. Вы уедете, а мне что прикажете с ней делать, если она поправится? Этим детям положено находиться в закрытых учреждениях! Вот там пускай и находится!

Привезли ее обратно в детдом. Вообще-то умирать – все понимали, что без надлежащего лечения и ухода у ребенка нет шансов. А какой там уход, этот ребенок был только обузой и не нужен никому… Скорее всего, Асю так и отвезли бы в какой-нибудь изолятор милиции, но тетя Зина, нянечка из детдома, заботливая, всегда жалевшая всех деток, вызвалась остаться с девочкой и присмотреть за ней. Все взрослые понимали, что «присмотреть» означает только одно: дождаться, когда ребенок умрет. Выдали теть-Зине каких-то медикаментов, продукты на десять дней, выделили в помощь сторожа, старого татарина, и оставили с девочкой в опустевшем детском доме.

Но Ася не умерла. Двое суток металась в бреду и поту, но невероятным, чудесным образом выжила, пришла в себя. Сердобольная тетя Зина выходила ее и поставила на ноги. А вместе с выздоровлением поднялся и вопрос: что дальше? Куда девать ребенка?

– В Тамбов поедем, родственники у меня там, – решила тетя Зина. – Надо отсюда уезжать, детка, нельзя нам здесь.

– Как же мы уедем? – засомневалась уже много чего понимающая в этой страшной жизни детдомовца девочка. – Разве мне можно вот так с кем-то уехать, а органы?

– Я придумаю что-нибудь, есть у меня один знакомый, – пообещала загадочно теть Зина.

Что там был за знакомый, для Лизы так и осталось навсегда тайной, но нужные документы и разрешение Зинаида Макаровна выправила, да и, правду сказать, в те страшные первые месяцы войны, когда немец рвался к Москве, сея вокруг панику и ужас, никому дела особого не было до маленькой заболевшей девочки, отставшей от эвакуированного детдома.

Так они оказались в Тамбове с тетей Зиной, ставшей волей судьбы в тот момент для Аси единственным близким человеком. Их приютила двоюродная сестра тети Зины, и она же помогла устроить девочку в обычную школу, а на следующий год – поступить в медучилище, договорившись со своими знакомыми, работавшими там, что девочку примут на общих основаниях.

В четырнадцать лет Асеньке выдали койкоместо в общежитии, и с этого момента началась ее взрослая самостоятельная жизнь. Очень трудная и совсем голодная жизнь. Но тетя Зина подопечную не забывала, помогала, чем могла, иногда подкармливала. Так и выжила Асенька.

А в сорок пятом она уж практику в госпиталях должна была проходить, но тут возникло одно неприятное препятствие – главврач того госпиталя, куда ее направили по распределению, категорически отказалась брать девушку на работу:

– Мне здесь дети врагов народа не нужны! Как вас вообще в медицину взяли?! Да мало ли что у вас на уме! А у нас тут препараты, наркотические средства, больные, в конце концов, все военнослужащие!

Пришлось Асе самой искать себе место работы. И ее взяли в первом же госпитале, куда она обратилась. Замечательная женщина Василиса Васильевна Донская, великолепный хирург и главный врач госпиталя, тяжко вздохнула, выслушав историю девочки, устало потерла ладонью лицо и сказала:

– Я тебя беру, мне кадры нужны, у меня две медсестры замуж за выздоровевших пациентов повыскакивали и укатили с мужьями. А насчет врагов народа, так ты наверняка и сама все знаешь. Закрыты вам многие дороги, в этом моя коллега права. Но меня можешь не бояться.

А Ася уже ничего не боялась – такого натерпелась за годы после ареста родителей, такую школу выживания прошла, что уже ничего не боялась. Даже смерти.

Жить ей было негде, тетя Зина умерла в сорок четвертом от сердечного приступа, и только тогда Ася узнала, что этой замечательной женщине было уже за шестьдесят и она давно страдала сердечными болями, только не говорила никому. Осталась Ася совершенно одна. Двоюродная сестра теть-Зины, хоть и сочувствовала сиротке, но у самой жизнь нелегкая, свои проблемы, и приблудная девочка ей была совершенно не нужна – перекрестила, дала кусочек хлеба и попрощалась навсегда.

По правилам Асе полагалось общежитие, но она оставалась ущемленным в правах элементом, а мест в общежитии всегда не хватало… Помогла Василиса Васильевна: распорядилась, чтобы для новой медсестрицы поставили койку в закуточке под черной лестницей, где Ася и устроилась со своим небольшим узелочком с вещами. Спать практически не приходилось, медперсонала не хватало, вот и звали ее всякий раз помогать, когда запарка в госпитале случалась. А случалась она постоянно.

Как-то в одно из ночных дежурств Асеньку срочно вызвали в приемный покой – привезли тяжелого пациента. Первое, что подумала Ася, войдя в кабинет, что этому пациенту повезло – принимала его Василиса Васильевна, а она гениальный доктор, она таких больных спасала, совсем безнадежных, вот какой доктор! Вообще-то главврачу не положены ночные дежурства, но Донская частенько задерживалась в госпитале после своей смены, порой и до утра оставалась.

Когда Ася посмотрела на больного, у нее перехватило что-то в груди и сердечко застучало быстро-быстро, она даже ручку к груди прижала, удивившись, что это с ней такое происходит. Он был весь такой большой – высокий рост, широкие плечи, большие руки-ноги, – чувствовалась необыкновенная сила и мощь в этом человеке, который метался в бреду, размахивая руками, крутил головой и что-то выкрикивал. Санитарки Петровна и Ольга Павловна еле удерживали его, чтобы он не свалился со смотрового стола.

– Ася, что ты застыла! – громко окликнула ее Василиса Васильевна, выдергивая из минутного замешательства. – Успокоительное, срочно!

– Да! – кивнула Асенька и кинулась исполнять приказ.

Она сделала укол и стояла рядом, и все смотрела на него, пока его раздевали санитарки, а Василиса Васильевна внимательно прослушивала фонендоскопом его легкие.

– Что с ним? – почему-то шепотом спросила Асенька.

– Что? – доктор погладила больного по мокрым от пота, всклокоченным волосам. – Война с ним, Асенька. Война, которая была и которая закончилась. Мальчишка ведь совсем, двадцать один год, а полголовы седая, три тяжелых ранения, контузия… Психика и организм человека так устроены, Асенька, что в моменты наивысшего напряжения, опасности, трудных обстоятельств он мобилизуется, как бы собирается весь, игнорируя раны, болезни, травмы, а в мирное время словно отпускает себя, и недолеченные ранения, боль, болезни обостряются все разом. Мальчишки глупые геройствовали, сбегали на фронт из госпиталей, не пройдя полный курс реабилитации, до конца не долеченные, истощенные постоянным многолетним напряжением, ранениями. У этого вон смотри, – она указала на воспалившийся страшный рубец на боку, – видно же, что шов расходился и его снова зашивали, значит, сбежал в часть, как только швы сняли, а уж в полевом госпитале новые наложили. Ему двадцать один, а он майор, вон документы. – Она кивком головы указала на стол, продолжая успокаивающе гладить парня по голове. – Орденов, медалей на всю грудь, значит, не щадил себя, лез в самое пекло… – она вздохнула горестно. – Вот ведь мирная жизнь началась, а они умирают.

– А он… – задохнулась от внезапного страха Асенька и приложила испуганным неосознанным жестом руку к горлу.

– Не знаю, Ася, – не стала успокаивать Василиса Васильевна. – Тяжелый он, нужна срочная операция, но делать ее пока нельзя, слишком высокая температура, и сбивать ее препаратами тоже нельзя. Замкнутый круг. Будем пытаться сбить температуру как-то иначе и ждать. – Она еще раз тяжело вздохнула, взяла парня за руку, проверила пульс, сверяясь с ручными часами, и повторила: – Ждать.

Асенька осталась дежурить у постели больного, обтирала его, меняла холодное полотенце на голове, впрыскивала камфору, смачивала губы. Он что-то бормотал неразборчивое.

– Уходи, Борька, уходи, я прикрою!!! Пятый, сзади заходят!!! – различала среди горячечного бреда девушка.

Он пытался вскочить, Асенька наваливалась на него всем своим худеньким тельцем и шептала ему что-то в ухо, он успокаивался ненадолго, замолкал, а потом снова начинал метаться. Пришла Василиса Васильевна, посмотрела показатели, последнюю температуру, помрачнела, тяжело вздохнула, назначила еще один препарат и ушла, ободряюще погладив Асю по плечу.

В какой-то момент парень вдруг замолчал и перестал метаться. Ася перепугалась чуть не на смерть, быстро наклонилась совсем близко к его лицу, положила руку ему на лоб и вдруг позабыла дышать, неожиданно встретившись с ним взглядом… Он смотрел на нее удивительными светло-зелеными глазами и молчал какое-то время, а потом прохрипел пересохшим от жара горлом, с трудом произнося слова:

– Васька… Ано-хин… говорил… – замолчал, явно мобилизуя какие-то силы в себе, и закончил фразу: – А я… не верил.

– Что? – шепотом спросила Ася, неотрывно глядя в эти измученные зеленые глаза.

– Что есть… ангелы, – объяснил он и попытался улыбнуться. – Ты ангел…

– Я не ангел, – пыталась объяснить Ася, – я медсестра. Вы в госпитале, и у вас высокая температура, – и попросила: – Вы, пожалуйста, Антон, не сдавайтесь. Ни за что не сдавайтесь. Боритесь с болезнью. – И без всякого разрешения две крупные, тяжелые слезы выкатились у нее из глаз и потекли по щекам.

– Не плачь… ангел, – все-таки ему удалось немного улыбнуться. – Я не сдамся… Ты… только… не уходи. Держи меня… крепко. Держи.

И он раскрыл просяще ладонь, и Ася тут же вложила в нее свою маленькую руку и торопливо пообещала:

– Я не уйду. Я все время буду здесь.

Но он уже не слышал, сжал ее ладонь в своей большой руке и снова погрузился в беспамятство. Только теперь он больше не метался в бреду, и через какое-то время Ася пальцами почувствовала, как начинает спадать у него температура.

– Ну, как тут у вас, Ася? – спросила, тихо подойдя сзади, Донская.

– Василиса Васильевна, по-моему, у него температура спадает, – улыбнулась ей Асенька и рассказала, как пациент приходил в себя и почему он держит ее руку.

Через час температура спала настолько, что больного Потапова смогли забрать на операцию. Вот только руку Асеньки он так и не отпустил. Она и не хотела, даже боялась, что отпустит, ей казалось, что он держится сейчас за нее, как за ангела, который вытягивает его из смерти в жизнь. Так и простояла всю операцию рядом с ним, а потом сидела возле койки и даже заснула ненадолго, положив голову ему на живот. А проснувшись, первым делом испугалась, не выдернула ли во сне свою ладонь из его руки.

Нет, не выдернула, так и держала.


Они заходили от солнца, и оно слепило его, било прямо в глаза, но их он видел отчетливо – шесть черных «мессеров». Они шли друг на друга – строй на строй, и бой завертелся с такой скоростью, что порой Антон не успевал крутить головой. Солнце шпарило через стекло кабины, гимнастерка вся промокла и прилипала к телу, лицо заливал горячий пот, легкие сипели, втягивая обжигающий воздух в себя, но он не обращал на это внимания. Он «сбросил» с хвоста преследовавшего его «мессера», сделал вираж, дал очередь… Вражеский самолет крутанулся, успел уйти от прямого попадания, но Антон его таки достал, достал – вон задымила правая плоскость – все, этот выбыл! Молодой летчик огляделся вокруг – на хвосте у Борьки «сидело» двое, он крутился, как мог, но они его плотно взяли в клещи.

– Восьмой, уходи, прикрою!! – прокричал Антон.

– Понял тебя! – отозвался Борька.

Но его плотно обложили, живым выпускать не собирались. Антон сделал крутой вираж, вклиниваясь, оттягивая на себя одного из «мессеров». Но другой успел выпустить очередь по Борькиной машине.

– Боря, уходи!!! Уходи немедленно! – прокричал Антон, позабыв про позывной.

– Попали в меня, командир, руль плохо слушается! – отрапортовал Борька.

– Тяни, Боря, тяни!!! Мы их уведем!!!

И тут он понял, что его самолет горит, и огонь уже добрался до него – было так горячо, как в пекле, о котором когда-то рассказывала бабушка. Антону казалось, тело сейчас расплавится, глаза слезились, и было больно дышать иссушенным горлом. Но там его ребята и подбитый Борька, и надо его спасти, спасти… нельзя выходить из боя, все равно уж пропадать! Надо спасти…

И как благодать снизошла, на его воспаленный, горящий лоб кто-то положил прохладную руку и куда-то стал отодвигаться бой, в котором Антон все еще горел в самолете и стрелял. И почему-то оказалось очень важно увидеть, чья рука так живительно холодит его лоб, и он открыл глаза и оказался в каком-то другом месте, не в небе, где шел смертельный бой, и первое, на что натолкнулся взглядом, это огромные обеспокоенные светло-карие глаза. Эти неправдоподобно большие распахнутые от удивления и какого-то неземного сострадания глаза смотрели на него с милого девичьего личика, обрамленного, как ореолом, пушистыми кудрявыми локонами.

«Ангел, – подумал Антон, разглядывая это лицо. – Странно, Васька говорил, что ангелы бесполые, но всегда образ у них мужской, а это девушка».

Он не помнил, что говорил ей, и не помнил, что она отвечала, но, услышав ее голос, Антон совершенно уверился – это и на самом деле ангел, и, проваливаясь в беспамятство, последней мыслью он подумал, что она обещала его держать и не отпускать в темноту…

Значит, он не уйдет, нельзя ее подводить. Нельзя обманывать ангела, он ведь тоже ей обещал…


Он с трудом разлепил глаза, казалось, что веки стали чугунными, горло было сухое, как пустыня, и немилосердно хотелось пить. Антон увидел лицо пожилой женщины, склонившейся над ним.

– Пить хочешь? – заботливо спросила она и, не ожидая никакого ответа, поднесла к его губам стакан с водой и приговаривала, пока он жадно пил: – Вот так, вот и молодец, не помер, в жизнь повернул.

Он хотел спросить у женщины, куда делся тот ангел, но не стал, ведь никто, кроме него, не видел это дивное явление, да и, наверное, нельзя никому про такое рассказывать.

Приходила, осматривала и расспрашивала его строгая доктор, молодая медсестричка делала какие-то уколы, пожилая накормила Антона бульоном, он засыпал, просыпался или его будили, опять что-то кололи и кормили. А потом он проснулся и снова увидел эти глаза, смотревшие на него.

– Ангел, – прошептал Антон и улыбнулся.

– Я не ангел, я Ася Ольшанская, медсестра, – строго ответила девушка и поправила на нем одеяло. – Вам пора принимать лекарства.

– Ася, – произнес он, смакуя звук. – Ольшанская, – улыбался он ей. – Вы меня спасли.

– Не я, а доктор Василиса Васильевна, она вас оперировала, а я просто держала вас за руку, – возразила девушка, и у нее покраснели щеки от смущения.

Он ничего не сказал, рассматривал ее внимательно. Она оказалась совсем миниатюрной, с маленькими ладошками. У нее были большие светло-карие глаза, не такие огромные, как показалось ему в бреду, но большие и невероятно выразительные на милом женственном личике, и на самом деле обрамленном пушистыми кучеряшечками и маленькими локонами, непослушно выбивавшимися из плотно заплетенной косы, заправленной под белую сестринскую косынку.

Все! Хватило нескольких секунд, чтобы Антон Потапов полюбил и понял, что это его судьба, его женщина на всю оставшуюся жизнь.

Асенька Ольшанская завороженно и молча рассматривала мужчину, видела, как меняется выражение его светло-зеленых глаз, и понимала все, что он думает сейчас, словно они разговаривали без слов, и знала, что это ее единственная любовь, и что никакой смерти она его не отдаст.

Они поженились, как только его выписали из госпиталя, и прямо из ЗАГСа Антон привел молодую жену в свою пустую комнату с матрацем на полу, кривобоким стулом и разбитым окном. И они хохотали как сумасшедшие над неприглядностью этого жилья, а потом отправились на рынок к столяру за кроватью, которую им обещали принести к вечеру. А вернувшись, обнаружили в своей комнате соседей – кто-то вставлял стекло в раму, кто-то мыл полы, кто-то врезал задвижку в дверь. И выяснилось, что женщины на кухне, сдвинув столы, накрывают немудреное угощение, чем уж могли от голодной жизни, прознав откуда-то про их свадьбу. Антон выставил на стол весь свой офицерский паек, чем превратил скудное угощение в настоящий пир по тем временам, кто-то сбегал за водкой, кто-то уже и баян принес, и начался настоящий праздник. Так что свадьбу они таки сыграли, заодно сдружившись со всеми соседями.

Асенька ужасно смущалась и боялась первой своей взрослой ночи с мужем, но их любовь преодолела все, сделав эти моменты сказкой, островком счастья посреди голодной, ужасающей своей убогостью и бедностью жизни. Правда, и с материальным положением вскоре стало полегче: Антон получил большие деньги, которые копились все те годы, что он воевал, – боевые за сбитые самолеты, и это позволило им обустроить достойный быт, приодеться как-то и отложить деньги на учебу, к тому же Антону вернули вещи их семьи.

Но первое, что они купили в дом, был тот самый легендарный зеленый абажур. На нем уже, наверное, сто раз меняли обшивку, всегда подбирая такую же точь-в-точь ткань и бахрому, но этот символ их семьи всегда с ними.

Наша жизнь соткана из перекрестков судьбы, на которых мы, или кто-то над нами, решаем, куда идти дальше, и эти выборы и обстоятельства накрепко цепляются звеньями друг за друга, одно вытекая из другого, приводя к тому, что мы имеем и чем живем в настоящем. Из тысячи тысяч, миллионов обстоятельств, поступков и дел, наших и других людей, перемешиваясь и соединяясь, ткутся полотна наших жизней.

Эти двое не должны были встретиться никогда.

Их жизни протекали в разных галактиках. Она – дочь хозяйственника высокого ранга, проживала в Москве в большой квартире. С домработницей, между прочим. Он – мальчик из простой семьи рабочего и учительницы младших классов из Тамбова.

Где Тамбов, а где Москва номенклатурная!

Затем ее положение меняется. Теперь она дочь врагов народа, детдомовка, а для таких детей одна перспектива – какая-нибудь ремеслуха, распределение подальше от Москвы на стройки века или завод. Если родственники не заберут и не побеспокоятся, а о ней некому было беспокоиться, кроме мамы, сидевшей в ГУЛАГе.

Если бы не война, он бы отучился в летном училище, куда и собирался поступать после школы, и служил бы совсем не в тех местах, где проистекали стройки коммунизма советских времен, на которой наверняка оказалась бы Асенька.

Если бы Ася не заболела и если бы не тетя Зина, то она никогда не попала бы в город Тамбов и не оказалась бы рядом с Антоном Потаповым в тот момент, когда он умирал. И выжил бы он? Вопро-о-о-ос.

И что хорошо, что плохо в цепи этих событий и обстоятельств?

Репрессии, война, смерти, ранения, перелопаченные, исковерканные жизни – плохо, трагично, горе… но ведь не встретились бы они при других обстоятельствах…

Когда начинаешь об этом задумываться всерьез и пытаться проследить хоть небольшую часть из цепи жизненных обстоятельств, складывающихся в судьбу какого-нибудь человека, то порой становится по-настоящему страшно – насколько все взаимозависимо и насколько мы все связаны невидимыми нитями и перемешаны и участвуем в событиях жизни друг друга. Даже совершенно незнакомые нам люди в других городах и странах могут повлиять на то, что случается с нами здесь и сейчас, конкретно в нашей жизни. А вдруг что-то в этой цепочке пойдет не так, и ты не станешь тем, кем мог бы, и твоя судьба сложится совершенно иначе, чем могла, и не встретишь того единственного…

Они были по-настоящему красивой парой – большой, мощный Антон и маленькая, женственная, миниатюрная Асенька, хрупкая и похожая на девочку. Они до сих пор красивая пара. У них очень долго не было детей, и они уже смирились с этим и решили: что ж поделаешь, значит, будут жить друг для друга, и совсем неожиданно, через тринадцать лет, родился мальчик Андрей, а еще через шесть лет, когда Асе было тридцать шесть, таким же сюрпризом появился Гриша. Хотя все врачи хором запрещали Асеньке рожать.

В прошлом году у бабушки прихватило сердечко, да так серьезно, что она в больницу попала. Вся родня срочно приехала спасать, переполошившись не на шутку.

– Ты что, бабуль, – оставшись с бабушкой вдвоем в палате, попеняла ей Лиза, – ты зачем нас всех так пугаешь. Не вздумай тут умирать!

– Сейчас не умру, – отмахнулась бабушка. – Любовь пока держит, так что поживу.

– Это в каком смысле держит? – удивленно спросила Лиза.

– Как в каком, в самом прямом, – улыбнулась бабуля. – Мы же с Антошей оба понимаем, что ни я без него, ни он без меня жить не сможем, да и не захотим. Зачем. А он у меня молодцом, бодрый, да и я не сдаюсь. Это так, сама виновата, перетрудилась и за него испугалась сильно, когда он чуть с лестницы не упал.

Лизу тогда так поразили эти слова, что она еще долго о них думала, осмысливала и даже возмущаться не стала бабушкиным «не сможем, да и не захотим». В десятом году вся семья отмечала шестьдесят пять лет их совместной жизни, устроив им большой праздник, и они светились оба от радости и так смотрели друг другу в глаза, так смотрели…

Они не смогут и не захотят…


Лиза улыбалась, погрузившись в свои воспоминания про дедушку с бабушкой и размышления об их жизни, удивительной любви и преданности. Наверное, это можно было бы назвать сказкой, если бы только их жизнь не являлась невероятно трудной и тяжелой, с постоянным преодолением каких-то немыслимых обстоятельств. Ася, кстати, все-таки смогла пробиться в мединститут и стала педиатром, а дед тридцать лет отслужил в гражданской авиации. И как ужасно трудно и голодно они жили в годы учебы, и потом куда только их жизнь не забрасывала: и на Север, и в Казахстан, и в Монголию. И каждый раз на новом месте бабушка умудрялась создать уютный теплый дом, даже в барачном закутке, в котором они как-то прожили целый год. Это только уйдя с работы и выйдя на пенсию, они вернулись в Тамбов и купили дом в пригороде, где окончательно осели.

Чего только они не прошли вдвоем и не пережили!

«Да… – думала Лиза, – любовь держит…» Она снова посмотрела в окно, отметив, что так глубоко задумалась, завоспоминалась, что и не заметила, как стало совсем темно. «А все-таки здорово, что мы к ним едем! Да, едем!» И тут она кое-что сообразила, окончательно возвращаясь в действительность, и задала естественный вопрос:

– Эй, господа, вы что там примолкли и шушукались? Кто-нибудь объяснит мне, почему это понадобилось выезжать именно сегодня, в четверг, и отпрашиваться на пятницу, а? И почему дети не с нами?

– Ну, Лизка-а-а, – наигранно обиженно застонал Кирилл. – Не могла ты там еще помечтать? Так хорошо сидела, тихонько, думала себе о чем-то, в окошко смотрела.

– Нечего причитать, гони денежку! – оборвала его стоны жена родная Маня и протянула руку.

Кирилл, не выходя из роли обиженного страдальца, тяжко вздохнув, достал портмоне из нагрудного кармана и протянул его жене.

– Вечно я из-за тебя попадаю, Лизка, – поворчал он.

– А не фиг на меня забиваться, сколько раз тебе говорить! – рассмеялась Лизавета. – О чем хоть спорили в этот раз?

– Когда ты спросишь, почему мы поехали сегодня, а не завтра. – И Маня, демонстративно вытащив тысячную купюру из портмоне, победно потрясла ею перед лицом мужа, убрала в сумочку и развернулась к Лизе на переднем сиденье. – Я сказала, через два-три часа дороги, Кирилл настаивал, что только когда на место приедем. Такое ощущение, что это не он твой брат, а я родная сестрица. Каждый раз, когда о тебе спорим, он проигрывает, словно я, а не он тебя с младенчества пестует и знает.

– А может, ему просто нравится таким образом тебе денежки проигрывать, ну и давать возможность погордиться собой, такой вот заботливый муж, – рассмеялась Лиза.

– Поняла! – назидательно поддакнул Кирилл. – Ты Лизавету слушай, она хоть и самая младшая в семье, зато умная-я-я – жуть!

– А кто спорит? – игриво подхватила Маня.

– Э-э! – призвала их к порядку Лиза. – Вы попозже друг с другом пофлиртуете, ладно? Повторяю вопросы: почему потребовалось бросить все, отпрашиваться на работе на пятницу и почему дети не поехали с нами?

– Ну-у-у… – протянул загадочно и не слишком оптимистично Кирилл. – Мы заедем в одно место, переночуем там, а утром поедем к нашим.

– Какое место, Кирюша? – как у малого неразумного дитяти спросила Лиза.

– Да так, в Тамбовской области, нам почти по пути, – вился ужом вокруг конкретики братец.

Есть у него такая манера – ходить вокруг да около, напускать «туману» и увиливать от прямого ответа на вопрос, особенно, когда этот вопрос не из приятных. Порой Лизе казалось, что она старше его лет на пятьдесят, когда он вот так начинал ни с того ни с сего чудить, случалось с ним такое, иногда такие глупости совершал – ой-ей-ей! Или, как сейчас, заклинивало, и он заигрывался в загадочность. И ведь серьезный мужчина, отец двоих детей, начальник отдела крупного предприятия, а туда же, в детский сад тянет!

– Маня! – строго потребовала ответа у невестки Лиза.

– Пусть сам объясняет, – почему-то ушла от вопроса Мария.

– Кирилл?

– Ну что ты, ей-богу! – повысив голос, предпринял попытку наехать братец и стрельнул в нее настороженным взглядом в зеркало заднего обзора. – Просто заедем к другу, подарки завезем. У него там красота такая, в баньке попаримся.

Маня выразительно хмыкнула на последнее замечание мужа, выразив явное недоверие его словам, даже развернулась на сиденье и демонстративно уставилась на дорогу. А Лизу такая демонстрация насторожила.

Маня у них женщина уравновешенная, по-житейски мудрая и всегда, в любой ситуации сохраняет спокойствие и трезвый ум. Кириллу очень повезло с женой, она идеально уравновешивала его сложный неспокойный характер.

И если она вот так хмыкнула…

– Так! – разозлилась Лиза. – Что происходит? Куда мы едем?

– Да к Протасову, к Протасову едем! – недовольно признался Кирилл.

– К ко-му?.. – обалдев от такого заявления, по слогам переспросила Лиза.

– К Глебу Протасову, – уже скинув пары, ворчливо подтвердил Кирилл. – И чего ты так прямо удивилась? – Он снова посмотрел внимательно на нее в зеркало и пояснил: – Мы же тебе несколько раз рассказывали, что он все бросил в Москве, купил участок с домом в деревне. Можно сказать, в дауншифтинг подался, только у него не совсем чтобы «даун» и не совсем чтобы «шифтинг» получился. Мы тут с мужиками ему для сельской жизни кое-что купили серьезное, у него ведь день рождения грядет, вот решили подарить, да и он кое-что сам нам заказывал. Не ближний свет из Москвы ехать, он специально в эдакую тьмутаракань забрался, чтоб не доставал никто. А у нас как раз оказия такая удачная образовалась.

– Поэтому мы и детей с собой не взяли, они завтра с моими родителями поедут на поезде, – вставила Маня.

– Все это прекрасно, но зачем вы меня-то с собой потащили? Я бы тоже завтра на поезде или на своей машине, – возроптала Лиза. – Я-то вам на кой в этой встрече друзей?

– Лизонька, – снова развернулась к ней корпусом на сиденье невестка. – Это я настояла. Тебе давно надо хорошо отдохнуть, ты со своей занятостью уже на собственную тень похожа, а не на девушку. А там у Глеба и на самом деле места потрясающей красоты, просторы, тишина такая, аж звенит. Да и не в этом дело, я подумала: ну, хоть один денек еще у тебя будет для отдыха, ты выспишься в тишине и на прекрасном воздухе, а то у дедушки с бабушкой в доме целый десант высадился, и покоя нам не видать.

– Звучит прекрасно, – без всякого энтузиазма заметила Лиза. – Но, уверена, что лично меня Глеб Максимович не приглашал и уж точно не ожидает увидеть такой «сюрпризец». И вряд ли ему обрадуется.

– Лиз, – снова нервно повысил голос Кирилл, – вот мне совершенно непонятно, что там между вами могло произойти и почему вы стали вдруг друг друга недолюбливать и сторониться. Ты утверждаешь, что ничего не случилось, он тоже говорил сто раз, что все в порядке, когда я его спрашивал. И тем не менее, выяснив, что где-то можете пересечься, кто-нибудь из вас да линял с мероприятия, чтобы не столкнуться. Ты думаешь, этого никто не заметил? Мы, например, с Маней заметили и так и не поняли, с чего это вдруг, вы же прям дружили, когда ты маленькая была. И я никогда не слышал, чтобы он высказывал к тебе неприязнь, и никогда не слышал, чтобы Глеб как-то негативно отзывался в твой адрес, а ровно наоборот, всегда относился с уважением и симпатией. А сейчас это вообще не имеет никакого значения, после того, что у него случилось. – Он помолчал немного. – Для него вообще многое перестало иметь значение, и уж тем более какие-то старые недопонимания и раздоры. У него совсем другая жизнь теперь, но думаю, Глебу приятно будет с тобой встретиться, не так часто к нему кто-то приезжает.

– А он приглашает приезжать, кого-то в гости зовет? – удивилась Лиза.

– Нет, – после небольшой паузы честно ответил Кирилл и посуровел лицом.

И в машине повисла тягучая тишина. Надолго.

Каждый из троих погрузился в тяжелые мысли, размышления и воспоминания. Маня уставилась в боковое окно, Кирилл, явно расстроенный, вел машину, а Лиза снова откинула голову на подголовник.

Да уж, Глеб Протасов.


Кирилл был двоюродным братом Елизаветы, старше ее на десять лет, сыном родного брата папы – дяди Андрея. Так сложилось, что отношения между родственниками в их семье были очень близкими, и Кирилла Лиза всю жизнь воспринимала как родного любимого брата, а он относился к ней как к самой родной маленькой сестренке, старался опекать, оберегать, особенно после той беды, что случилась. Но это давняя история.

В общем, студенческие друзья Кирилла и его друзья детства стали одной большой дружной компанией, объединенной одинаковыми интересами и пристрастиями, – байдарки, скалолазание, походы с палатками по всей стране, туда же баня и песни под гитару, развеселые капустники и розыгрыши.

Путем естественной «селекции» остались и закрепились в единый дружеский коллектив пятеро самых близких единомышленников и друзей и двое «свободных радикалов» – то примыкающих к их компании, то отпадающих на время, а по мере течения жизни компания укомплектовалась и дополнилась женами. С годами, когда все мужики заматерели, а некоторые из них стали и побогаче, то к увлечениям добавились горные лыжи, яхтенный спорт, путешествия.

Одним из самых близких друзей Кирилла был Глеб Протасов, учившийся с ним на одном курсе в институте. Лиза познакомилась с Глебом, когда ей было лет девять, на первой даче дяди Андрея, где они встречали Новый год и куда неожиданно нагрянул Кирилл со своими друзьями. Дачка была небольшая, но места хватило всем, и праздник удался – развеселый, с петардами и салютом, с хороводом вокруг елки во дворе, с разными играми и песнями. Лиза оказалась единственным ребенком в этом коллективе, и поэтому с ней случилась большая человеческая справедливость (куча подарков – просто гора! – и преувеличенное внимание взрослых) и большая несправедливость (ее отправили спать в разгар веселья).

Вот тогда она и познакомилась по-настоящему с Глебом Протасовым. Лиза капризничала и отказывалась идти спать, папа с тетей Валей, женой дяди Андрея, уговаривали ее и так и эдак, и тут неожиданно вмешался один из друзей Кирилла.

– А если я тебе сыграю на гитаре и спою песенку, ты спать пойдешь? – весело предложил он.

– Мне? – уточнила Лиза.

– Да, только тебе, – пообещал парень.

– Ну, хорошо, – подумав, согласилась девочка, но выставила некие условия. – Я лягу в кровать, а ты придешь и споешь мне свою песенку.

– Договорились, – кивнул он.

Глеб Протасов слово свое сдержал, спел ей красивую песенку про «Ты у меня одна» и про «… Только свети, свети…». Вот именно под эти слова она окончательно и заснула.

И они с ним стали как бы друзьями. Ну, условно, как игра, разумеется. Виделись они, понятное дело, очень редко, хорошо если раз-два в год, да и где им было пересекаться, парню-студенту и девочке на десять лет его младше – и негде, и незачем. И все же иногда встречались – на даче у дяди Андрея, на днях рождения брата.

Надо объяснить, что Лиза пошла в бабушку и всегда была маленькой, эдакой Дюймовочкой, и очень симпатичной, с кучеряшечками вокруг лица, выбивающимися из любой туго заплетенной косы или хвоста, точь-в-точь, как у бабушки, хотя волосы у Лизы были темнее. И глаза у нее не карие, а как у деда и отца – светло-зеленые. И, кстати, когда она стала старше, то подросла и хо-ро-шая такая грудь, не в пример бабушкиной скромненькой.

В детстве Лиза была намного мельче всех своих сверстников, всегда маленькая симпатичная фарфоровая статуэточка. И все мужчины семьи и друзья Кирилла относились к ней как к чему-то хрупкому, требующему особой осторожности, внимания и заботы. А она, между прочим, с восьми лет занималась бальными и спортивными танцами и впахивала у станка каждый день до кровавых мозолей, и отличалась повышенной выносливостью и упертостью, и уже завоевала несколько первых мест и призов в соревнованиях разного уровня, правда, с несколькими партнерами, но не это главное. Важно, что в этом прелестном хрупком тельце обитали еще те характер и воля.

И, как оказалось, только Глеб Протасов и рассмотрел в ней эту силу воли еще тогда, когда пел ей песенку на сон грядущий. И от этого понимания ее настоящести, скрытой от всех сути что ли, они только еще больше сдружились, разумеется в том истинном понимании «сдружились», какое единственно возможно между парнем и девочкой, сестричкой друга, с разницей в десять лет, которые видятся и встречаются раз-два в год, а то и реже. Скорее, это была такая нарочитая игра в друзей.

После окончания института Глеб уезжал на два года из страны, а когда вернулся, его направили работать куда-то в Подмосковье, ну а после и вовсе заслали во Владивосток, и они не виделись лет семь, наверное, если не больше.

Он, понятное дело, за эти годы часто приезжал в Москву, правда, они с Лизой ни разу не встретились и не пересеклись, просто так сложились обстоятельства. Да никто особо и не рвался встретиться. Кирилл, бывало, рассказывал о делах и жизни Глеба, но Лизу это как-то особо не трогало и не очень-то интересовало. Так, на уровне рассказа о жизни общих знакомых, к которым хорошо и с теплотой относишься, – ну, работал он в Латинской Америке, здорово! Ну, на известном заводе на большой должности – замечательно, а во Владивостоке так совсем каким-то начальником стал на огромном заводе – вообще молодец, в такие-то годы и уже начальник! Женился – еще раз молодец, поздравляем! Не забудь привет передать. Дочь родилась – ура! Поздравь и от меня!

Они встретились на дне рождения Кирилла, на его тридцатилетнем юбилее, на который тот собрал всех родных и близких, сняв для проведения этого мероприятия в аренду целый зал с небольшим оркестром в довольно дорогом и известном ресторане.

Лиза Глеба Протасова не сразу узнала. Наверное, потому, что помнила его еще таким, как увидела детским взглядом, ощущениями и восприятием мира, в котором она была маленькой, а он большим и взрослым, и в котором ее мало интересовала его внешность, потому как он был друг, а не предмет ее романтических девичьих мечтаний.

Глеб с женой немного опоздали по вполне уважительной и веской причине – прилетели из Владивостока и появились в ресторане сразу из аэропорта. И пока они шли по залу за метрдотелем, здоровались с Кириллом, поспешившим выйти из-за стола и встретить дорогих гостей, пока обнимались и поздравляли, Лиза успела хорошо рассмотреть Глеба Протасова.

И поразилась.

Почему она никогда не обращала внимания, да просто не понимала, насколько он интересный мужчина? Не красивый, а именно интересный, привлекательный.

Спортивного телосложения, про такой тип в народе говорят «поджарый». Элегантный, с такими несуетливыми, значимыми движениями и жестами. Что-то латиноамериканское было в его облике или аристократическое – немного аскетичное, чуть вытянутое лицо с сильным волевым подбородком, чувственными, ироничными губами, носом с легкой горбинкой, высоким лбом и выразительными темно-серыми глазами. Сила и скрытая, контролируемая страсть чувствовались в нем. А то, что он уже несколько лет руководит большим количеством людей и несет огромный груз ответственности, наложило отпечаток на весь его облик: в Протасове чувствовался человек, обладающий властью, и это в тридцать-то лет.

Лизе пришлось с силой выдохнуть, обнаружив, что она, незаметно для себя, затаила дыхание, пристально рассматривая Глеба, узнавая и не узнавая, настолько мощное, ошеломляющее впечатление произвел он на нее. Она перевела взгляд на его жену и снова непроизвольно, глубоко вздохнула, забыв дышать на время, – так потрясла ее эта шикарная женщина рядом с ним.

Просто роскошная! Под стать мужу – высокая, стройная, с великолепной фигурой и блондинистой копной волос, с надменным выражением на красивом, несколько холодноватом лице, отшлифованная, как бриллиант.

Это была по-настоящему красивая, потрясающая пара, два породистых человека, идеально смотрящихся рядом.

Лиза почувствовала легкую досаду и разочарование, а осознав это, подивилась себе – да с чего бы? Ну, интересный мужчина, но не настолько, чтобы влюбиться с первого взгляда. А прислушавшись к себе, поняла, что по-прежнему относится к нему скорее как к другу, чем к объекту женского интереса, – видимо, на подкорке где-то записалось и закрепилось еще в детстве, что Протасов просто хороший друг, почти дальний родственник. И Лиза решила, что это его жена произвела на нее такое неслабое впечатление, заставив чисто по-женски позавидовать красоте и стати. Будешь тут завидовать, когда росточком и габаритами не вышла. Даже размер стопы тридцать третий, хорошо хоть ноги длинные и грудь удалась природе на славу.

Впрочем, справедливости ради надо отметить, что Лизе в себе все нравилось и вполне устраивало, и никакими комплексами неполноценности она не страдала ни разу, благо поклонников и ухажеров у нее не переводилось, и успехом у мужчин она пользовалась устойчивым и повышенным.

А тут вот смотри ж ты, зацепило что-то.

– Лизавета, неужели это ты? – весело окликнул ее Протасов, когда после долгих тостов и закусывания гости, наконец, стали выбираться из-за стола танцевать.

– Я что, так сильно изменилась? – рассмеялась она в ответ.

– В некоторых местах да, – расхохотался Глеб, прямо намекая на ее «выдающуюся» грудь, – я последний раз тебя видел лет семь или восемь назад. Тебе двенадцать или тринадцать едва исполнилось, ты и тогда была совершенно очаровательной, но сейчас превратилась просто в красавицу.

– Ну, ты тоже возмужал, – веселилась она в ответ, – говорят, начальником большим стал, женился, дочь у тебя родилась.

– Все так, все так. – кивнул Протасов и, поискав кого-то взглядом в толпе, махнул призывно рукой, дождался, когда к ним подошла его жена, и представил: – Знакомься, это моя жена Ольга.

– По-настоящему очень приятно, – искренне улыбнулась ей Лиза и протянула руку. – Кирилл говорил, у вас дочь родилась. Поздравляю от всей души.

– Спасибо, – пожала ей руку Ольга, но держала она себя гораздо более холодно и отстраненно, чем открыто излучающая дружелюбие Лиза. Повернувшись к мужу, светским тоном предложила: – Идем, там сейчас начнутся какие-то конкурсы.

Лиза почувствовала укол неприязни к этой женщине, но резко одернула себя мысленно: а с чего эта Ольга должна рассыпаться в искренних симпатиях к ней, она ее первый раз видит. И пошла вместе с четой Протасовых в образованный гостями полукруг возле сцены.

Там проходили всяческие шутливые соревнования, в которых с большим энтузиазмом и весельем принимали участие гости и сам хозяин торжества.

– А сейчас объявляется особый приз! – объявил ведущий. – Кто готов станцевать настоящее танго? Ну что, господа… – он обвел изучающим взглядом публику, музыкант за ударной установкой на сцене дал мелкую барабанную дробь. – Есть желающие и умеющие?

– Глеб, ты же сам говорил, что тебя в Аргентине научили, – подошел к ним раздухарившийся Кирилл, громко призывая друга принять участие в конкурсе.

– Танго, Кирюша, танцуют вдвоем, а Ольгу я пока не научил, – развел руками Глеб.

– Так у нас Лизавета профессионал, я разве тебе не говорил? – энергично и вдохновенно настаивал Кирилл. – Да ты должен помнить, она ж еще маленькой танцами занималась.

Барабанная дробь продолжала нагнетать, а ведущий призывать…

– А ты знаешь, что есть нескольких разновидностей танго, и вариантов исполнения его множество? – спросила у Глеба Лиза, сама не понимая, отговаривает она его или, наоборот, подбивает согласиться и рискнуть.

– Знаю, – кивнул Протасов.

– И какое из них ты танцуешь? – лукаво улыбнулась она.

– Любое, какое сыграют, – усмехнулся он и протянул ей руку приглашающим жестом. – Ну что, пойдем попробуем, Лизавета?

– Пойдем, – вложила свою маленькую ладошку в его руку Лиза.

– Ага! – обрадовался ведущий. – Кажется, у нас есть одна пара! Найдутся ли еще желающие посоревноваться? – Он вновь обвел взглядом собравшихся, но желающих не обнаружилось. – Ну что ж, в таком случае мы будем оценивать профессионализм исполнения и решать, отдавать ли наш загадочный приз этой паре. Вы готовы? – обратился он к Лизе с Глебом.

– Вполне, – ответил за двоих Протасов.

И, удивив Лизу, по всем канонам танцевальных правил, раскрутив, отодвинул партнершу на вытянутую руку для поклона зрителям. Лиза присела, склонив голову в классическом приветствии, Протасов сдержанно поклонился, легко перевел партнершу на другую сторону, и они, повторив приветствие, под довольно бурные аплодисменты и громкое подбадривание заняли исходную позицию.

Как только Лиза вложила свою руку ему в ладонь, как только его рука легла ей на спину, ее словно шибануло током! Она заглянула ему прямо в глаза и в один миг ощутила нечто непередаваемое – страсть, огонь, этого мужчину, всего, каждый изгиб его тела, словно чувствовала каждую его клетку всей кожей, их абсолютно идеальное совпадение телами именно для этого танца, бесконечное доверие этому мужчине, желание его… и свою полную свободу!

И грянуло танго!

И весь мир пропал для них – не было ни этого зала ресторана, ни людей, ни времени, никого вокруг – только музыка, только огненное танго и они вдвоем, как единое целое!

В Аргентине говорят, что в танго главное – не умение правильно исполнять все па, главное – испытывать желание, страсть к партнеру, только тогда танго становится настоящим.

То, что сейчас происходило между этими двумя, было не просто желанием и не просто страстью – это было узнавание через века и жизни, абсолютное доверие и абсолютное извечное противостояние мужчины и женщины – песня о великой любви и великой скорби!

Пауза! И… Трам! Та-та-дам-м-та-тай-да! – утверждал мощно рояль!

Лиза чувствовала каждое его движение еще до того, как он его начинал делать, ощущала его сильные мышцы, перекатывающиеся под одеждой. Она шла за ним безоговорочно и была одновременно покорной партнершей и непокорным огнем в его сильных, умелых руках, укрощающих ее и поющих ей свою песню любви! Она смотрела ему в глаза и плавилась от силы чувств, которые он изливал на нее.

Трам! Та-та-дам-м-та-та-й-да! – стонали, рыдали скрипки!

Она доверяла ему, но пела свою песню свободы, свободы женщины, которая выбирает мужчину сама, а он вел, усмирял и обещал огненную любовь, за которую любой платы не жалко! Даже жизни!

Великолепные танцовщики, так совпавшие пластикой и чувством, дыханием музыки, исполнявшие этот танец с наивысшим мастерством, с полной отдачей, они растворялись друг в друге, дышали страстью, признавались телами и взглядами друг другу в любви…

Трам! Та-та-дам-м-та-та-й-да! – сексуально хрипел аккордеон!

И-и-и… Последний мощный аккорд!

Последний выпад! Он перекинул ее через свою руку и наклонился над ней, а Лиза прогнулась, откинувшись на его ногу и руку и одновременно изящным движением выкинув ногу вперед.

Они смотрели друг другу в глаза, задержавшись дольше положенного в этом состоянии, немного запыхавшись, и тонули, тонули, плавились в обоюдном узнавании, в страсти и любви…

В зале стояла абсолютная, звенящая тишина… и вдруг грянули аплодисменты со всех сторон и громкие крики «браво!», «офигеть!», восторженный свист, требование «бис!»

Лиза с Глебом словно опомнились – он легко поднял партнершу, широким красивым движением раскрутил для поклона зрителям, потом перевел на другую сторону – второй поклон. Крики и аплодисменты стали еще интенсивней. Глеб и Лиза посмотрели друг другу в глаза, улыбаясь, светясь радостью открытия и познания великой тайны и страсти.

Глеб рассмеялся на один из громких выкриков, требующих повторения, притянул Лизу к себе, приобнял одной рукой за талию, заглянул в ее счастливые веселые глаза, и они, не сговариваясь посмотрели на зрителей. Лиза рассмеялась, вторя Глебу, поклонилась еще раз и, поднимая голову после поклона, наткнулась, как ударилась со всего маха, на единственное лицо в толпе гостей, которое не улыбалось, не смеялось и не разделяло общего восторга.

На нее в упор глядела Ольга. Холодным, тяжелым, презрительным взглядом. Лизу словно ледяной водой облили. Протасов тут же уловил в Лизе эту эмоциональную перемену, проследил за ее взглядом и увидел жену среди скандирующей публики, уговаривающей их повторить танец.

И вся радость, новая открытая любовь и вдохновенность, которыми только что было освещено его лицо, сошли с него вместе с улыбкой, как акварель с листка бумаги под проливным дождем.

Они подошли к зрителям, вежливо, но твердо отказались от настойчивых предложений станцевать что-нибудь еще. Но тут их вызвал на сцену ведущий для вручения приза.

Шоу должно продолжаться!

И под бурные аплодисменты, смех, улюлюканье и комментарии им вручили две небольшие картины, на которых в стиле импрессионистов были изображены пары, танцующие танго. Глеб с Лизой, театрально разыгрывая роли, продемонстрировали гостям, что рассматривают внимательно картины, спорят, кому какая больше нравится, и забирают каждый свою.

Им что-то пытался сказать конферансье, и публика явно ждала от них еще какого-нибудь представления, но Лиза больше не могла этого выносить и просто сбежала. Сначала с танцпола, пробравшись сквозь ряды зрителей, схватила свою сумочку со стула, на котором сидела за столом, быстренько поцеловала бабушку и деда на прощание и, ничего никому не объясняя, сбежала из ресторана.

И всю ночь стояла без сна у окна, смотрела куда-то вдаль, как в пропасть бездонную, и прокручивала, прокручивала в голове их танец, и чувствовала, что у нее горит кожа, на которой словно отпечатались следы от его рук, и разгорается что-то внутри от этих воспоминаний, и разрывается на мелкие куски сердце.

Такого она не испытывала никогда! Такого накала чувств, желаний, страсти, узнавания, радости, эмоций, энергий Елизавете Потаповой не приходилось переживать и пропускать через себя никогда. С восьми лет Лиза занималась бальными танцами, а потом и спортивными, профессионально занималась, принимала участие в разного уровня соревнованиях и частенько побеждала на них, поменяла в паре нескольких партнеров, танцевала и с профессионалами и с любителями. Но она и представить себе не могла, что танец бывает ТАКИМ! Ей даже в самых бурных фантазиях не приходило в голову, что можно так чувствовать партнера, гореть одним костром, дышать вместе, быть единым целым, быть одной расплавленной страстью, раствориться друг в друге и почувствовать абсолютную гармонию соединения, проживать целую жизнь в танце. И смерть.

Не зря в Аргентине танго часто называют «танцем смерти». Вообще-то потому, что его придумали портовые рабочие и моряки, и в давние времена танцевали только мужчины перед женщиной, которая выбирала одного из них. А вот отвергнутый поклонник частенько доказывал свое превосходство ножом, убивая соперника.

Но тогда, у ночного темного окна Лиза поняла совсем иную ипостась этого названия – если по-настоящему зажигаться страстью в танце, после его окончания нет возможности выхода и продолжения этой страсти, он становится «танцем смерти», убивающим что-то внутри человека.

Глеб Протасов недоступен для нее, и никогда никакого продолжения и воплощения в жизнь того необыкновенного мощного огня и тех чувств, страстей, желаний и эмоций, что они пережили, не будет. Иначе они станут разрушительными, как лесной неконтролируемый пожар.

А вот это табу! Запрет! Господин Протасов благополучно и счастливо женат на блондинистой красотке, имеет ребенка и вполне себе доволен и упакован в жизни.

А посему видеться с Глебом она больше никогда не будет.

Все. Точка.

– Ничего, – произнесла Лиза вслух и уткнулась лбом в прохладное стекло окна, за которым начинал разгораться рассвет, раскрашивая серое небо розово-алыми сполохами. Ноги гудели от многочасового стояния, руки дрожали от навалившейся слабости. – Ничего, – повторила Лиза, – рассосется, забудется и потускнеет. Без дров костер гаснет. Больше не видеться, и все будет в порядке.

Оно, конечно, не забылось и не рассосалось, но боль нереализованного чувства поутихла, зарубцевалась, лишь изредка напоминая о себе в те моменты, когда кто-то рядом упоминал Протасова. Жизнь себе катилась, что-то заретушевывая в памяти. При каждом намечающемся празднике или посиделках на даче у Кирилла Лиза не забывала подробно выяснять, может ли там появиться Глеб, и под разными предлогами отказывалась приезжать, если узнавала, что его ожидают в гости.

Она рассказала про это, про первые в ее жизни такие сильные чувства и эмоции, потрясшие ее до глубины души, только бабушке Асе.

– Не знаю, Лизонька, – задумалась бабуля. – Страсть штука непростая, чаще всего разрушительная. Но уж коль так красиво: обжигающий танец, мы же с дедушкой видели, это действительно было потрясающе красивое зрелище, необыкновенное. И, если так совпали вы с этим Глебом, так почувствовали друг друга, как ты говоришь, может, и стоит за это побороться? А с другой стороны, ты права, разве же можно семью чью-то разрушать и вмешиваться. Ты-то сможешь отказаться от него, справишься?

– Справляюсь пока, – пожала плечами Лиза.

– Ты всегда была сильной девочкой, – погладила ее по голове бабушка, светло улыбаясь, – «маленький гвоздочек», как тебя дедушка называет.

– Да все пройдет, ба, – убеждала ее и себя Лиза. – Мы же не соседи по лестничной площадке, я его видеть не вижу и встречаться с ним не собираюсь. А потом влюблюсь в кого-нибудь, и пройдет.

– Там посмотрим, – не поддержала такого упаднического оптимизма бабуля.

Время великий лекарь. Кирилл несколько раз приставал с вопросами, почему они с Глебом избегают общества друг друга, Лиза делала удивленные глаза и уверяла, что ничего подобного, видимо, просто так случайно получается. Тем и удовлетворялся братец, тема не муссировалась.

Но однажды они все-таки встретились, года через два после того танго, даже два с половиной, пожалуй.

Школа бальных танцев, в которой училась, танцевала и уже немного преподавала Лиза, устраивала большой вечер в честь пары известных танцоров, своих выпускников, которые стали чемпионами мира. Сначала проводилось чествование, за ним следовал отчетный концерт учеников, а потом самое интересное – танцы для всех желающих: всю ночь играет великолепный оркестр исключительно классический танцевальный репертуар, а в зале расставлены столики для приглашенных гостей, работает бар.

Лиза пригласила родных – отца с Надей, дядю Андрея с тетей Валей, Кирилла с Маней. Бабушку с дедом беспокоить не стала – далековато им ехать, да и повод не столь серьезный. Она принимала участие в показательных выступлениях как одна из чемпионок, с одним своим старым партнером, с которым не танцевала уже несколько лет, и еще проводила два показательных танца со своими учениками.

День был пятничный, и по всем правилам мегаполиса следовало выезжать куда-то за город. Обычно так они и делали – ехали либо к дяде Андрею на дачу, либо к Кириллу на дачу, которой они с Маней совсем недавно обзавелись. Туда же, кстати, практически каждые выходные приезжал и кто-то из друзей брата в гости – в баню да на речку, да на шашлычок застольный на открытой верандочке.

Поэтому и посыпались звонки Кириллу с выяснением, где он и поедут ли они семьей на дачу. В результате этих переговоров двое друзей Кирюхи, Вадим и Алексей, вместо дачи прикатили на выступление Лизы. А когда началась развлекательная часть, совсем обосновались и уезжать не торопились, по очереди приглашая Лизу танцевать.

Музыка гремела, гости находились в приподнятом настроении, уже слегка захмелев, по крайней мере, танцевали все – умеют, не умеют, неважно. Кирилл, перекрикивая музыку, с кем-то весело разговаривал по телефону, было плохо слышно, и он вышел из зала… Вернулся не сразу. И не один.

Лиза с Вадимом как раз шли с танцпола, где пытались танцевать румбу, насмеялись они оба до слез над неуклюжестью Вадима, компенсируемой его энтузиазмом, но и натанцевались, как могли. Она плюхнулась на стул и принялась обмахиваться веером, который был частью ее костюма, хохотала над рассказом Мани, как их с Вадимом «танец» выглядел со стороны и как Лиза постоянно отпрыгивала, чтобы он не наступил ей на ногу, и вдруг увидела пробирающихся между столиками Кирилла и… Глеба Протасова.

Кровь мгновенно прилила к щекам и тут же откатилась под коленки до ощущения холода во всем теле. Она запнулась и перестала смеяться. Маня проследила за направлением ее взгляда, наклонилась к Лизе и прошептала на ухо:

– Не бойся, он не станет тебя душить на глазах у стольких людей и кусаться не будет по той же причине, – усмехнулась она, села ровно и уже не шепотом спросила: – Ты не считаешь, что пора рассказать, что у вас с ним произошло такого, что вы избегаете друг друга?

– Нет, – отрезала Лиза. И тут же поправилась, смягчив тон: – В том смысле, что ничего не случилось. Честное слово. И мы не избегаем друг друга, с чего ты взяла.

– Да? – саркастически протянула Маня.

Кирилл с Глебом подошли к столу, Протасов со всеми поздоровался, с парнями обнялись, похлопав друг друга по спинам, Кирилл тем временем успел поймать официанта, который принес им еще один стул, расселись.

И Глеб оказался рядом с Лизой, и она абсолютно точно знала, что подстроила это Маняша.

– Привет, Лизавета, давно не виделись, – излучая дружескую радость, поздоровался Протасов.

– Привет, – ответила в тон ему не менее дружественно она.

Нормально, она вполне справляется, похвалила себя мысленно Лиза, и действительно, он же ее не задушит, да и чтобы прямо коленки тряслись, голосок перехватывало и сердце замирало – не скажешь, чтобы сильно. Отболело, отшумело, может, хоть немного?

– Действительно, как-то давно не виделись, – поддержала она легкую беседу. И спросила вполне намеренно, чтобы напомнить себе суть, их разделяющую: – Как жена, как дочь? Как твоя серьезная работа?

– Да все в полном порядке, Лизонька, – легко и весело отозвался Протасов, поддержал тост за замечательный вечер и встречу, двинутый Кириллом, чокнулся со всеми. Они отпили из бокалов, и Глеб снова повернулся лицом к ней: – Дочь растет умная не по возрасту, рассудительная такая, смешная, Ольга обустраивается на новом месте, мы же в Москву переехали, тебе Кирилл говорил, наверное?

Лиза кивнула: говорил. Она еще тогда подумала, что теперь придется постоянно у него спрашивать, а нет ли там где-нибудь возле него поблизости Протасова, каждый раз, когда захочет встретиться с братом, настолько это уже стало привычкой – избегать встречи с Глебом.

– Ну, вот, пожили с родителями первое время, квартиру снимали, а полгода назад я собственную квартиру купил, вот Ольга и приводит ее в порядок. А ты как поживаешь?

– Поступила в аспирантуру, в следующем году получу второе высшее, немного работаю, танцую, немного преподаю танец. Ничего особенного, – поддерживая заданный ими дружеский легкий тон, ответила она.

– Ничего себе «ничего»! – возмутился Протасов. – И аспирантура, и второе высшее, и работа, и танцы. А личная жизнь в этот график вписывается? Парень-то у тебя есть?

– Выбираю, – усмехнулась Лиза.

Он хотел сказать что-то еще, но его перебил усиленный микрофоном громкий голос ведущего вечер, на который обернулись все сидящие в зале:

– А, тепе-е-ерь… – растягивал он специально слово, – объявляется король этого вечера! – Он взял интригующую паузу и завершил объявление громким: – Танго! Желающих приглашаем на паркет!

Зазвучали первые аккорды длинного вступления, ожидающего выхода танцоров, редкие пары потянулись на сцену…

– Пойдем? – вдруг развернулся к ней Протасов, и в глазах его запрыгали чертики, и возникло что-то опасное, темное, влекущее.

У Лизы заколотилось сердце, кровь отлила от щек, и стали совершенно холодными пальцы на руках. Она смотрела на него расширившимися от шока глазами и видела его фатальную решимость – как в костер, туда, где огонь, даже если мы мотыльки!

– Нам нельзя. Ты же знаешь, – прошептала она вмиг осипшим горлом.

– Пойдем! – протянул он ей открытую ладонь.

Такой настоящий, честный в своей страстности – не солененький растворчик дружеской беседы ни о чем, скрывающей за своей постной ненужностью все истинное, горящее в каждом из них, а обжигающая, мощная мужская сила чувств.

– Пусть еще раз, наверное, последний в этой жизни мы станцуем его с тобой! – позвал он за собой в огонь женщину. – Давай, Лиза!

И она решительно вложила свою маленькую ручку ему в ладонь и поднялась со стула.

– О! – восхитился Кирилл и пообещал всем сидевшим за столом: – Вы сейчас увидите нечто! Они вдвоем такое выделывают! Обалдеть можно!

И снова разряд тока пробежался по всему ее телу, как только они встали в позицию и она почувствовала ладонями силу его руки и мощные мышцы спины!

И-и-и!

Все повторилось и стало еще сильнее, жарче от запретности, недозволенности и годами сдерживаемых чувств. И у нее накатывались слезы и тут же высыхали от сжигавшего их в танце огня.

Трам! Та-та-да-та-та-й-да! – рыдали вместе с ними скрипки!

Глаза в глаза – она живой огонь в его руках, он укротитель и покоритель этого огня! Она уступает и подчиняется – и восстает, и утверждает свою свободу! Он покоряет и подчиняет – и восхищается ее свободой и покоряется ей!

Трам! Та-та-да-та-та-й-да! – стонал рояль о губительности страстей!

Она пела ему телом песню о своей независимости и ожидании сильного мужчины, который сумеет покорить ее – он отвечал ей обещанием и приглашал попробовать этой сладкой несвободы!

Трам! Та-та-да-та-та-й-да! – хрипел сексуальный аккордеон, оплакивая всех уже погибших от этого огня!

Она порхала, еле касаясь паркета ножками, а он вел, оберегал сильными руками и удерживал ее в этом полете. И Лиза чувствовала его всего, каждое его движение, каждую перекатывающуюся мышцу под кожей – они были одним целым, музыкой и танцем. И утверждали этим танцем торжество чувственной любовной страсти!

Всё! Последний аккорд! Как исполнение приговора!

Несколько мгновений они стояли, тяжело дыша, и неотрывно смотрели друг другу в глаза.

– Браво! – прогремел в микрофон голос ведущего.

И они вернулись на землю, в реальность.

Вместе с остальными парами сделали поклон зрителям и пошли к своему столику.

Опустошенные.

– Боже, ребята! Это просто фантастика, что вы там вытворяли! – встретил их первым Вадим. – Я такого в жизни не видел!

– Это какая-то феерия! – подхватила Надя. – Вы были просто потрясающие! Лиза, вот с кем тебе надо было всегда танцевать, а не с сопливыми партнерами!

– Так нельзя танцевать, от такого танца можно с ума сойти! – вклинился дядя Андрей.

Их теребили, обнимали, хлопали по спинам, передавали из рук в руки, что-то восторженное неслось со всех сторон, и даже подтянулись люди с соседних столиков, аплодировали стоя и тоже что-то говорили, и только Маня, хлопая в ладоши, смотрела на Лизу задумавшись, не принимая участие в общем шквальном восторге.

Заиграла музыка, призывая к другому танцу, народ потянулся на танцпол, и восторженные высказывания утихли сами собой. Лиза села на стул возле Мани, налила себе минеральной воды в стакан, выпила залпом, налила еще. К ним подошли Глеб с Вадимом и Лешей. Протасов взял ее ладонь, наклонился, поцеловал легким поцелуем, еле касаясь губами, распрямился:

– Спасибо за танец, – улыбнулся он.

– Тебе тоже спасибо, – улыбнулась она в ответ.

– Лизок, это было шикарно, ты потрясающая девушка! – чуть сдвинув Глеба локтем, протиснулся поближе к ней его друг Леша и тоже, ухватив ее ладошку, поцеловал. – А танцуешь просто отпадно!

– Спасибо, я в курсе, – рассмеялась Лиза, вынимая ручку из его ладони.

– Манечка, – обратился к жене друга Протасов, – мы украдем у тебя Потапова? Хотим пойти куда-нибудь посидеть чисто мужским коллективом.

– Да берите! – рассмеялась Маняша. – Только верните в целости и сохранности.

– Обещаю! – приложил руку к сердцу Глеб. – В целости так точно, а насчет сохранности, это как пойдет. Ну все, девочки, пока! Рад был увидеться, – обратился он к Лизе и неожиданно наклонился и поцеловал в щеку, как обжег. – Еще раз спасибо за танец, Лизок. Мы с тобой зажгли!

– Это точно, – ошарашенно подтвердила Лиза.

И вернувшись поздним вечером домой, прошла в комнату, сняла со стены картину – приз за их первый танец – и убрала в самый дальний угол кладовки. Насовсем.


В следующий раз она увидела его через полгода.

На похоронах его дочери.

Он был черный от горя и никого не замечал рядом. Лиза даже не подошла выразить соболезнования, предположив, что Ольге будет неприятно ее видеть, а Глебу так и вообще незачем. И на поминки она не поехала. Расспрашивала потом Кирилла, как там у Протасова дела, предлагала помощь какую-нибудь, она знала действительно хороших и достойных психологов и могла помочь к ним попасть. Но Кирилл уверял, что не надо.

Он же и рассказал ей, что Глеб практически перестал встречаться с друзьями, вроде как купил где-то дом с участком и переехал туда жить, и вроде как один, без Ольги. Или Ольга туда просто приезжает, но не живет постоянно? Про жену Глеба Лиза старалась вопросов не задавать.

– Как в деревне? – удивлялась искренне Лиза. – Он же талантливый инженер-механик, руководитель, какое сельское хозяйство?

– А вот так! – мрачнел Кирилл. – Ушел он с работы!


Чуть больше двух лет прошло после смерти его дочери, а он так и живет в деревне. Теперь вот выяснилось, в Тамбовской области. Видимо, в этой местности «товарищей» нашел для своей тоски.

«Что там между вами случилось…» – усмехнулась про себя Лиза, посмотрев в напряженный затылок братца, ведущего машину.

С ними случилось Аргентинское танго, и ничего больше.

И то в другой жизни.

Каким он теперь стал? И Лиза почувствовала, как у нее засосало под ложечкой от предчувствия неприятностей.

Ох, не надо бы им встречаться, вот к бабке не ходи – не надо!


Места здесь и на самом деле оказались великолепные!

Свернув с основной трассы, они проехали какой-то маленький городишко, потом потянулись поля и луга с темной, мокрой землей, с проплешинами кое-где не стаявшего до конца снега, перемежающиеся небольшими рощицами и подлесками. Васнецовские величественные, густые леса маячили где-то далеко на горизонте, показывая лишь свои богатырские бока.

Затем неожиданно выскочила излучина реки с крутыми берегами, заросшими ивняком, от которой они повернули влево и снова через поля. Миновали краем большое село с высокой колоколенкой церкви, видной издалека, проехали, как через почетный караул, сквозь молодой лесок, выстроившийся по обеим сторонам дороги. А за ним открылась потрясающая панорама – на плоской возвышенности стояло несколько домов: один большой, двухэтажный, с мансардой на третьем, явно хозяйский, видный из-за высокого серьезного деревянного забора, и несколько крыш одноэтажных построек в разных углах впечатляющего размерами участка. Еще виднелась какая-то длинная одноэтажная постройка типа коровника, что ли, но далеко от домов, за другим забором, ближе к покатому спуску с возвышенности.

Вперед простиралось дикое поле, которое «врезалось» большим клином в лес, обступавший его с двух сторон. Слева от участка, или как его назвать… хозяйства – так, наверное, правильнее… слева шел пологий спуск, где-то с километр, через луг, и заканчивался он речушкой, вполне себе бойкой и явно глубокой, заросшей по берегам деревьями и кустарниками. А справа проходила дорога, по которой они ехали, между самой возвышенностью и большим лугом, упиравшимся в еще один лес, но далеко, еле виднеющийся, в который и «ныряла» дорога, потеряв по ходу, где-то метров через триста, дорожное полотно и превращаясь в грунтовку.

В сгущающихся все больше и больше сумерках казалось, что окружающая природа словно растворяется, мерцает, парит и затихает, готовясь к переходу в ночь. И этот эффект только усиливал красоту пейзажа.

– Ну вот и приехали, – бодренько сообщил Кирилл. – Вон, Лиза, смотри, хозяйство протасовское. И как отыскал только этот хутор в лесах тамбовских, каждый раз смотрю и поражаюсь! Сюда без машины и не доберешься, разве что пешком, от остановки автобуса на трассе у села, но это километров десять, не меньше.

Вот уж воистину: как отыскал?

– А до села сколько? – полюбопытствовала Лиза.

– Семь километров. Это же хутор, – пояснял Кирилл, отчего-то вдруг переполнившись энтузиазмом и приподнятым настроением. – Раньше здесь было хозяйство зажиточного купца, после революции купца, разумеется, раскулачили и в Сибирь отправили, но дома не пожгли, а отдали под сельскую школу. Потом новую школу построили уже в самом селе, чтобы детям было поближе. Из хутора сделали больницу, но через несколько лет она сгорела, и долгие годы стояло все бесхозным пепелищем. В девяностых какой-то местный деятель, резко разбогатевший, выкупил этот участок у колхоза. Причем не только сам хутор, но и земли вокруг, и построил этот дом, баню шикарную, домик для гостей, хозяйственные постройки, сараи там всякие, гаражи: все капитальное, навороченное, модное по тем временам. И вон видишь длинное такое здание, – указал он вперед, – это конюшня. Думал мужик лошадей разводить и бизнес сделать. Да только грохнули его, как и полагается в те годы. Ну и все это добро долго стояло бесхозным, особо желающих забираться в глушь, в леса тамбовские, не находилось. К тому же, если ты заметила, это «конечная станция», дорога у хутора и заканчивается. Нет, она идет дальше, вон, видишь, да только это уже грунтовка, а дорожное покрытие только до ворот и есть, – и он указал рукой вперед на развилку.

Забирая чуть правее, вперед уходила дорога, заасфальтированная еще метров двести, дальше дорожное покрытие заканчивалось и начиналась колея, уходящая в лес. Кирилл же повернул на развилке налево, и машина медленно стала подниматься вверх по добротной асфальтированной дороге, ведущей к воротам хозяйства.

– Тому, кто ищет тишины, самое то, – продолжил бодрое повествование Кирилл. – Потом хутор этот купили какие-то иностранцы, собирались экспериментальное хозяйство устраивать, но через два года разорились в российской-то действительности, и снова хутор долго не могли продать. Лет семь назад его купили последние хозяева и устроили тут конеферму. Разводили породистых лошадей, продавали и конный туризм здесь организовали, вроде даже процветали, но в кризис сильно попали, и постепенно бизнес сошел на нет. Вот у них Протасов и купил все это добро с землями и полями.

На этом финале повествования они подъехали к высоким и мощным деревянным воротам, большущие створки которых, дернувшись могучим телом, медленно начали распахиваться внутрь участка.

– Да, Лиз, – развернувшись на сиденье, посмотрел на нее Кирилл, став вдруг очень серьезным. – Я хотел сказать. Он сильно изменился. Стал другим. Не удивляйся так уж открыто. И постарайся даже не намекать про Алису. Это табу.

– Постараюсь, – недовольно пообещала она.

Ворота распахнулись, и они медленно въехали на участок, Кирилл кивнул какому-то мужичку, открывшему для них ворота, и махнул: мол, подходи. Мужик кивнул в ответ, что понял. Они покатили дальше, свернули влево, проехали несколько метров по мощеной дорожке и остановились у открытых ворот приземистого здания гаража, рассчитанного на несколько машин.

– Выходим, барышни! – весело распорядился Кирилл, заглушив мотор.

Лиза выбралась из машины, с удовольствием потянулась, присела пару раз, сделала наклоны, хоть немного разминаясь после многочасового сидения в машине и осматриваясь вокруг.

Особо разглядеть что-то ей не удалось, сумерки практически растаяли, уступая законное место ночи, и в наступающей темноте просматривались лишь очертания зданий и деревьев на участке.

На крыльце большого хозяйского дома зажглись фонари, осветив застекленную веранду, уютный круглый плетеный столик, кресла вокруг него. На веранду вела широкая лестница. В настоящей природной темноте ночи, не размытой никакими огнями и шумом города, этот свет и эта веранда казались единственным островком людского жилья, особо уютными, как теплое пристанище для усталого путника, в котором тебя ждут спасение, и защита, и помощь.

Умиротворенность этой почти пасторальной картинки портила фигура хозяина, стоявшего неподвижно на верхней ступеньке лестницы, скрестив руки на груди. Выражение его лица было не рассмотреть, но весь его вид, напряженная поза и то, что он не пошел им навстречу, прямо говорили о том, что хозяин не слишком гостеприимно настроен.

Лиза разволновалась и напряглась и все всматривалась в эту одинокую фигуру, казавшуюся ей почему-то грозной, и чем ближе они подходили к дому, тем сильнее она нервничала.

– Кажется, нам здесь не до конца рады, – оценила она почти демонстративную холодность приема фразой из известного спектакля «Ленкома»

– Лиз, я же тебя попросил, – быстренько напомнил брат шепотом и тут же веселым, чересчур жизнерадостным тоном обратился к хозяину: – Что гостей не встречаешь, Глеб Максимович? Идем к машине, надо разгрузить кое-что. Я и Николаю махнул, чтобы к гаражам подходил.

– Привет, – снизошел-таки до приветствия хозяин, когда гости подошли к самым ступенькам лестницы, но позы не изменил и двигаться навстречу не торопился, а спросил нейтральным тоном: – Что разгружать?

– Тебе понравится, – пообещал Кирилл.

– Здравствуй, Маня, – поздоровался Протасов с женой друга.

– Здравствуй, Глеб.

– Привет, Лизавета, а тебя сюда как занесло? – бесцветно спросил он.

– На машине, – буркнула Лиза. – К тебе, говорят, по-другому не добраться.

– А я никого в гости не зову, – уведомил он не самым добрым тоном.

– Да ладно тебе бирюка хуторского изображать! – тут же вмешался жизнерадостно-оптимистично Кирилл. – Идем, подарки посмотришь, а девочки нам быстренько стол соорудят, мы всяческих вкусняшек привезли.

И, приобняв обеих барышень за талии, принялся подталкивать их вперед, к лестнице:

– Правда, девочки, накроете нам стол?

– Накроем, если хозяин разрешит, – назидательно напомнила Маня, подчеркивая каждое слово.

– Ладно, раз уж приехали, – дал разрешение на все Протасов.

Он спустился по лестнице, прошел мимо стоявших гостей и направился в сторону гаражей, Кирилл присоединился к нему и пристроился рядом, что-то рассказывая мрачному хозяину и энергично жестикулируя.

– Это что, типа приглашение? Такое вот кипучее дружелюбие? – слегка обалдев, спросила Лиза, глядя вслед удаляющимся мужчинам.

– Скорее объявление, что он готов нас потерпеть, – вздохнула Маня, перекинула тяжелую сумку из одной руки в другую, взяла Лизу под локоток и потянула за собой. – Это еще лучший случай. Один раз нам пришлось в селе на постой проситься, когда мы всей компанией завалились, разумеется, без предупреждения, а однажды он нам с Кириллом даже ворота не открыл.

– И что, вы так и уехали? – потрясенно уточнила Лиза.

– Ну, не совсем, – улыбнулась Маня, открывая входную дверь. – Кирюха залез через забор и открыл сам. Протасов вышел на крыльцо, сказал, чтобы мы убирались, и в дом нас не пустил. Ну, мы в бане устроились, Колю с Верой позвали, стол накрыли. Ничего, к вечеру он отошел и присоединился к компании.

– Манечка, вы хоть понимаете, что это ненормально? – встревоженно спросила Лиза.

– Понимаем, – посмотрела ей в глаза твердым, колючим взглядом невестка. – Поэтому и ездим. И мы, и все его друзья ездят вот так, нахрапом. И ты, Лиза, не берись ни о чем сразу судить, присмотрись к нему, хорошо?

– Ладно, – кивнула Лизавета и переключилась на дом: – А ничего так себе хоромы! Сильно впечатляет и как минимум интригует!

– Да, – улыбнулась Маня, обводя взглядом прихожую, выдержанную в стиле средневекового замка. – Это от прежних хозяев ему досталось. Но мы сейчас ничего рассматривать не будем, пошли скорее в кухню, стол накроем. Во-первых, есть ужасно хочется, а во-вторых, мужики скоро вернутся.

Кухня средневековый стиль оформления поддерживала и продолжала: массивный камин с устройством для вертела внутри, темные, тяжелые потолочные балки, каменный «остров», над которым висели огромные, видимо, тяжелые, медные сковороды и кастрюли, большие черпаки и половники, столешница вдоль одной стены из камня, и стена над ней отделана камнем, огромный котел в углу – как часть интерьера, и много иных деталей, которые Лиза рассмотреть не успела, поторапливаемая невесткой.

– Это что, все настоящее? – как девочка, попавшая в сказку, зачарованно спросила она.

– Настоящее. Можешь не сомневаться, – усмехнулась Маша. – Я тоже так отреагировала, когда увидела в первый раз. Правда, здорово?

– Да прямо средневековый замок Европы! – восхитилась Лиза.

– Точно, – Маня выкладывала продукты из сумок на массивный деревянный стол. – Это все от прежних хозяев осталось, они специально все так декорировали. Думали туристов привлекать, что-то типа отеля сделать, устраивать конные турниры средневековые, бывший хозяин этим очень увлекался. Тут все подлинное, насколько мне известно, этот стол им вообще из Англии везли целых три месяца. А все светильники уже здесь ковали, в селе раньше хорошая кузница была.

– Это ты от Протасова узнала? – уточнила Лиза.

– Да нет, он мало говорит, – вздохнула Маня. – Это Коля с Верой рассказали. Они у прежних хозяев работали с самого начала, как те здесь поселились, ну а теперь вот у Протасова. Но этот домик с такими сюрпризами, ты и представить не можешь, – загадочно улыбнулась она. – Это уже Протасов наворотил за полтора года, всякие устройства и механизмы, вообще нечто. Этот дом полностью автономен и экологичен. Ну, я в этом не разбираюсь, может, тебе сам Глеб и расскажет.

– А Ольга сюда приезжает? – спросила почему-то осторожно Лиза.

– Нет, – сразу помрачнела Маня. – Они развелись и разорвали всяческие отношения, – вздохнула и руководящим тоном приказала: – Давай, Лиза, стол накрывать, ничего я тебе больше не расскажу, сама все увидишь и поймешь. А если чего не поймешь, у Протасова спросишь, может, тебе он и ответит.

Угощение получилось хоть и не банкетное, но на славу. И еще какую славу! Кирилл с Маняшей расстарались, привезли с собой и большой пирог, и несколько салатов, которые заправили сейчас, прямо перед подачей, и заливную рыбу в большом плоском лотке, овощи разные и замороженные пельмени ручной лепки. Лиза только руками разводила и крутила от удивления головой, поражаясь такой серьезной подготовке.

– Ни фига вы, ребята, в гости собрались! И, главное, мне ни слова! – возмутилась она. – Ну, Маня, ты интриганка!

Пришли и Вера с Колей, которых настойчиво зазвал на застолье Кирилл, они, правда отнекивались, смущались, и Маня шепнула Лизе на ухо:

– Это они тебя стесняются, ты человек незнакомый, мало ли в каких отношениях с хозяином и мало ли что подумаешь, а наемным рабочим за хозяйский стол не положено, ну, так считается.

– А Протасов их за свой стол приглашает?

– Иногда, – не стала ничего объяснять Маня.

Глеб пришел в кухню и присоединился к компании последним. Кирилл вел беседу, не меняя выбранного тона некой бравурной жизнерадостности, игнорируя явную нелюдимость хозяина. Маня мужа поддерживала, помогая втягивать в общий разговор и работников, и Лизу, что-то там про возможный урожай, посев, про Олимпиаду и текущие политические события.

Словом, беседа велась довольно оживленная, Коля с Верой оказались людьми общительными, к тому же образованными, и после первых двух рюмочек под заливное и салаты уже активно принимали участие в разговоре. Усилиями четы Потаповых создавалось впечатление вполне дружеского и радостного застолья, если не брать в расчет того, что хозяин практически не принимал участия в разговоре, мало ел и совсем не пил. Да и Лиза постоянно теряла суть и течение общей беседы и обсуждения, незаметно, но внимательно рассматривая Протасова.

Он действительно изменился. Но она никак не ожидала, что настолько! Та чернота, которая отпечаталась на его лице, когда она его видела в день похорон, словно опустилась в душу и теперь разъедала ее изнутри. Он выглядел намного старше своих тридцати пяти: глубокие морщины у губ и между бровей, нос заострился, и стала гораздо более заметной горбинка, две седых пряди появились в волосах, одна на короткой челке справа, вторая слева за виском. На всем его облике лежала печать тяжелейшего горя и жесткой отгороженности от мира и от людей.

Лиза несколько раз попыталась заговорить с ним, о чем-то спрашивала, но он отвечал односложно или вообще не отвечал, а потом и вовсе встал и вышел, никому ничего не говоря. Лиза вопросительно посмотрела на невестку: мол, это что? Маня махнула рукой: не обращай внимания, это нормально, – и вернулась к общей беседе.

Лиза окинула взглядом шикарный стол и веселую компанию и усмехнулась: нет, ну они вообще хорошо сидят, эти четверо – с пельмешками да под закусочку выпивали доброй водочки, с удовольствием общались, грозились еще и в баню пойти, которая, как выяснилось, сегодня топилась и еще не остыла, можно и раскочегарить в пять минут. Полная любовь и дачное взаимопонимание у людей!

А Лиза с Глебом как бы выпали из этой душевной компании, оба спиртного не пили, ели мало и в общем разговоре участия практически не принимали. Лиза вообще мало и редко пила, а сегодня уж тем более не хотелось в непонятной ей и незнакомой обстановке, а Протасову – она отметила этот факт – даже и не предлагал никто налить, видимо, он давно отказался от алкоголя.

– А можно у вас тут прогуляться или вы после захода солнца по двору уже не ходите? – спросила она у Николая.

– Почему не ходим? – удивился слегка захмелевший Коля. – Ходим, дела делаем. Только свет надо включить.

– Идемте, я вам включу! – подскочила его жена с места. – И покажу, что там и как.

– Идемте, – поднялась следом за ней Лиза.

– У нас тут вдоль дорожек фонари стоят, хорошо светят, – пояснила Вера, что-то включая на щитке у входной двери. – Правда, мы их редко зажигаем, Глеб Максимович и без них ходит и все видит, а нам с Колей без надобности. Ну вот, можете идти, – улыбнулась она девушке.

Лиза надела куртку, ботинки, поблагодарила кивком головы женщину, с трудом отворила тяжелую дверь и вышла на веранду. Разумеется, фонари были исполнены в форме средневековых светильников, но освещали они и впрямь хорошо, по крайней мере, вокруг дорожек вполне все просматривалось.

Она пошла по одной из вымощенных дорожек и добрела до приземистого, довольно большого одноэтажного здания, оказавшегося баней. Заходить туда она не стала и свернула на другую дорожку, ведущую на противоположный конец участка, к симпатичному небольшому домику. Не доходя до него, Лиза перешла еще на одну дорожку, петляющую между деревьев в саду и неожиданно выскочившую сбоку к центральному входу хозяйского дома.

На освещенной веранде, закутавшись в какой-то меховой тулуп, сидел Протасов в кресле, придвинутом в арку распахнутых дверей, к самым ступенькам. Лиза постояла, прикидывая, сделать ли вид, что не заметила его и идти дальше, или как-то обозначить свое присутствие, и поняла, что он смотрит прямо на нее.

– Привет, – тихо сказала Лиза, подходя ближе к ступенькам и глядя снизу вверх на него, – ты чего здесь сидишь?

– Гуляю, – после довольно долгой паузы все-таки ответил Протасов без дружелюбия в голосе.

Она поднялась по ступенькам и встала перед ним. Помолчали.

И вдруг Лизе так сильно, до непереносимости, до невозможности остановить этот накрывший с головой эмоциональный порыв, захотелось его растрясти, сказать что-то, может, даже ударить, сделать хоть что-то, чтобы он стал прежним, живым или хотя бы проявил какие-то эмоции, заговорил нормально. И это незнакомое не подконтрольное нечто внутри нее – сильное, мощное, обжигающее – подтолкнуло ее на провокацию:

– Я не подходила к тебе на похоронах Алисы. Хочу теперь выразить свое соболезнование, – все-таки сдержалась в последний момент и смягчила те выражения и слова, что рвались из нее огненной лавой, словно чертом подхлестываемые.

А он ничего не ответил.

Просто промолчал, и все! Будто Лизы и не было рядом, а он все так же сам себе тут «гуляет».

«Не в этом случае!» – решительно подумала Лизавета, заведясь бесповоротно, как в бедовую пропасть ухнув.

– Считается, что души умерших детей настолько чистые, что они сразу попадают в рай, в Царство Божие, или становятся ангелами, – тихо сказала она, внимательно вглядываясь в выражение его лица. Он повернул к ней голову, посмотрел прямо в глаза и очень холодным, твердым голосом потребовал:

– Прекрати нести эту чухню. И не смей говорить про Алису. Я запрещаю тебе.

– Ну, почему чухню, – спокойно возразила Лиза, напрочь проигнорировав и его грозный тон, и его требования. – Есть множество, миллионы свидетельств людей, прошедших клиническую смерть, и работы сильных медиумов и экстрасенсов о жизни и путях души после смерти, и даже наука доказала, что это правда, и душа после смерти продолжает свою жизнь.

Протасов резко поднялся из кресла, так, что оно отлетело, проскрежетав по полу, шагнул вперед, уронив доху и даже не заметив этого, и навис угрожающей, мрачной фигурой над Лизой.

– Замолчи немедленно! – потребовал он и повторил: – Я запрещаю тебе говорить о моем ребенке и произносить весь этот бред вслух! Если хочешь порассуждать на эти темы, то в другом месте! А раз приехала ко мне, то будь любезна подчиняться моим правилам! А они таковы: никто не смеет здесь даже упоминать о смерти Алисы. Понятно?

– То есть ты в загробную жизнь не веришь? – все так же спокойно и почти в режиме легкой беседы уточнила Лиза, полностью проигнорировав все его предупреждения и пугающий тон, и продолжила теософский «спор»: – Во всех религиях признается и описывается и ад, и рай, и путь души после смерти.

– Так! – грозно прорычал Протасов, и у него сделалось ужасное выражение лица, словно его судорогой перекосило: – Все! Ты…

– Ты слышал легенды о птице счастья? – перебила она его и, отступив на шаг, отвернулась и посмотрела куда-то вдаль. – О синей птице счастья? – повернула голову, посмотрела на него и снова отвернулась, продолжив: – А ты знаешь, что в лесах Амазонки, то есть в джунглях, водится чудесная птица, полностью синяя, и местные аборигены одного племени верят, что если эта птица сядет рядом с человеком или тому удастся подкрасться и постоять рядом с ней, то ему всю жизнь будет сопутствовать удача во всем. А аборигены другого племени охотятся за этими птицами и делают из них чучела и украшают ими свои головные уборы, считая, что это приманивает к ним удачу.

– Лиза! – потребовал Протасов. – Прекрати! Зачем ты говоришь всю эту хрень? Ты хочешь, чтобы я взял тебя за шкирку и выставил за ворота?

– Я хочу сказать, Глеб Максимович, – холодно сказала она, посмотрев ему прямо в глаза, – что, если ты не веришь в существование чего-то, что, по твоему мнению, абсолютно не может быть, то это не значит, что такого явления или вещи не существует в природе! И этому явлению глубоко по фигу, веришь ты в него или нет, оно просто есть, и все! И твое ограниченное сознание на это существование никак не может повлиять! А еще! – Она повысила голос и подалась ближе к нему. – Я так поняла, что ты у нас здесь профессионально скорбишь и упиваешься своими страданиями! Ты хоть представляешь, как ты мучаешь душу собственного ребенка?

– Замолчи! Замолчи сейчас же! Что ты несешь? – рявкнул Протасов и ринулся к ней. Лиза решила, что он сейчас ударит ее, но он лишь схватил ее за предплечье выше локтя и тряхнул: – Заткнись! Не смей больше рот открывать!

И потащил ее за собой к ступенькам, но Лиза резко вывернула руку, выдернула ее из жесткого захвата и сделала пару шагов назад.

Все! Ей больше терять было нечего! И, по большому счету, подталкиваемая каким-то чертом или ангелом, Бог разберет, она именно этого и добивалась – любой реакции, кроме безразличной, отстраненной холодности. Да и не собиралась она отступать!

– А тебе разве никто не объяснял, что происходит с душами умерших людей, когда родные и близкие их бесконечно оплакивают и скорбят о них? Как они мучаются и не могут упокоиться? Какой болью в них отдается ваша тупая скорбь? – уже почти кричала она.

– Заткнись! Замолчи немедленно! – проорал он.

И ринулся к ней схватить, остановить. А Лиза шагнула ему навстречу и не пытаясь убежать или увернуться.

– Что ты на меня-то орешь, Протасов? – не сбавляя голоса, прокричала она в ответ.

Он снова ухватил ее за предплечье и потащил за собой по ступенькам вниз, но Лиза, еле поспевая за ним, продолжала выступать:

– Вон у тебя поля, луга, леса. – Она повела рукой вокруг, указывая, видимо, на те самые поля и леса, одновременно пытаясь остановиться, сопротивляясь ему, чем сильно затрудняла Глебу движение. – Ни одного человека рядом! Иди в лес и прокричись там! Ты после похорон Алисы вообще кричал, плакал? Нет? Вот и иди, и прокричи все свои претензии и ненависть к миру, жизни, судьбе, к людям и обстоятельствам, проори все свои обиды на смерть! И проплачься!

Он неожиданно остановился на дорожке, резко развернул ее к себе и заорал в ответ, и лицо его в этот момент было абсолютно белым, перекошенным от ярости:

– Замолчи немедленно! Или я засуну тебе кляп в рот! Поняла?

– Да иди ты знаешь куда? – заорала в ответ она и выдернула руку из его захвата. – Плакальщик хренов!

Они стояли друг напротив друга, как два врага, как два диких зверя, вступивших в схватку на смерть, – глаза в глаза, ненавидя друг друга в этот момент. И никто из них не слышал, как, проскрипев, открылась, а потом закрылась, хлопнув под собственной тяжестью, входная дверь дома, и не видели, как вышла на крыльцо застольная компания, не слышали, как Кирилл окликал их несколько раз, пытаясь понять, что происходит.

– Ты свою жизнь в унитаз сливаешь и тянешь за собой всех окружающих! – уже во все горло зло орала Лиза. – Да, умер ребенок, это страшное, безумное горе, но это не значит, что должна закончиться и твоя жизнь!

– О чем ты берешься судить, идиотка?! – заорал он в ответ, схватил ее за обе руки и тряхнул. – Ты понятия не имеешь, что значит потерять ребенка! Что это такое!

– Да, я не знаю, что такое терять своего ребенка! И, надеюсь, никогда не узнаю, и мои дети доживут до счастливой старости! Но я хорошо знаю, что такое смерть младенца, родного человечка! – резким движением обеих рук она скинула его ладони и ткнула его указательным пальцем в грудь. – И я отлично знаю, что вытворяют такие, как ты! Лучше всех знаю, как вы вокруг себя выжженное поле оставляете и гробите жизни родных и близких! Вы оплакиваете не дитя потерянное, а себя без него, свое чувство пустой вины! Ах, как замечательно, как профессионально вы скорбите! Как же я без него!

– Лиза, прекрати! – прокричал испуганно Кирилл и кинулся вниз по ступенькам к ним. – Перестань немедленно!

– Заткнись! – она гаркнула на него так, что он остановился, как вкопанный. – Не вмешивайся!

Кирилл совершенно оторопел. Он никогда не видел свою маленькую, хрупкую сестренку в таком состоянии и предположить не мог, что она способна на такую силу воли и эмоций. Протасов попытался снова ухватить ее за руку и что-то сказать, но она откинула эту ладонь в сторону и опять ткнула его в грудь маленьким пальчиком, не дав ему заговорить.

– Высшая степень эгоизма! Великая жалость к себе! Ах, я в непереносимом горе, я так виноват, жить не хочу, уйду следом! Не трогайте меня! И такое вытворяете, тащите за собой на тот свет в ужас, кошмар и разрушение и родных, близких и друзей! Ты подумал, что ты делаешь со своими родителями, с бабушкой?! Они потеряли Алису, а теперь они теряют и тебя! Ты их преждевременной смерти хочешь или тебе по фигу? А твои друзья? Вон Кирилл лишним словом или намеком боится, не дай бог, ранить твою нежную истерзанную душу! И все должны помнить, что у тебя горе, и фильтровать слова, и говорить про это нельзя, ни-ни! А почему?! Почему нельзя говорить о светлой памяти замечательного ребенка?!

Она тыкала и тыкала его пальчиком в грудь, усиливая свои слова, а Глеб уже не пытался ее останавливать, перебить или хватать за руки, смотрел на нее, почернев лицом, и желваки ходили у него на скулах.

– Сбежать на хутор черт знает где или в монастырь какой, или к братьям каким-нибудь, или вон в Гималаи проще всего! А что, ни о чем не беспокойся, ни за что отвечать не надо, скорби себе, и все дела! А продолжать жить куда как страшнее и труднее! И не просто жить, а научиться снова радоваться и жить на полную катушку! Ты здоровый, сильный, талантливый мужик, ты обязан жить в десять, в сто раз больше, теперь и за себя и за Алису свою, за нее тоже проживать жизнь, обязан родить троих, пятерых детей, передать свои гены, таланты, силу, научить правильной жизни, научить любить!

– Все сказала? – холодно и спокойно спросил он.

– Нет, не все! – сбавила тон Лиза. – Ты талантливейший инженер-механик, прикладник, руководитель, таких специалистов, как ты, в стране по пальцам пересчитать, и ты это знаешь! А ты в леса сбежал! – Она шагнула вперед совсем близко к нему. – А кроме скорби и жалости к себе, ты что-нибудь сделал для своего ребенка? Ты поставил ей свечку в церкви, заказал молебен, поговорил с батюшкой? Не важно, веришь ты в это или нет. Ну а если это существует все-таки? И батюшка тебе бы объяснил, что помнить умерших надо со светлой грустью, не печалиться, что они ушли, а радоваться и благодарить, что были рядом с тобой, и вспоминать только светлые счастливые моменты, проведенные вместе.

– Теперь ты закончила? – прорычал он.

– Да, не трудись, Протасов, – снова повысила тон она. – Я дорогу с твоего подворья хорошо запомнила! – и развернулась к брату: – На фиг вы ему железки дарили, надо было простынь подарить!

– Ка-акую простынь? – икнул обалдевший Кирилл.

– Белую! – рявкнула Лиза. – Чтобы одел и пополз на кладбище, сэкономит родным на гробу и похоронах! Дай ключи от машины!

– Зачем? – тупил Кирилл.

– Мы уезжаем! – объяснила Лиза и подошла к нему, протянув руку за ключами. – Дай ключи!

– Как уезжаем? – все еще не понимал происходящего братец, но ключи вытащил и отдал сестре, как под гипнозом. – Ночь на дворе, и выпил я, не могу за руль.

– Я поведу! Вы со мной или остаетесь? – зло спросила она, посмотрев на Маню. – У вас там, кажется, баня была по расписанию? Так парьтесь, а я поеду!

– Лизка, ты сдурела! – возроптал Кирилл, осознав, наконец, всю серьезность ее намерений. – Куда ты ехать собралась, ни черта не видно, ночь на дворе!

– Пойдем, Кирилл, – ухватила его под локоть Маня. – Извини, Глеб, что так получилось, мы поедем, наверное.

– Ты-то что извиняешься? – прорычал, как усталый лев после битвы, Протасов.

– А ей есть за что, думаю, это ее «благие намерения»! – ответила за Маню Лиза и наигранно елейным тоном поинтересовалась: – Я угадала, Манечка?

– О чем это она? – насторожился Протасов.

– Идем, правдолюбка ты наша, – вздохнула Маня и подтолкнула слегка Лизу в спину, вперед. – По-моему, все, что могла, ты уже совершила.

– Нет, девки, вы что, действительно всерьез уезжать собрались? – возмутился Кирилл.

– Собрались, – подтвердила ему жена и развернулась к веранде, обратившись к застывшим от потрясения и притихшим работникам: – Коль, ты нам ворота открой. Вер, а ты принеси наши сумки, хорошо?

Протасов не стал прощаться и ничего не сказал, развернулся и ушел куда-то в темноту, подальше от людей, как чудовище из «Аленького цветочка».

Лизу поколачивало крупной нервной дрожью тяжелого адреналинового «отходняка», когда она села за руль и ждала, пока сумки положат в багажник и все усядутся.

– Лиза, ты ненормальная! – возмутился братец, забираясь на пассажирское сиденье впереди. – Зачем ты ему наговорила все это? И так безжалостно!

– Я не знаю, – зло ответила Лиза, пытаясь попасть трясущейся рукой в замок зажигания ключом.

– Я и представить себе не мог, что ты можешь быть такой жесткой и отчаянной! – Он смотрел на нее потрясенно. – Что ты можешь так вот орать, такие жестокие слова говорить человеку, не щадя его, что ты такая…

– Я тоже не знала, – оповестила она братца, наконец попала ключом в зажигание, завела машину, повернула к нему голову и потребовала: – Садись-ка ты назад, к жене, нечего на меня тут выхлопом дышать, а то загорюсь!

– Сбрендила! – понял братец, но таки пересел, сопровождая свое «переселение» шумным ворчанием и громким хлопаньем дверцами.

– Лиза, ты все-таки поосторожней, – напомнила Маня, – там и на самом деле темно и ни фига не видно.

– Я осторожно! – напряженно ответила Лиза и пояснила, выезжая за ворота, которые стали медленно закрываться за машиной, как только они проехали: – Мне сейчас надо что-то делать, занять себя чем-то, скинуть пары, а то я взорвусь изнутри на куски!

– Господи, Лизка, что ты наделала! Он теперь нас видеть не захочет! Никого! И не пустит на двор вообще! Так мы хоть рядом были, не оставляли его совсем одного! Ну зачем ты ему наговорила все это? Что тебя понесло? – возмущенно переживал Кирилл.

– Пустит, не причитай, как бабка старая! И разве вы меня не для этого сюда привезли, а? – снова завелась Лиза, не успев еще остыть от прежнего боя. – Или это твоей жены инициатива? А? Маняша? Это такой твой план был? Ты хотела, чтобы я с Протасовым побеседовала, поговорила по душам?

– Ну да, – совершенно спокойно призналась Маня. – Я знала, что ты не промолчишь и попытаешься его как-то разговорить. Ты же психолог, к тому же Глеб к тебе очень хорошо относится, может, и получился бы у вас разговор.

– А вот не получился! – возмущалась Лиза, не забывая внимательно следить за дорогой, даже к рулю пригнулась поближе. – И, Маня, хочу тебе напомнить, что я детский психолог, к тому же не практикующий! И не занимаюсь посттравматическими синдромами у взрослых! Провалился твой план, Манечка, с громким треском, вернее криком!

– Ну, почему! – возразила так же спокойно невестка. – Это первые сильные эмоции, вообще какие-то эмоции, кроме скорби, которые он проявил за два года. По-моему, все очень неплохо удалось.

– Слушай, а ведь точно, – протянул Кирилл, удивленно уставившись на жену.

– Он ведь ни на что не реагировал, ему все было безразлично, – рассказывала Маняша. – Ольга после развода его чуть не обобрала до нитки. Горе у нее там, не горе, а билась она в суде за каждую копейку и адвоката дорогого наняла. А Протасов все игнорировал, он и на заседание суда не ходил, так бы она его и обобрала и остался бы голым, если б вовремя не вмешались дядька его да мужики наши, и Лешка своего очень грамотного юриста прислал. Ольге досталась половина квартиры, ее машина, абсолютно все вещи: мебель и вся обстановка, вообще все добро, что они там нажили, Глеб просто отдал, и все. А еще очень, очень нехилое пособие на жизнь из расчета на год, выплаченное единовременно. Она претендовала и на половину портфеля его акций, но тут уж возмутились юристы предприятия, когда к ним запрос из суда пришел, и акции остались у Глеба, ну и его дядя Иван не допустил. Тем более, что большую часть этого портфеля Протасов приобрел еще до брака. Так что, по крайней мере, ему есть сейчас на что жить на этом своем хуторе, на проценты от акций.

– Да не бабки надо было спасать, а его! – возмущалась Лиза. – Вы что, не понимаете, что он в беде! У него затянувшийся нелеченный шок! Надо было его как угодно, уговорами или за ручку, да хоть силой притащить к грамотному психологу, а лучше к психиатру! Он же закрылся, закапсулировался в себе, в своем горе, и самому ему не справиться! А вы потакаете! Носитесь с ним, как с тухлым яйцом в кармане, а надо было хоть насильственно, хоть уговорами! Какая деревня? Как можно было его отпускать! Его в работу надо по самую макушку, во что-нибудь новое, интересное! Неужели никто из вас не подумал об этом?

– Подумали! – повысила тон Маня в ответ. – И пробовали не раз, не одна ты такая умная, Лиза! Да только ты его видела, он вот такой все эти два года, и если кто-то начинал предлагать помощь и что-то дельное, и пытался как-то повлиять, он просто выставлял за порог человека, и все. Ему и психолога привозили домой, но он ни с кем не обсуждает смерть дочери, даже имя ее не произносит вслух. Он уже изменился, стал более коммуникабельным, общительным, отходит понемногу, но заметь, до сих пор он ни с кем не разговаривал и темы этой не касался категорически, только с тобой сегодня!

– Он со мной не разговаривал, если ты обратила внимание, а орал! – проворчала Лиза, понимая, что неправа и зря наехала на ребят.

– А это, знаешь, тоже разговор, – успокаиваясь, возразила Маша. – Обычно он вообще ничего не говорит.

– Не справится он сам, – заметила расстроенно Лиза. – Слишком запущенное состояние. Чтобы с таким справиться самостоятельно, надо быть очень сильной личностью и получить какой-нибудь мощный импульс, стресс, который бы потребовал включиться в социум, например – спасать кого-нибудь, мотивацию к жизни.

– А он сильная личность, если ты не знала. Очень сильная, – язвительно заметил братец. – А уж стресс с импульсом ты ему сегодня устроила, это точно. Осталось дело за мотивацией. Будем надеяться, что Протасову непреодолимо захочется тебя придушить. Как, по-твоему, это достаточно сильная мотивация?

– Все, хватит болтать! – распорядилась Маня. – Дорога совсем хреновая, и темень вокруг, не видно ни черта! Так что, Лиза, сосредоточься на вождении и перестань думать про Глеба. Что сделано, то сделано, а плохо ли, хорошо, там посмотрим. А сейчас просто довези нас до цивилизации.

До цивилизации в виде хорошей гостиницы в Тамбове она их довезла без происшествий, по пути и успокоившись, и передумав многое. Посовещавшись, решили, что нет смысла посреди ночи заявляться к старикам, переполошить всех, перебудить, да к тому же там и спать-то негде, полно народу и без них, разве что на полу. Тем более что в принципе они и планировали остановиться в какой-нибудь гостинице, только поближе к дому дедули с бабулей.

Когда оформлялись на ресепшен, у Кирилла зазвонил сотовый, удивив всех троих – уже за час ночи перевалило. Кирилл посмотрел на определившийся номер, его брови удивленно поползли вверх, и он поспешил быстренько ответить:

– Да! – послушал и, так и не отойдя от сильного удивления, оповестил: – Да все нормально, доехали, вот в гостиницу заселяемся, – снова послушал и совсем растерянно сказал: – Ну пока.

Нажал отбой, ошарашенно посмотрел на девушек, перевел взгляд на экран смартфона, удостоверяясь, что не ошибся, снова на девушек, протянул телефон вперед, как бы предлагая им самим убедиться в невероятном факте, и пояснил:

– Протасов звонил, спросил, доехали ли мы и все ли без происшествий.

– Значит, импульс оказался весьма мощным, – усмехнулась Маня.

– И что здесь такого, нормальное беспокойство о друзьях? – пожала плечами Лиза.

– За последние полтора года он вообще никому не звонил, кроме родителей и бабушки, – пояснила Маня, весьма довольно улыбаясь.

– Так, надоел мне ваш Протасов! – решительно заявила Лиза, подхватив сумку с вещами. – Я пошла спать!

Но это весьма громкое и решительное заявление не спасло ее от бесконечных мыслей о Глебе Протасове. Полночи она не спала и все думала о нем, вспоминала это свое странное, непреодолимое желание задеть его, разозлить, и их крик друг на друга, его лицо, перекошенное бессильной яростью и страшной болью. Незаметно проваливалась в сон, в котором ей продолжал сниться Глеб в каких-то ужасных обстоятельствах – то он бежал от кого-то, то догонял ее и что-то объяснял, а вокруг происходил какой-то конец света, все рушилось и сотрясалось, а он продирался через какие-то завалы и рвался к ней, и она просыпалась от кошмара, и снова думала о нем. И только совсем на рассвете, измученная и опустошенная, Лиза заснула, словно ухнула в черную дыру без кошмаров и сновидений.


Захлестнувшие Протасова чувства и эмоции причиняли ему почти физическую боль.

Потрясение от того, что она сказала, и от того, как она сказала. Он помнил каждое ее слово, каждый жест, выражение лица, словно их впечатывали ему в голову каленым железом. И холодящий где-то у сердца страшок, что ее слова могут оказаться правдой.

Неужели она хоть в чем-то права? Хоть в чем-то?

Он не мог избавиться от этих мыслей и от воспоминания, как Лиза, крича, тыкала его в грудь своим маленьким острым пальчиком, делая ощутимо больно.

Давно уже ушли спать притихшие и испуганные Коля с Верой, наведя идеальный порядок в кухне, так, что ничего и не напоминало о приезде гостей и недавнем застолье. А он все бродил и бродил, сначала по гулкому от ночной тишины и пустоты дому – поднявшись на второй этаж, постояв у окна спальни, вглядываясь в черноту ночи, спустился вниз, побродил по первому этажу. И, не выдержав давящей, словно укоряющей тишины дома, завернувшись в доху, вышел на участок, слушая собственные мысли, казавшиеся ему в ночной тишине слишком громкими.

Добрел до конюшни, зашел, погладил не спавшую Зорьку, радостно закивавшую ему головой и всхрапнувшую от удовольствия. Из закутка показалась неуклюжая, встрепанная фигура конюха.

– Чего там кричали, Максимыч? – спросил сипатым, прокуренно-пропитым голосом он.

– Ничего. Отдыхай, Витяй, все в порядке, – успокоил Глеб конюха.

– Да уж где в порядке, когда орете, как оглашенные, – проворчал недовольно мужичок и заботливо поинтересовался: – Не обидели тебя, Максимыч?

– Нет, все нормально, не переживай.

– Где ж нормально, слышу: шастаешь и шастаешь, аки волк какой, ночи не уважаешь, растеребили душу тебе, задели ретивое, – разворчался совсем уж конюх, – чего едут, доброго человека мучат.

– Может, пришла пора растеребить-то, – невесело усмехнулся Глеб, погладил Зорьку по бархатистой морде, помолчал своим мыслям непростым и спросил: – Скажи, Витяй, ты верующий?

– В Господа? – уточнил мужик и тут же ответил: – А то как же, без Господа никак. Еще бабка моя учила: знай грехи свои и дела праведные, за которые ответ держать будешь.

– Что ж пил-то так страшно, это же грех? – спросил Протасов.

– Пьяниц господь прощает, если греха страшней не совершил, – отмахнулся Витяй.

– А ты не совершил? – с интересом задал вопрос Протасов.

– А ить не знаю, – вздохнул покаянно Витяй. – Принимал-то горькую злыдню сильно, себя не помнил бывалоча.

– Ладно, отдыхай, – махнул ему рукой и вышел из конюшни Глеб.

Он постоял, послушал ночную звенящую тишину и беспокойно посмотрел на часы на руке, только теперь осознав, что постоянно думает о Лизе, которую практически выгнал в ночь. Как она водит машину, хороший ли водитель? Сможет ли без аварии доехать до трассы по абсолютно темной дороге? А если заяц или лиса выскочат под свет фар? Справится? Какого черта он вообще их отпустил! Надо было приказать остаться и ключи от машины забрать! Прогнал бы утром!

Он прикинул по времени, где они уже могут ехать при самом медленном ходе, решил, что до трассы уж наверняка добрались, и позвонил Кириллу. Сотовая связь здесь числилась, но хреновастенькая, считай, что никакая, правда жители села мобильниками пользовались, иногда для такого дела на чердаки забираясь, а Протасов всякими непростыми путями добыл и имел в своем личном распоряжении спутниковый телефон последней модели.

Обалдевший от звонка Кирилл уверил его, что они в полном порядке и уже в гостинице, Глеб подумал мимолетно, может, попросить дать трубку Лизе, захотелось вдруг услышать ее голос, но тут же отказался от этой глупости: с чего бы это вдруг, наслушался уже на сегодня ее голоса да и что он ей скажет? Попрощался и нажал отбой.

Он поднялся на веранду, запер двери на ночь, сел в кресло, поплотней закутался в доху, закрыл глаза, и первый раз за два года позволил своим мыслям течь свободно, как им заблагорассудится, не обходя осторожно и самые страшные, болевые моменты, отпустив контроль.


Глеб Протасов родился и вырос в Москве. Еще в садике у него обнаружилась тяга и дарование ко всякого рода устройствам и механизмам. Все взрослые знали – дай этому ребенку новую механическую игрушку, и два часа полной тишины и спокойствия тебе обеспечено! Будет пыхтеть, развинчивать, раскурочивать, рассматривать, все детальки разложит вокруг себя на полу в одном ему известном порядке. А потом примется собирать назад. Отец специально для такого занятия подарил сынку детский наборчик инструментов, мама, правда, волновалась, что травмирует себя ребенок, но, понаблюдав за его действиями, успокоилась.

В школе Глебу было почти скучно – точные науки, которыми он так увлекался, и физкультура давались ему слишком легко и просто, а гуманитарные с трудом и пробуксовкой. Попробовал он кружки всяческие моделирования и техники, понравилось, но все равно чего-то не хватало, хотелось больше и интереснее, пока не попал он по рекомендации одного из преподавателей на курсы механики при политехническом институте. И понял Глеб, что это его стихия, как вода для рыбы!

Уже с первого курса института он постоянно подрабатывал – там схемку собрать кому-нибудь, починить что, там механизм какой перебрать, и зарабатывал, надо сказать, вполне приличные деньги. А уж на втором курсе устроился в одном автосервисе старые импортные тачки реанимировать, так вообще стал, считай, богачом. Времена-то какие? Правильно, девяностые! Хозяин его на руках готов был носить, пылинки сдувать и исполнять любые его желания, – например, что работать он будет только по вечерам после учебы.

Так что с семнадцати лет Глеб Протасов мог не только сводить любую девушку в любой ресторан или клуб и заплатить за ее капризы и имел свой кусок хлеба с маслом и черной икрой, но и родителям, и бабушке с тогда еще живым дедом помогал весьма ощутимо. И считался в семье самостоятельным человеком, снискав настоящее уважение родных.

Он окончил институт, Плешку, по специальности инженер-механик, а через год окончил учебу по второму высшему образованию, стал еще и инженером-электриком.

И на этом его вольная жизнь закончилась. Ну, почти закончилась. Он мог устроиться работать куда угодно: в любой самый крутой автосервис с баснословной зарплатой, на любое производство, причем сразу в качестве ведущего инженера. Настолько его специальность, а главным образом, его уникальные способности и инженерный талант и постоянная готовность осваивать что-то новое и учиться были в катастрофическом дефиците и имели высочайшую востребованность. Но Родина в лице его родного дядьки сказала: мне тоже такое добро надо!

Мамин родной брат Иван Константинович Мишин занимал не последнее кресло в Министерстве промышленности и торговли. И сразу, как только Глеб получил диплом о втором высшем образовании, вызвал его к себе на разговор.

– Я понимаю, ты вольный казак, привык за эти годы быть самому себе хозяином и диктовать свои условия работодателям, и к достойному заработку привык, всегда при деньгах. И, разумеется, цену себе знаешь, – начал разговор дядька, принимая племянника в своем министерском кабинете. – Но, распыляясь по мелким кустарям и небольшим производствам, можно и от науки отстать, и квалификацию потерять. Институт это что, это четверть дела, а вот практика, это все остальное. Так что послужи-ка, Глебка, Родине.

– В каком смысле? – усмехнулся Протасов такому наезду. – На завод, в город Челябинск или еще куда?

– На завод всегда успеешь, – отмахнулся Иван Константинович. – Я ж понимаю, ты молодой, тебе интерес особый нужен. Вот и собираюсь послать тебя в Аргентину.

– Куда? – необычайно подивился такому неожиданному повороту разговора племянничек.

– Что, заинтриговал? – хохотнул дядька родной. – То-то же. Но и я при своем интересе. Точнее, министерство наше свои интересы соблюдет. Ты про Аргентину что-то знаешь?

– Нет, кроме того, что это Южная Америка, – честно признался Глеб.

– Понятно. В прошлом году у них случился ужасный дефолт, беспорядки с мародерством, бедлам, одним словом. Но суть этого бардака в том, что у них практически рухнула экономика. А мы туда много чего интересного поставляли, и поставляем, и будем поставлять, да с платежеспособностью у них сейчас, сам понимаешь. Так вот, «Энергомашэкспорт» продал им и помог в установке нескольких ГЭС, на одной из них какие-то неполадки в оборудовании. По контракту «Машэкспорт» обязан своего специалиста направить, но заплатить гонорар, который указан в том же контракте, аргентинцы не хотят, жалуются на дефолт и просят уменьшить сумму. А у нас тут требуется проверка еще на одном небольшом предприятии нашего электротехнического оборудования. Смекаешь? У тебя второе образование инженер-электрик, испанский ты знаешь, и вместо двух командировочных мы можем послать тебя одного. К тому же тебе, как молодому специалисту, и оплата меньше. Все по-честному. Но не обидим, не переживай. И аргентинцам выгодно и нам, и ты страну посмотришь и заработаешь неплохо. Ну как, согласен?

– Да какой разговор, дядь Вань, конечно! – согласился тут же Протасов.

Домой он вернулся уже зачисленным в штат министерства специалистом и с направлением в командировку на руках, оставалось уладить лишь некоторые формальности.

– Ах, Аргентина! – мечтательно воскликнула бабушка, когда он рассказал семье, куда и зачем уезжает. – Вино, танго, мужественные гаучо…

– Ба, в твоем возрасте это несколько опасная мечтательность, – усмехнулся Глеб.

– Я говорю про их знаменитые национальные фетиши, – рассмеялась бабушка и посоветовала: – Ты бы поинтересовался страной, ее историей, известными национальными традициями. В библиотеку сходил или хотя бы в этом вашем Интернете посмотрел.

– Не-а, не буду, – покрутил отрицательно головой внучок. – Подумал и решил, что мне интересней вот так, ничего не зная, все посмотреть и разузнать на месте из первых, как говорится, мозолистых рук, а лучше девичьих.

– Ну, смотри, – усмехнулась бабуля и предупредила: – Но помни, что можно попасть в неловкую ситуацию от незнания традиций и правил другой страны.

– Я рискну! – улыбнулся и поцеловал бабулю в щечку Глеб.

Бабушку свою, Антонину Степановну, он обожал.

Они были друзья и великие заговорщики, и у них имелся свой интересный мир на двоих, с тайнами и играми, который создавала-колдовала его необыкновенная бабуля.

Когда Глебка был маленьким, они жили все вместе – бабушка с дедом и его родители. Дед преподавал в вузе, родители очень много работали, учились, по очереди защищали свои кандидатские, и ребенок практически полностью оказался на попечении бабушки, которая, чтобы помочь сыну с невесткой, ради внука ушла с любимой работы и вела весь дом.

Когда бабушка была еще не Антониной Степановной, а маленькой девочкой Тоней, с ними по соседству поселилась семья испанских беженцев, из числа тех, которым правительство Советского Союза помогло бежать от пришедшего к власти Франко. И была в этой семье ровесница Тонечки, девочка с необыкновенным именем Лусия. Дворовые ребятишки, патриотические и сочувствующие испанским антифашистам, борющимся против диктатора, взяли под свою опеку и заботу девочку Лусию и ее старшего брата Гарсию.

Забота – дело хорошее, но еще как-то общаться, разговаривать не мешало бы, а вот с этим обнаружилось затруднение – ни та, ни другая сторона языка друг друга не понимали.

Но Тонечка так сразу сдружилась с испанской девочкой, что у них затруднений в общении практически не возникало – сначала на пальцах и жестами, потом слова стали понимать, названия предметов, учили друг друга. Папа Антонины где-то раздобыл и принес домой старинный русско-испанский словарь в помощь дочери, и вся семья помогала ребенку осваивать незнакомые слова, так как читала Тонечка в свои семь лет хорошо, но пока еще не очень бойко. А уже через два месяца они с Лусией совершенно свободно объяснялись, а через полгода она тараторила на испанском, как на русском.

Испанская девочка стала лучшей и самой закадычной подругой Тонечки на всю жизнь. После окончания войны семья Лусии вернулась назад, на родину. Перед самым их отъездом девчонки договорились навсегда быть как сестры и скрепили страшную клятву кровью, перестаравшись с порезами ладоней так, что маме Лусии, тете Марии, пришлось перевязывать руки обеих, громко отчитывая подружек за плохо продуманную подготовку к ритуалу. Удивительная женщина! Другие в такой ситуации упрекали бы в глупости и неосмотрительности!

Обливаясь слезами, подружки расстались и долго махали друг другу забинтованными ладонями – Тоня, стоя у подъезда, а Лусия с заднего сиденья автомобиля, увозившего ее от подружки.

Клятвенный шрам навсегда остался у обеих на ладонях. И надо признать, что клятву свою они держали крепко, и долгие годы переписывались, отправляя письма друг другу не реже раза в неделю.

Тоня закончила истфак, понятное дело, специализируясь на истории зарубежных стран и в частности Испании, а потом и искусствоведческий факультет с тем же уклоном, но теперь целиком в испанскую культуру. Пошла в аспирантуру, защитилась и стала ведущим специалистом по Испанскому средневековью. Даже сумела несколько раз побывать в Испании в составе советских научных делегаций и встречалась там с любимой подругой. Ну, это отдельная история, их встречи: обнимания, горячие поцелуи, слезы без конца, смех, снова обнимания, разговоры ночи напролет и снова слезы – целая жизнь.

Первую настоящую длительную поездку в Испанию не по работе, а конкретно в гости к Лусии и ее семье, аж на целых три недели, оплатил и организовал ей Глеб еще в девяносто седьмом году. Потом несколько лет поехать не получалось, а вот последние лет десять, невзирая на солидный возраст обеих дам, эти поездки стали регулярными – как Антонины Семеновны в Испанию к подруге, так и Лусии в Москву, по мере, разумеется, достаточно хорошего самочувствия.

Получилось так, что Максим Игнатьевич, отец Глеба, испанский не освоил и, кроме нескольких ходовых выражений (как водится, в первую очередь ругательств), язык не знал. Наверное, потому, что в семье на нем не разговаривали, отец его Игнатий Прохорович, дед Глеба, владел английским, а учить сына в то время Антонине Степановне было некогда.

Зато с внуком у них образовалась полная любовь и взаимопонимание! Она читала ему сказки и стихи на двух языках и пела испанские песенки и русские колыбельные, и уже в три года он болтал, перемешивая два языка – испанский с русским.

Понятное дело, что, проводя большую часть времени с бабулей, Глеб с детства проникся испанской историей и культурой, и учиться его отправили в специальную школу с испанским языком. Так что он был не просто испаноговорящим юношей, а владел языком, как родным, да еще и диалектами интересовался.

Но вот одна загвоздка встала на пути его дальнейшего глубокого культурного просвещения в целом – его талант оказался иного рода, технического. И вместо исторических и художественных книг он «зачитывался» чертежами и схемами и ночи напролет засиживался за каким-нибудь сложным механизмом. Но, как заметила на это бабуля:

– Немного испанских кружев твоим железкам не повредит, а русское искусство освоишь по ходу жизни.

Итак, Аргентина!

В аэропорту Буэнос-Айреса его встретил представитель заказчика, поприветствовал на ломаном русском и необычайно обрадовался, услышав родную речь в ответ, чуть обниматься не кинулся и принялся быстро-быстро объяснять, куда они поедут и что их ожидает.

А ожидала Глеба работа. И пока только она. На несколько дней погрузившись с головой в чертежи и изучение агрегата, Протасов практически ничего вокруг не видел, да и внимания не обращал. А справившись с задачей и наладив механизм, осознал, что очень сильно переживал и волновался, только старательно прятал от себя страх, что может не справиться, подвести министерство и дядю Ваню, и боязнь просто тупо напортачить с незнакомым и сложным, высокотехничным агрегатом – слишком уж ответственное задание дали для столь молодого специалиста. Не по годам и не по знаниям.

И тут почувствовал – попустило! Я молодец! Ура!

Аргентинские коллеги пригласили отметить успех в лучшем заведении города, где делают парилью, то есть мясо на решетке. Отмечать они начали там, но горячие аргентинские парни не остановились на одном из национальных пристрастий – жареном мясе с терпким, душистым вином, и потащили русского «комрада» в клуб, где танцуют танго.

Увидев первый раз в своей жизни настоящее, истинно аргентинское танго, Глеб испытал глубокое потрясение. Зрелище невероятной красоты и эротической силы. То, как можно с помощью человеческого тела, его движений, гибкости, жестов передать совершенную духовную и физическую красоту, буквально заворожило его.

Он обратил особое внимание на одну пару – мужчина лет за шестьдесят и молодая женщина; они танцевали бесподобно, а когда танец закончился, Глеб с нарастающим удивлением наблюдал, как партнер подводит даму к столику, за которым сидела их компания, целует ей ручку, кланяется и отходит.

– Познакомься, Глеб, – поднялся со стула, уступая место девушке, один из его товарищей. – Это Флоренсия, моя кузина. Приехала из Буэнос-Айреса к нам в гости.

– Очень приятно, – приветствуя даму, встал со своего места Глеб.

Их руки сошлись в рукопожатии, они заглянули друг другу в глаза, и у Глеба горячие мурашки пробежали по позвоночнику и ощутимо стрельнуло в пах. У нее была особая красота, для которой есть старинное выражение, если переводить на русский, это звучало бы приблизительно, как «длинной испанской крови», что-то в этом роде. Есть такое понятие в латинских странах, как передающаяся из поколения в поколение красота женщин-аристократок, принадлежавших одному роду. Старинному, как вы понимаете. У нас бы сказали проще: истинно испанская красота – масса непокорных черных, слегка вьющихся волос, идеальный овал лица, великолепные дугообразные брови, большие карие выразительные глаза, чувственный пухлый рот и тонкий прямой носик с трепещущими крыльями ноздрей.

– Так это вы тот самый русский, о котором рассказывает всем Хуан, расхваливая вас до небес? – спросила она низким, томным, эротическим голосом, вызвавшим в Протасове новую порцию позвоночных обжигающих мурашек и уже серьезную заявку в паху.

– Не знаю, кого он расхваливает, но русский – это я, – признался Глеб, отстранив Хуана и сам галантно отодвигая стул для дамы.

– Вас, я уверена, что вас, – легко рассмеялась девушка.

После первых неловких для Глеба минут, из-за его серьезно заявивших о себе эротических желаний и первого коктейля разговор между ними принял вполне дружеский и открытый тон. И уже скоро они болтали, как старые проверенные друзья, хорошо знавшие друг друга.

Флоренсия рассказала, что приехала в этот город навестить бабушку с дедом, тетю с дядей и двоюродных братьев по пути к родителям, которые живут на вилле в своем винодельческом хозяйстве. Она работала в небольшой туристической фирме в Буэнос-Айресе, ориентированной на внутренний туризм, для аргентинцев, а вечерами преподавала танго в одной известной студии танца, но из-за кризиса и дефолта фирма перестала существовать, а на мизерную зарплату преподавателя танцев не проживешь, вот и приходится возвращаться к родителям, чтобы помогать в семейном бизнесе. Она сумела накопить немного денег и, прежде чем окончательно вернуться в родовое гнездо, решила навестить некоторых друзей и родственников.

Они очень здорово провели этот вечер, но разошлись – Глеб в гостиницу, Фло, как она просила ее называть, ушла с братом.

Через день Протасов должен был уезжать в другой регион страны, чтобы приступить ко второму пункту назначения своей командировки, но следующий день, после оформления всех оставшихся формальностей и документов, у него был свободен. Они договорились с Фло, что встретятся, и она, как профессиональный турагент и экскурсовод, покажет ему этот город.

Город он осмотрел с большим удовольствием, – правда, большую часть этого удовольствия получил от созерцания самой девушки, но и историческую составляющую не упустил.

– А хочешь, я покажу тебе Аргентину? – неожиданно спросила Фло, когда они сидели в уютном кафе и потягивали мате. – Настоящую. И туристическую, и не туристическую, истинную. Я ведь историк по образованию и объездила всю страну.

– Спрашиваешь! – возмутился Глеб и живо поинтересовался: – А как это можно устроить? Я же вообще-то здесь работаю.

– Но у тебя же бывают выходные, – напомнила она и пояснила, как: – Ты наймешь меня личным экскурсоводом с оплатой, в которую войдут проживание в гостинице и услуги транспорта, я составлю маршруты, найду самые оптимальные цены по трансферу и отелям, все очень скромно, и мы станем ездить в твои выходные по стране. Разумеется, если у тебя есть на это деньги. Это будет выгодная сделка для нас обоих.

А деньги у него были, как и множество возникших сразу вопросов, типа: а проживать они станут в отдельных номерах? Он получил приличные командировочные валютой, разумеется, не в аргентинских песо, да еще с собой прихватил порядочную сумму из старых заработанных запасов, а тратить пока было некогда да и не на что. Вот на такую бы женщину, это да!

– Мне бы очень хотелось, – он не стал тут же уверять в своей высокой платежеспособности девушку. – Но надо прикинуть, что и как.

– Тогда нам надо обговорить детали, посмотреть, для начала приблизительно, во сколько это может тебе обойтись, и заключить договор, – по-деловому заявила она и улыбнулась своей офигительно эротичной улыбкой. – Предлагаю пойти к тебе в гостиницу, оформить все бумаги и взять с собой бутылочку «мальбека», чтобы отметить нашу сделку.

Флоренсия поразила его своей деловитостью и серьезным подходом к делу, как ему казалось, не вязавшимся со столь яркой внешностью. Став неожиданно сосредоточенной и строгой, она, разложив большую карту страны, которую они взяли у администратора, на столе в гостиничном номере Глеба, профессиональным сухим тоном рассказывала об основных достопримечательностях, которые предложила к осмотру, что-то долго прикидывала и считала на калькуляторе, кому-то звонила и уточняла цены и часа через два предоставила Протасову предварительную «смету», удивившую его своей скромностью.

После согласия заказчика на проведение туристических мероприятий она достала из огромной сумки, с которой была сегодня, небольшую коробочку. Пояснила, что это ее личная печать, с которой она работала на фирме, и тут же набросала договор между ними, хлопнула своей печаточкой, размашисто подписала и, дождавшись, когда он поставит и свою подпись, радостно предложила отметить это событие.

Протасов открыл вино, достал и принес к столу пузатые бокалы из буфета, разлил.

– За сотрудничество! – провозгласила Флоренсия.

– За туризм! – поддержал Глеб.

Они чокнулись, выпили, принялись снова обсуждать какие-то детали, возможные маршруты, тут Глеб вспомнил, что они принесли с собой фрукты, которые купили на рынке, как раз к вину, и отправился в ванную их мыть, а когда вернулся…

Совершенно голая Фло полусидела на кровати, откинувшись на собранные горой подушки, в одной руке она держала бокал с вином, во второй большой старинный веер в испанском стиле. Она сделала глоток вина и низким, эротичным до мужского обморока голосом, сказала:

– Аргентина, Глеб…

И, медленно согнув в коленках, широко раздвинула свои длинные стройные, великолепные ноги…

– …начинается здесь, – закончила она фразу.

От этой откровенной, бесстыдной чувственной сексуальности, оказавшейся невероятно красивой, даже какой-то возвышенной в своей естественной красоте, как произведение искусства, Протасова временно поразил ступор, и он стоял онемевший и рассматривал завороженно женщину, раскинувшуюся перед ним. Он даже не замечал, что у него начали тихонько трястись руки, и персик, лежавший на самом верху горки фруктов на тарелке, которую Глеб принес из ванной, вдруг скатился и упал на пол…

Что сказать. Ему было двадцать три года, ей тридцать, и у нее было стройное, смуглое тело с тугими мышцами, маленькой плотной грудью и потрясающей попкой умопомрачительной формы, и она обладала характером и темпераментом тигрицы. Чувственная и сексуальная, с буйной эротической фантазией и в то же время с железной деловой хваткой, острым умом и профессионализмом в делах!

Как вы думаете, что он мог испытывать?

Да, именно! Он попал в свой личный, индивидуальный мужской рай, победив по ходу всех мужиков и соперников на свете!

Как Глеб отработал на втором предприятии и умудрился разобраться в проблеме и все исправить, он помнил смутно, честно признавшись себе, что, скорее всего, каким-то чудом невероятным, потому как весь с потрохами и мозгами находился в сексе, сексе, сексе, изматывающем до дна, в чудесном общении после секса и перед ним, и уж точно не в разуме!

Но работу сделал, и пришло время уезжать на Родину. Но то ли он такой удачливый парень уродился, то ли фортуна лелеяла Фло, тут случилось одно странное обстоятельство, кардинально и надолго изменившее все его планы.

Однажды они с Флоренсией приехали в гости к друзьям ее семьи, которые так же, как и ее родители, владели собственной винодельней. Вообще это получилась фантастическая поездка – места потрясающей, дивной красоты, люди интересные, открытые, гостеприимные. Узнав, что сюда приехал гость аж из России, к друзьям семьи Фло пришли пообщаться и соседи, присоединившись к компании за большим столом, да не одни, а привели с собой и своих гостей, приехавших к ним с севера страны. Застолье оказалось широким, шумным, интересным и разворачивалось за столом на дворе усадьбы с потрясающим видом во все стороны.

За разговором один из тех «северных» родственников соседей пожаловался, что у него сломался старинный прядильный станок, а починить некому, раньше был механик, который знал эти станки досконально, да он умер в прошлом году, а больше никто не берется, и специалистов не найти.

– Я бы посмотрел, – мечтательно протянул Глеб.

– Так посмотри! – оживился необычайно предприниматель.

– Не могу, – грустно вздохнул Протасов и растолковал, что находится здесь в командировке, и она уже заканчивается.

– А как можно договориться с твоим начальством? – ухватился за такую возможность коммерсант.

– А никак, – разочаровал Глеб. – Мое начальство в министерстве, и занимаюсь я современными, сложными, мощными механизмами на уровне государственных поставок.

– Ну а ты бы смог починить старинный станок, вообще-то? – придирчиво уточнил мужик.

– Ну, если он не умер окончательно, то, наверное, да, – пожал плечами Глеб.

– А если мы попробуем по линии культурного обмена наших стран договориться, наше производство считается историческим и охраняется государством, как наследие страны. У меня есть станки, которым по сто лет и больше, – предложил такой вариант культурного общения стран аргентинский бизнесмен.

Вы будете смеяться, но у них получилось!

Глеб позвонил Ивану Константиновичу и объяснил потребности латиноамериканских промышленников. Куда и кому звонил бизнесмен с севера, для Протасова осталось загадкой, но уже через три дня он имел командировочное удостоверение с открытой датой отъезда и все необходимые документы, которые переслали ему из России. А через неделю они с Фло отправились в деловую, а заодно и туристическую поездку.

Он пробыл в Аргентине два года! Два, ребята!

Вот так. Как в старые добрые времена, не знавшие масс-медиа, его передавали от одного владельца небольшого производства, у которого возникли проблемы со станками и механикой, сделанной лет восемьдесят – сто назад, к другому. В России министерство культуры и минпромторг как-то между собой договорились, и болтался он в Латинской Америке, в разных непонятных статусах, но дружбу народов крепил, как мог, выполняя поручения обоих министерств.

Несколько раз замещал наших российских инженеров, которые, несмотря на все дефолты, все-таки работали в этой стране, – правда, их было всего несколько человек, но и у них имелись отпуска, – помогал нашим специалистам, словом, выполнял роль затычки в каждой дырке: куда пошлют, там и пригодится. И не только в Аргентине, пришлось поработать и в Чили, и в Боливии, но основным местом его дислокации была все-таки Аргентина.

Он приобрел совершенно уникальный опыт, каждый день его работы не пропадал зря, а приносил какие-то новые знания, умения. Но больше всего ему нравились те самые некрупные семейные производства с теми самыми старинными агрегатами. Это было его такое хобби – своеобразное.

Что больше всего поражало Глеба, так это то, что эти станки работали даже сейчас с точностью швейцарских часов. Ломались они крайне редко, в основном из-за износа деталей, которые уже не производились, и требовалось делать их каким-то образом самим, а документацию и чертежи имели такую исключительную точность и детализацию, что он любовался ими, как произведением искусства, каждый раз поражаясь качеству того, что делали его коллеги на заре индустриализации.

Сказать, что он был счастлив эти два года, это ничего не сказать – он проживал эту жизнь такой мерой наполненности и накала эмоций, чувств и позитива, что каждое утро, просыпаясь, напоминал себе, что это происходит с ним на самом деле, в реальности.

Флоренсия прожила с Глебом полтора года, сопровождая его везде. Только спустя несколько лет он по-настоящему понял и оценил то, кем она была и что сделала для него.

Она подарила ему великое чувственное понимание сексуальных отношений мужчины и женщины. Раскрепощенная, свободная сама, она раскрепостила и освободила его от условностей и ложной стыдливости, научив чувствовать, что такое истинная красота и великолепие интимных отношений, никогда не доходящих до определенной черты пошлости, цинизма и грязи, за которой следует неизбежная бесчувственность и пресыщение, научила умению владеть своим телом и своей сексуальностью, не бояться и не опошлять ее.

Она подарила ему целую страну! Свою Аргентину. Настоящую.

И эта страна стала частью его самого, незаметно войдя и поселившись в его сердце, и она останется с ним навсегда! Красота этих потрясающих мест, резкая смена пейзажей, заснеженная Аконкагуа, величественно вздымающаяся почти на семь километров, водопады Игуасу, великолепный голубой ледник Перито в озере Лаго-Арджентино и множество иных известных и малоизвестных мест, которые они посетили, настоящий терпкий «мальбек» из Мендосы под шкворчащий огромный говяжий стейк, снятый с парильи, и коктейль с ферне в клубе, сладкое «торронтес» после обжигающей ночи любви и мате по утрам, великолепие карабкающихся в гору виноградников, загадочность маленьких городков и потрясающие своим величием закаты в Патагонии, гордость настоящих гаучо и открытая приветливость простых аргентинцев, – и еще многое, многое, что околдовало и покорило его в этой стране.

И, конечно, танго!

Она научила его и подарила ему танго, сделав из Глеба практически профессионала, заставила полюбить этот танец, как продолжение себя самого, как свое дыхание.

Она подарила ему себя – истинную потрясающую женщину, ставшую для него умопомрачительной любовницей, заботливой хозяйкой их быта «на колесах», советчицей и настоящим другом.

Однажды утром, после необычайно страстного секса, она приняла душ, оделась, собрала свои вещи и присела к нему на кровать, где он дремал, опустошенный страстью:

– Я ухожу, мой друг, – грустно улыбаясь, сказала Флоренсия. – Мои русские каникулы закончились.

– Как уходишь? Почему? – растерялся Протасов, ничего не понимая.

– Все всегда заканчивается, кроме большой любви, – она протянула руку и погладила его по всклокоченным волосам. – Вот и наше с тобой время закончилось. Я ухожу, чтобы никогда не стать для тебя обыденностью, а остаться самым ярким воспоминанием в твоей жизни. И еще потому, что мне пора заниматься своей жизнью.

– Подожди! – сел он на кровати и ухватил ее ладони двумя руками. – Как, вот так просто ты возьмешь и уйдешь? И даже не дашь мне ничего сказать или что-то сделать?

– Ничего уже не надо делать и говорить, это все испортит, – печально улыбалась она.

– Но я могу хотя бы сказать, как благодарен тебе, как ты мне дорога, какая ты удивительная женщина. И мне хочется что-то сделать для тебя. Многое сделать…

– Ты все уже сделал великолепно, мой дорогой, – перебила она его. – И никогда не забывал говорить мне эти прекрасные слова, и всегда был щедрым во всем. Нам было очень хорошо вместе, но настала пора расставаться. Прощай, мой русский кабальеро, мой мальчик, я всегда буду помнить тебя.

И она крепко поцеловала его в губы и ушла, ни разу не обернувшись и не дав ему возможности остановить ее. Она все делала решительно и окончательно, эта женщина.

Она была права – все всегда заканчивается, кроме большой любви. У них было все самое лучшее, и даже возможность соединить свои жизни и жить вместе, но именно настоящей любви у них не было, и это начало превращать их отношения в привычку, в обычность… А великая женщина Флоренсия не могла себе позволить стать обычной ни в чем и никогда, она очень тонко умела чувствовать момент и время…

Потом он встретил девушку по имени Сол, но милая хохотушка не шла ни в какое сравнение с обжигающей, бескомпромиссной, великолепной Флоренсией, хотя и была по-своему забавной и нравилась ему в постели.

А вскоре его двухгодичная командировка закончилась, как-то неожиданно и резко, и он вернулся в Москву, где любимый дядька, поворчав на тему чьих-то затянувшихся отпусков за счет государства, сунул ему приказ о назначении на известный государственный завод в Подмосковье на должность заместителя главного инженера.

– Это что, ссылка? – усмехнулся Глеб.

– Нет, но мозги тебе на место поставит и ответственностью, и российской действительностью, – пообещал Иван Константинович и объяснил: – Там умер главный инженер, его должность занял заместитель, а специалиста на место зама ну негде взять, все при деле. Пойдешь ты. Давай осваивай производство.

Мудрый человек знал, что говорил. Русская действительность расхолаживаться не давала и к ностальгическим воспоминаниям о жарких странах и не менее жарких женщинах прикладывала свой, не менее жаркий пролетарский ответ в виде кукиша, сдобренного родным матом. Хотя работа была очень интересная.

На этом заводе он отработал год и действительно понял, что такое настоящее серьезное производство, каковы его реалии и сложности. А через год его дядька родной отослал…

Далеко, скажем так. Далеко, да не просто.

– Вот что, Глеб, – сразу задал Иван Константинович серьезный тон разговору, когда вызванный в министерство племянник пришел в его кабинет. – Посовещались мы тут и решили поставить тебя на очень серьезную должность, невзирая на твой младенческий возраст. Я за тебя перед министром поручился, расхваливал, что и талантливый сверх меры молодой человек, и ответственный. А он знаешь кому докладывал…?

– Э-э-э, – протянул Протасов, не очень понимая, о чем идет речь.

– Вот именно, – кивнул Иван Константинович и продолжил: – Назначение твое подписано, и предупреждаю: это очень большая ответственность и должность. Но президент сказал, надо давать дорогу молодым и делать ставку на новые кадры. Вот мы и даем, и делаем.

– Да куда направили-то, – не выдержал этого затянувшегося вступления Глеб.

Дядька, посмотрев на него строго и внимательно, вздохнул и произнес название одного из крупнейших заводов страны, государственной значимости.

– Так что поедешь во Владивосток, – вздохнул еще раз тяжко Иван Константинович.

– Ни фига себе! – совершенно обалдел Глеб и принялся возмущаться: – Да я же про это производство ни черта не знаю! Совершенно не в теме! Там такие монстры работают, а я пацан двадцати шести лет! Это ж уровень государственности хрен знает какой!

– Что, – перебил его дядька, глядя в прищур: – Слабо? Неинтересно?

– Интересно, – перевел дыхание, подумал пару мгновений и признался Протасов. – Еще как интересно! Ну а насчет слабо, а если не справлюсь?

– Не справишься, головы тебе не сносить, – разъяснил Иван Константинович и совсем другим тоном добавил: – Так что придется тебе справляться, Глеб, чтоб и самому этот полезный орган не потерять, и мою седую голову не подставить. И если ты думаешь, что я тебе тут по-родственному протежирую, то сильно ошибаешься. Я способности твои трезво оцениваю и знаю, на что ты способен, и какие еще в тебе таланты есть, – например, дар руководителя и организатора, – которые пока до конца не раскрылись. Желающих на это место не так уж много, как казалось бы, хоть и зарплата, сам понимаешь, весьма достойная, и перспективы, и авторитет, без сомнения, но ответственность запредельная, и талант инженерный нужен. Ладно, все. Оформляй документы и езжай. Звони постоянно, докладывай, советуйся, спрашивай в любое время – помогу.

Охо-хо! С тяжелой руки министерства и дядьки родного огреб Глеб Максимович Протасов такой беспросветный каторжный труд, безумную ответственность и головняк на долгие годы, который и представить себе не мог в самой страшной фантазии!

Поначалу его пытались шпынять и строить под себя все кому не лень – и директор завода, и его замы разных направлений, и крупные акционеры. Даже мастера цехов пытались дурить, проверять на «вшивость» и манипулировать, как мальчишкой, – в сущности, которым он тогда и был. Мыслимое ли дело в двадцать шесть лет стать главным инженером огромного завода?

Посмотрел Протасов на все эти дела, вник в свои обязанности, права, ответственности и производственные необходимости и стал спокойно, но твердо и настойчиво давать отпор и утверждать свой серьезный авторитет.

И у него получилось! Пусть не сразу, были и сложности, и естественные трудности, но постепенно он добился абсолютного признания своего авторитета у подчиненных, и уважения начальства, и самое важное – его приняли, признали и стали уважать рабочие завода, а это была, пожалуй, главная победа.

Ничего. Втянулся и уже через годик начал получать кайф от своей работы, от общения с заказчиками, с коллективом, оценил по достоинству и проникся глубоким уважением к директору, настоящему мужику и личности государственного масштаба. Впрочем, Протасов понимал, что и сам становится где-то личностью такого уровня.

А то! Огромная квартира в центре города – пусть и казенная, но сам факт! Определенное влияние не только на внутризаводском уровне, но и на всех остальных – городском, областном, краевом, государственном в какой-то степени. Например, не подпишет он сдачу заказа по техническим каким-либо причинам – это, между прочим, неприятности межгосударственного уровня, ибо заказчики у них непростые, а «импортные» в том числе. И, бывало, не подписывал.

Что там еще из благ? Ну, авторитет в городе, это уже упоминалось, особое положение тоже, зарплата очень-очень достойная, еще он с бонусов начал потихоньку акции приобретать. Ну это еще когда Глеб на первом своем производстве работал, его дядька надоумил и научил. Да, и разумеется – перспективы! Если человек в двадцать шесть начал с такого старта, то что его ждет впереди?

Ну и как такой колобок да без лисы? Сам по себе гуляет? Не положено! Кто ж такое добро да бесхозным оставит!

От полного разочарования в женщинах и махрового цинизма спасали Протасова только чрезмерная загруженность работой, закрытая и охраняемая территория завода, на котором он проводил большую часть своего времени, да довольно замкнутый круг общения – коллеги по работе, начальство и их семьи в выходные и по праздникам.

Но и на заводе женщин, желающих тесного общения с главным инженером, более чем хватало, правда, имелся все же некий сдерживающий от беспредела бабского фактор – он как-никак был начальником, мог, осерчав, и уволить.

Конечно, не обошлось без случайных связей, нескольких девушек, подзадержавшихся в отношениях с ним по паре-тройке месяцев, но ничего по-настоящему серьезного и значимого в его личной жизни не происходило.

Пока он не встретил Ольгу.

Гораздо позже он узнал, что эта «случайная» встреча была тщательно продумана и спланирована самой Ольгой, разработавшей целую стратегию, чтобы его заполучить, и ее родной теткой, непосредственной подчиненной Протасова.

Но план барышням удался на все сто процентов.

Он выходил через проходную, она заходила, они «нечаянно» столкнулись, она неудачно «подвернула» ногу при столкновении и чуть не упала, при этом юбка у нее задралась так, что стали видны трусики, «заметив», куда он смотрит, девушка возмутилась необычайно, строго его отчитала и, независимо подняв голову, удалилась.

Великолепная гордая блондинка, красавица с потрясающей фигурой, одета строго, но при этом сексуально, «не знавшая», кто такой Протасов, окатившая его холодностью, приправленной презрением…

Разумеется, он повелся! А то!

Он бы затащил ее в постель в тот же вечер, так она его распалила и заинтриговала, но дала она ему только через две недели, заставив поухаживать, позавоевывать, чуть не сведя с ума от желания, которое талантливо подогревала разными женскими ухищрениями.

Через полтора месяца Ольга уже переехала к Протасову в ту самую шикарную квартиру, через три месяца после переезда объявила, что беременна, а еще через месяц они поженились. То есть через полгода после «случайной» встречи на проходной она стала женой одного из самых завидных холостяков города.

Браво!

Ей было двадцать пять, образование она имела условное, что-то там педагогическое ни о чем, зато амбиции королевского уровня и масштаба. Избалованная мамина-папина дочка владивостокского разлива среднестатистической семьи, бывшая модель, не дотянувшая до хотя бы московского уровня, эскортница на подработке, четко выстроившая для себя планы своей будущей шикарной жизни.

Не все так плохо. Хозяйкой она показала себя отличной, по-настоящему заботилась о муже, следила за его здоровьем и правильным образом жизни, не забывая и про его карьеру. Выстраивала нужные знакомства, со своей, женской стороны, отсеивала бесперспективных друзей, блистала рядом с ним на всех протокольных мероприятиях, что тоже было немаловажно и добавляло Протасову очков. Они стали самой желанной парой для местных журналистов и телевизионщиков.

Она выбрала его, сделала свои главные ставки на благополучную упакованную жизнь и, будучи женщиной неглупой, хитрой и расчетливой, не требовала немедленного исполнения своих желаний, а терпеливо поддерживала мужа, окружала заботой и уютом и готова была кое-что потерпеть. Например то, что они до сих пор не в Москве.

То, что он ее не любит, Протасов понял через неделю после свадьбы, как понял и то, почему он на ней женился. Он был влюблен, увлечен этой девушкой, она нравилась ему в постели и всячески старалась разнообразить их секс, она оказалась хорошей хозяйкой и все бытовые вопросы взяла на себя, окружив вниманием и уютом, что было значимо для занятого сверх всякой меры мужика.

И они ждали ребенка.

В двадцать восемь лет он стал папой. И месяца три не брал на руки дочку, боясь ей навредить или что-то сломать, такой необычайно хрупкой она ему казалась. Но когда Глеб первый раз взял Алису на руки, с ним случилось что-то необыкновенное!

Она смотрела на него своими серыми глазюшками внимательно и сосредоточенно, нахмурив малипусенькие бровки, и вдруг ухватила за палец, и в этот момент Протасов почувствовал такую сильную, обезоружившую бесконечную любовь и нежность к этому комочку в его руках, что у него перехватило горло, защемило сердце и на глаза накатили слезы.

Этот момент безусловной любви к дочери запечатлелся в его сердце и памяти навсегда.

Теперь, в какое бы время дня и ночи он ни возвращался домой, Глеб первым делом мыл руки и брал дочурку на руки, ходил с ней по квартире, что-то напевая и тихонько рассказывая.

Алиска росла обожаемой папиной дочкой, катастрофически балуемой им, а строгой у них в семье оказалась мама. Ольга ворчала на мужа за то, что он немилосердно балует дочь, и особенно за то, что учит ее испанскому.

– Я не учу, я просто с ней разговариваю, – посмеивался Глеб и предлагал: – Давай и ты выучишь, здорово же будет, что в семье есть иностранный язык.

– Мне некогда этим заниматься! – сердилась Ольга.

Чем таким особым она была занята и что делала целыми днями, пока он работает, Протасов не интересовался, – наверное, занята, маленький ребенок все-таки и домашние каждодневные дела. Правда, чем в таком случае занимаются посторонние люди в его квартире – домработница, приходящая через день, и две няни, приходящие каждый день по сменам.

И грудью она кормить ребенка не стала, боясь испортить форму этого агрегата. Модельный бизнес для Ольги как бы закончился, но подразумевалась высокая светская жизнь в будущем.

Время летело настолько стремительно, что он не успевал выставлять какие-то вехи и подводить промежуточные итоги. Вроде бы только приехал на завод, а уже четыре года улетели куда-то, вроде бы только женился, а уже Алиске два годика. Так вот незаметно подкрался и тридцатник, и напомнил ему об этом друг Кирилл, позвонивший и пригласивший на свой юбилей. В их компании первым день рождения шел у Кирюхи, а за ним уж и у всех остальных мужиков.

Подумал Глеб, прикинул, что в принципе и по делам в Москву не мешало бы съездить, и можно совместить работу и развлечения, да и Ольга последнее время все настойчивей в столицу рвалась.

Первый свой значимый юбилей Кирюха Потапов праздновал широко – крутой ресторан, куча приглашенных гостей, концертно-развлекательная программа. Глеб за него от души порадовался – зарабатывает мужик, поднимается, молодец! Протасов испытывал истинное удовольствие от встречи с друзьями, с которыми давно не виделись и не собирались всей компанией, от великолепной еды и самого мероприятия, устроенного на достойном уровне.

Краем глаза несколько раз замечал и обращал внимание на девушку, сидевшую на другой стороне стола рядом с бабушкой и дедом Кирилла. Глеб мимолетно тогда подумал: «Лизавета, что ли?», но сомневался – рассмотреть ее толком не мог, далековато, да и она постоянно отворачивалась, разговаривая. Но, собственно, это было не столь важно, если она здесь, то увидятся еще, а не увидятся, да и ладно.

Но когда гости поднялись из-за столов – принять участие в развлекательной программе, и Глеб увидел совсем рядом Лизу, он настолько поразился, что даже не поверил в первый момент, что это на самом деле она. И придвинувшись поближе, некоторое время постоял незамеченный ею и порассматривал девушку, прежде чем подойти и поздороваться.

Последний раз он ее видел двенадцатилетней девочкой. Лиза всегда была миленькой и очень симпатичной – маленькая, меньше всех своих сверстниц, миниатюрная, тоненькая, очень живая и очаровательная. Но она превратилась в потрясающую девушку – росточком так и не вымахала, и все такие же тоненькие, изящные ладошки и маленькие стопы, которые умиляли и удивляли его еще тогда, но на этом вся детскость и заканчивалась – высокие стройные ноги прекрасной формы, шикарная упругая попка, тонкая талия и великолепная грудь, длинная изящная шейка. Четкий правильный овал чуть вытянутого лица обрамляли мелкие строптивые кучеряшки темно-русых волос, выбившиеся из стильной прически, по-детски припухлые губы, тонкий носик, красивые изящные брови и потрясающие светло-зеленые глаза.

Протасов рассматривал девушку не спеша и с особым эстетским удовольствием, словно смаковал изысканное вино, не пропуская всех нюансов и деталей, – как двигается, как жестикулирует, поражаясь ее удивительной хрупкой женственности и грации, редкость в наше время. Он вдруг сделал неожиданное открытие, что ему всегда нравились именно такие женщины – миниатюрные, нежные, женственные, казавшиеся беззащитными. А вовсе не красавицы брюнетки и изысканные холодные блондинки. Ну, пожалуй, Лизавету красавицей в классическом смысле он бы не назвал, скорее обворожительной, очень симпатичной, уникальной, особенной…

Поймав себя на том, что совсем уже забурился в беспардонное разглядывание девушки и анализ ее внешности, Протасов решительно направился поздороваться с ней. Он представил Лизе Ольгу, что-то задело его в ответе жены на проявление открытой дружественности Лизы. Но они уже подошли к сцене, и тут объявили танго.

Кирилл напомнил Глебу, что Лиза профессионально танцует, и Протасов, предвкушая удовольствие от танца с достойной партнершей, вывел ее на паркет.

«Хорошо, что мы единственная пара», – последней ровной и спокойной мыслью подумал он, делая классический поклон публике, с переводом партнерши с одной стороны на другую.

В тот момент, когда она вложила свою маленькую ручку ему в ладонь, а другую положила на его лопатку, он почувствовал разряд тока, пробежавший по его телу. От неожиданности Глеб глубоко вздохнул и втянул в себя ее колдовской запах, и…

И оказался в другом измерении!

Это его женщина! Его! Господи, это его настоящая женщина!

Он чувствовал ее всю, как продолжение себя, как часть себя самого – каждый изгиб ее тела, каждую мышцу, каждое движение, шелковистую кожу, горевшую огнем и обжигающую его руки через одежду, ее чувственный отклик на его призыв! Ее готовность пойти за ним, покориться ему, ее полное подчинение, растворение в нем и ее утверждение своей свободы, равной ему во всем!

Они остались одни в пространстве!

Все исчезло вокруг и перестало существовать для них!

Были только мужчина и женщина, которые танцевали страсть! Жизнь и смерть, любовь, обретение и потерю! Они танцевали настоящую, обжигающую и поднимающую до небес, так много обещающую и низвергающую вниз, убивающую – они танцевали истинную страсть без подделки!

И они не танцевали, они жили в танго!

Глеб танцевал этот танец неисчислимое количество раз с очень разными партнершами, когда хуже, когда лучше, когда талантливо и великолепно, но только сейчас он понял, что такое танго на самом деле и что такое настоящая, неподдельная страсть, которую танцуют и проживают именно в этом танце, и почему это «Танец смерти»!

Он держал в руках свою подлинную, настоящую жизнь – живой огонь, свое счастье, свой грех и свое причастие, свой святой источник жизни и свою чистую смерть…

За те минуты, что длился танец, Глеб прожил целую жизнь, изменившись, став иным и познав нечто, о существовании чего и не подозревал вовсе, и чувствовал, что обрел самое драгоценное в своей жизни…

Танец кончился, и его вырвали из этого странного состояния бытия в другом измерении рухнувшие как гром аплодисменты и крики. Лиза улыбалась ему навстречу, светилась изнутри улыбкой такой счастливой, такой полной жизни, радости и любви, и у нее лучились глаза. Ему хотелось поцеловать ее, и целовать, не останавливаясь, пока они не окажутся где-то одни и он расскажет ей…

Вдруг резко что-то изменилось в ней, в ее взгляде, он проследил, куда она смотрит… и столкнулся с тяжелым пристальным и недобрым взглядом своей жены!

И все кончилось в одну секунду!

Он еще как-то «отыграл» вручение подарков, отстоял поздравление и восторги мужиков, что-то отвечал, улыбался, кивал и все это время следил краем глаза, как убегает Лиза…

Весь оставшийся вечер жена с ним не разговаривала, но Глеба не интересовала ни она, ни все, что происходило вокруг. Только благодаря приобретенному опыту руководителя большого предприятия, умению «держать лицо» до последнего и выигрывать ситуации любого уровня сложности он сумел продержаться до конца вечера, непрерывно размышляя о том, что произошло с ним и Лизой там, на танцполе.

Жизнь, разумеется, не остановилась, но он чувствовал, что сегодня держал в руках нечто настоящее – свою страсть, любовь и счастье и что отказался от этого! Свою возможную истинную жизнь…

А к концу вечера Глеб понял, что все это мираж.

Очень красивый, но мираж! У него Алиса, трудная работа во Владивостоке и жена, которую он не любит. Но это его жизнь, реальная, настоящая жизнь. А Лиза… Это был всего лишь танец, в котором сошлись идеально подходящие именно для него партнеры, и прожили его, как высочайшее произведение искусства, пропустив через себя душевное потрясение и приобщение к чему-то высокому. И не более.

Танец закончился, а жизнь продолжается.

Но бесконечный странный день так просто не сдавался и заканчиваться мирной грустью не собирался. Как только они с женой вошли в гостиничный номер, где остановились и куда шофер уже отвез их вещи, Ольга, пройдя вперед, развернулась к нему и заорала:

– Ты сволочь, Протасов! Грязный урод!

– Сбрендила? – довольно спокойно спросил он, отодвинул разъяренную жену в сторону, прошел в номер и плюхнулся устало на диван.

– Это не я сбрендила, это ты ведешь себя, как извращенец! Как ты посмел так унижать меня! – с искаженным, ставшим некрасивым от гнева лицом орала она, встав напротив него.

– Это чем же? – усталым негромким голосом спросил он.

– Чем? – почти визжала Ольга. – Да вы с этой девкой практически совокуплялись! Вы не танцевали, а трахались на глазах у всех! И все это видели и поняли!

– Перестань орать, – пока еще мягко, но с предупреждающим нажимом приказал Протасов.

– У вас с ней что-то было уже?

– Что ты несешь, Оля? – он потер устало пальцами веки, надавив на глаза. – Когда мы виделись последний раз, Лизе было двенадцать лет.

– Значит, ты точно извращенец! Ты ее хотел все эти годы! Тебя на маленьких девочек тянет?

Протасов резко вскочил с дивана, шагнул к ней и страшным от силы, но тихим голосом предупредил:

– Если ты произнесешь, намекнешь или хотя бы подумаешь нечто подобное еще раз, я не просто разведусь с тобой, ты вернешься в родительскую хрущевку с такой репутацией, что максимум, куда сможешь устроиться, это продавщицей в овощной ларек!

– А твоя дочь будет голодать вместе со мной? – саркастически усмехнулась она.

– Ты всерьез полагаешь, что Алиса останется с тобой? И что ты сможешь что-то сделать, чтобы забрать ее у меня? – очень спокойно, но до ужаса страшным от этого спокойствия голосом спросил он, подвинувшись еще ближе и нависая над ней.

Если бы Протасов мог увидеть в этот момент выражение своего лица, себя со стороны и услышать, что и как он говорит, то испугался бы сам. Никогда Ольга не видела его таким. И никогда до этого момента полностью, до конца не понимала и не осознавала его истиной силы как физической и духовной, так и волевой, его подлинного авторитета в городе и его возможностей.

И она испугалась. По-настоящему испугалась.

Всю ночь он не спал, стоял у окна, смотрел на огни проезжающих по дороге машин, проживал заново еще и еще раз их танго и прощался с Лизой. Может, когда-нибудь, когда Алиса подрастет и сможет его понять… Может… Мираж…


Жизнь не закончилась и катилась дальше, перемалывая в своих жерновах и не такие еще страсти, горести, беды, счастья, обретения и потери.

Ольга старалась сделать все, чтобы ни одна пылинка не напоминала в их семье тот день рождения, тот злополучный танец и последовавший скандал. Жизнь вернулась в привычное русло, но вскоре случились большие перемены, о которых его жена так мечтала.

Москва! Позвала к себе, наконец, столица!

После пяти лет работы и жизни на этом заводе Протасова вызвали в министерство и предложили сдать дела новому назначенному главному инженеру.

– А тебя, Глебушка, ждут иные заботы и другое назначение, – загадочно ласково пообещал Иван Константинович, – только подучиться малость придется.

– Учиться всегда готов, – задумчиво протянул Глеб и спросил прямо: – Дядь Вань, я что, кадровую интригу пропустил, провинился где или не оправдал?

– Да что ты, Глеб?! – искренне возмутился дядька. – Ты сам прекрасно знаешь, что справился и оправдал, и сделал очень многое. Ты талантливый, грамотный и уже, можно сказать, матерый инженер и показал себя толковым, прекрасным руководителем. Вот поэтому тебя и переводят. Слышал что-нибудь о новом, построенном уже заводе? – и он назвал известный всей стране государственный проект.

– Не пугай, – попросил Протасов.

– Вот-вот, – принялся объяснять дядька. – Пойдешь заместителем главного инженера. Понимаю, что это кажется понижением в карьере, но это только кажется. Главный инженер по профилю своему назначен и работает, а тебе придется подучиться в срочном порядке электронике и специализации. Вот поэтому пока учеба, будешь замом, да и человек этот готов тебе во всем помогать и многому обучить. Одно плохо, он ученый, а не производственник, поэтому большая часть тяжести на твои плечи ляжет.

Первый год на новой должности оказался для Протасова тяжеленным до одури во всех отношениях! Новый завод расположился в Подмосковье, да не в ближнем. Совмещать учебу в Москве по выходным и пятидневную работу на заводе с бесконечными поездками туда-обратно, пробками и накапливающейся беспросветной усталостью оказалось настолько непросто, что порой Глебу казалось, что он проживает год за десять, может банально не выдержать таких нагрузок и «пупок» надорвать.

К тому же и дома его не ждал отдых и законное расслабление.

Поселились они с родителями Глеба. Ему казалось, что это самый правильный вариант на первое время – квартира большая, просторная, у него с Ольгой отдельная комната, у Алиски своя отдельная детская, его дома практически не бывает, родители с внучкой помогут во всем. Но оказалось, что извечную историю про двух хозяек на одной кухне никто не отменял, к тому же у Ольги исчезла возможность нанять прислугу – свекровь была категорически против, чтобы в ее доме постоянно хозяйничал какой-то посторонний человек, к ним и так приходила раз в две недели домработница, вполне достаточно. Мать Глеба откровенно недоумевала, зачем двум здоровым женщинам, одна из которых не работает, нужны помощники по хозяйству каждый день. Она же привыкла всю жизнь справляться с домашними делами сама.

Ольга жаловалась Протасову, иногда театрально поплакивала и требовала что-то немедленно изменить, мама его оберегала и в их с невесткой женские разборки не посвящала, но недовольство нарастало с обеих сторон. И он дал добро жене на поиск квартиры в аренду. А сам попросил своего секретаря разузнать все о покупке недвижимости в Москве.

Пора было приобретать собственное жилье.

Они переехали в съемную квартиру, а через полгода Глеб купил в ипотеку новострой близко к центру, и все, как ему казалось, остались довольны.

За всеми этими стремительно разворачивающимися событиями Протасов как-то не анализировал и не обдумывал их с Ольгой жизнь и отношения. Сначала непростой переезд со всем скарбом и нажитым добром в Москву, потом эта жизнь с родителями, даже притереться не успели.

Хорошо хоть не разругались, но, как говорится: осадок-то остался. Родители Ольгу и так-то недолюбливали, не понравилась им невестка с самого начала, ни красотой не взяла, ни обаянием, хоть и старалась. А уж когда Глеб, как анекдот, как веселую историю, посмеиваясь, рассказал, не представляя последствий, что она его подловила у проходной, все рассчитав, так и вовсе последнего уважения к ней лишились. И бабушка старалась с его женой видеться как можно реже:

– Я уже в том возрасте и статусе, что могу себя позволить общаться только с приятными мне людьми, – объяснила она однажды ему свое отношение к его жене, когда попросила внука не приводить ее в гости к ней.

До их переезда в Москву Глеб как-то не замечал, а может, не отдавал себе отчета или просто не хотел замечать, что его родные не любят Ольгу. Зато они обожали Алиску, ужасно похожую на отца, – может, еще и поэтому не вступали в открытую конфронтацию с матерью внучки.

Не нравится, и все. Точка.

Она и ему самому уже давно не сильно нравилась. Но Ольга была его женой и матерью его ребенка, и пока еще вызывала в нем сексуальное желание. Он с ней спал в выходные, давал деньги на быт и устройство их жизни в новой квартире, практически любые суммы, что она просила, не делился с ней своими рабочими заботами и трудностями, а она никогда не спрашивала и не интересовалась, и приспосабливал их жизнь к своему рабочему графику. И менять что-то не собирался, не хотел, да и не смог бы – никакой физической и моральной возможности у него на это не имелось.

Он вставал в понедельник в полшестого утра, делал зарядку, принимал контрастный душ, одевался, складывал необходимые на пять рабочих дней вещи, завтракал, и в полседьмого его уже ждала машина у подъезда. Протасов уезжал на завод и целую неделю жил там на служебной квартире. Вернее, ночевал в квартире, спал не больше семи часов в сутки.

В пятницу он возвращался в Москву не раньше десяти вечера и практически сразу укладывался спать. Утром в субботу Глеб ехал на занятия в университет, возвращался около шести вечера и оставшееся до сна дочери время проводил с Алисой, а воскресенье, весь свой единственный выходной день, посвящал ей. Они ехали то в зоопарк, то в цирк, то в детский театр или просто гуляли в парке, ходили в кафе, возвращались домой, Алиска днем спала, а вечером они, как правило, ехали к Антонине Степановне, куда частенько подтягивались и родители Глеба, чтобы увидеться с ним и с внучкой. Ольга редко принимала участие в их воскресных делах – жизнь обеспеченной барышни в Москве весьма хлопотна: салоны, фитнес-клубы, тусовки, новые подруги по интересам и многое, многое другое, чего так долго жаждала и ждала ее душа.

Но неожиданно такой размеренный график их жизни разнообразился Ольгиными сценами ревности.

– Почему ты там остаешься на всю неделю? – однажды в воскресенье утром огорошила Глеба вопросом она.

– Наверное, потому, что я там работаю, – «предположил» Протасов.

– Я понимаю, что бывают дни, когда ты задерживаешься на предприятии допоздна, но ведь не каждый день! У тебя там что, женщина?

– Какая женщина, Оль, ты о чем? – оторопел он.

– Вот и я бы хотела знать, какая? – Ольга сама себя накручивала все больше и больше. – Не можешь же ты только раз или два в выходные заниматься сексом. Ты же здоровый, молодой мужик. Из чего я делаю естественный вывод, что у тебя есть там баба!

Они не ругались, на это у Глеба не хватало сил, да и не задевало его уже все, что она несла и брала в свою голову.

Самое смешное, что он ей никогда не изменял, вообще. Не потому, что праведник такой и не смотрел на других женщин, смотрел и хотел, как нормальный здоровый мужчина. Но для измены нужны силы, свободное время и пространство для ухаживания и маневра. Все свои силы, таланты, способности, энергию и любовь вот уже седьмой год он отдавал работе и дочери. Тратить что-то из этого набора на интрижку, на пустой «левак» он не мог, да и не хотел.

Но объяснять жене все это не считал нужным. А она постепенно заводилась все больше и практически каждый выходной теперь устраивала небольшой скандалец с выяснением и повадилась проверять его карманы, ноутбук, телефоны. Протасов потихоньку сатанел, возмущался, пытался ее вразумить, а чаще просто уходил.

Однажды, перепаханный бодрым очередным скандальцем, он с дочкой приехал к бабушке, где их уже ждали родители. Он сел в кресло, смотрел, как Алиска царит в этом доме, и чувствовал такую неимоверную усталость и пустоту внутри, словно древний старик, которому пришла пора умирать.

– Ты что, сынок? – обеспокоенно спросила мама, присаживаясь рядом с ним на маленькую детскую табуреточку. – Тебе плохо?

– Все нормально, мам, – улыбнулся он ей через силу. – Просто устал.

– А ты отдохни! – предложила она оптимистичным тоном. – С друзьями встреться, выпей немного для расслабления. Ты давно с ребятами встречался?

– Давно, – тяжко вздохнул Глеб, – на даче у Потапа. День рождения Лешки отмечали.

– Вот и позвони. И езжай прямо сейчас к ним, а Алису мы сами домой отвезем! – предложила твердо мама.

Глеб прикинул, как и сколько добираться до дачи Кирилла, если он туда с семьей на выходные укатил, понял, что при той накопившейся усталости, которая таки догнала и накрыла его, ехать ему туда нереально, но все же решил позвонить. Могли и не поехать, не сезон уже.

Когда Кирюха в восторженных тонах объяснил, на каком мероприятии они находятся, и принялся его зазывать, у Протасова сердечко-то застучало-застучало, разогнав кровь жарким воспоминанием.

Лиза. Лиза.

Конечно, не было такого, чтобы он думал о ней каждый божий день и вспоминал. Иногда она снилась ему в жарких эротических снах, и он не хотел просыпаться, но чаще о Лизе могло напомнить что-то мимолетное – музыка, запах, какие-то слова, что-нибудь из их прошлого, и становилось тепло на душе от простого понимания того, что она есть где-то на Земле. Разумеется, мощнее всего будоражили воспоминания и мысли о ней и о том, что и как могло бы у них случиться и произойти при других житейских обстоятельствах, когда Глеб встречался с Кириллом и ему нестерпимо хотелось расспросить Потапа про нее, узнать, как и чем живет… Не спрашивал, а зачем? У девочки своя жизнь. У него своя.

«Да к черту все! – вдруг подумалось ему. – Хочу ее видеть! Да и действительно надо переключиться и с мужиками встретиться!»

– Я приеду! – сказал он Кириллу, сообразив, что пропустил все, что тот говорил, погрузившись в свои размышления.

Он увидел Лизу от дверей, когда вошел в зал следом за Потаповым. Он видел, как они с Вадимом возвращаются за столик, и отметил, какой на ней чудесный танцевальный костюм, выгодно подчеркивающий все ее достоинства, видел, как Маня ей что-то говорит и Лизка хохочет до слез, запрокидывая голову, и как вдруг она, заметив его, сразу перестала смеяться.

Произвели какие-то манипуляции со стульями, и Глеб оказался рядом с Лизаветой. Он все смотрел на нее, что-то говорил ей, практически не вникая, что именно, и чувствуя, как доброе, успокаивающее тепло разливается внутри от ее голоса, запаха, от того, что она рядом. Как родная. И тут объявили танго.

Они должны его станцевать, неожиданно понял Протасов.

Все это время, после того незабываемого танца, он, оказывается, мечтал станцевать с ней еще раз! Еще раз почувствовать всю силу и мощь захлестнувшего его тогда чувства, еще раз испытать, что такое держать настоящий живой огонь в руках, пережить те чувства и эмоции. Он не думал и предположить не мог, что в нем есть такая сильная тяга к этой девочке.

Как тайное, запретное и непреодолимое желание еще раз принять наркотическое средство, от которого в первый раз испытал сильнейший кайф. Как последнее желание на эшафоте.

И он позвал ее. Она почему-то испугалась. И, пресекая все ее сомнения и страхи, он позвал настойчивее:

– Пусть еще раз, наверное, последний в этой жизни, мы станцуем с тобой! Давай, Лиза!

И они станцевали!

И повторилось чудо! И снова он плавился в огне их обоюдной страсти и любви, и восхищенно поражался их идеальному совпадению, и укрощал этот живой огонь, который бережно, но надежно держал в руках!

И все повторилось, но добавилось жгучей грусти от невозможности продлить это в жизни, соединиться им двоим.

Рояль утверждал, скрипки рыдали вместе с их сердцами, а хриплый аккордеон объяснял, что все проходит… кроме «большой любви», как сказала ему когда-то Флоренсия.

Глеб не ожидал, что ему вдруг станет так больно и тошно.

Он тут же предложил мужикам уйти куда-нибудь с этого культурного мероприятия и посидеть чисто мужской компанией менее культурно и более алкогольно.

В этот раз сбегал он.

И сидя в спортивном баре, потягивая довольно неплохое пиво, слушая вполуха разговоры друзей, он думал, что никогда не узнает, каково это – быть с ней, заниматься любовью, жить. И самое поганое, что никто не запрещает и таких уж непреодолимых преград между ними нет, но жизнь все устроила и распорядилась так, что если бы он вдруг решился ее изменить и соединиться с Лизой, то больше всех и в первую очередь пострадал бы его ребенок. А это перечеркивает любые порывы и тайные желания, ведь любовниками они стать не могут по простым и понятным причинам.

Все. Точка. Больше никаких случайных встреч и танцев.


Зима для Глеба выдалась сложной и какой-то безрадостной. Алиска постоянно болела, то простуда, то грипп непонятно где подхватит, домашний же ребенок, в садик не ходит, с няньками сидит, а из взрослых дома никто не болел. Врачи говорят, сейчас все детки с ослабленным иммунитетом, и прописывают витамины в профилактических целях. Ребенок вроде поправится, а смотришь – через пару дней снова квелая и заболела. Как-то в субботу вечером, играя с дочкой, Глеб заметил, что она какая-то уставшая, вялая, невеселая, потрогал ее лобик – вроде горячий, но не очень.

– Оль, у нее, по-моему, снова температура? – позвал он жену.

– Да знаю я, – пришла к ним в комнату и присела рядом на пол с Глебом жена. – Всю неделю температурит, тридцать семь и чуть выше. Думала, опять простуда, но ни насморка, ни кашля нет.

– Алис, – обратился Протасов к дочери, – у тебя что-нибудь болит?

– Ножки, папочка, – залезла к нему на колени она и прижалась головкой к его груди, – я сегодня топала, топала, целый день топала, вот и болят, и лежать все время хочется, а не бегать.

– Где ж ты топала? – улыбнулся он и поцеловал дочь в макушку.

– С Катей и Соней в хоровод играла.

Протасов улыбнулся. Катя и Соня – это любимые куклы Алисы, он привез ей их из Германии, где был в командировке в прошлом году. Она с ними не то что в хоровод – во всякую взрослую жизнь играет.

Всю неделю он названивал по нескольку раз Ольге, узнавал, как дочь, испереживался весь – что-то ведь не так, сколько можно болеть! Вернулся в пятницу домой около одиннадцати ночи, помыл руки, прошел сразу в комнату дочки, постоял рядом с ее кроваткой, посмотрел, погладил по головке, поцеловал в лобик и почувствовал губами температуру.

– Оля, у нее так и не прошла температура! – встревоженно сказал он жене, войдя в кухню, где она накрывала для него стол к чаю.

– Да, – вздохнула она нерадостно, – держится и держится. Врачи ничего пока не находят. Анализы показывают, что где-то есть очаг воспаления, а с чего бы ему не быть. Только-только грипп вылечили, не долечили, значит. А ведь антибиотики сильные пропили.

– Оль, что надо сделать, давай подумаем, – нервничал все больше Глеб. – Может, поликлинику сменить, в какую-то крутую попробовать, или давай я маму с отцом напрягу, они всех знакомых докторов поднимут. Надо серьезное обследование пройти, а не одним анализом крови обходиться.

– Я все это уже сделала, – успокоила его она. – И клинику, и твоих родителей напрягла. Вот как раз в понедельник и пойдем к их знакомому детскому доктору.

Но и новый, рекомендованный друзьями родителей доктор ничего особенного у ребенка не нашел – ослабленный иммунитет на фоне нескольких подряд вирусных заболеваний, выписал дорогостоящие иммунные препараты, посоветовал обычный набор: больше свежих овощей и фруктов, витамины, свежий воздух, прогулки.

А ребенок таял на глазах. Вялая, постоянно спать хочет, бледненькая стала, температура так и держится, какие-то непонятные синяки стали появляться, говорит, не билась и не падала.

В одну из пятниц Протасов специально приехал пораньше, освободив полдня, чтобы самому сходить с ребенком к следующему врачу, которого им порекомендовали, и подробно его расспросить. Но когда он поднялся за Алисой в квартиру, то обнаружил страшный переполох в доме – Ольга кричала что-то неразборчивое, няня пыталась сунуть ей в руки стакан с водой, а Алиса лежала на диване, прижимая к носику полотенце.

– Оля, замолчи! – приказал жестко Протасов. Жена тут же перестала причитать. – Что случилось?

– Ее вдруг закачало, она равновесие потеряла, а потом у нее пошла кровь из носа, и мы никак ее остановить не могли! – расплакалась Ольга.

– Так. Ясно! – резюмировал Протасов и тут же набрал телефон Ивана Константиновича.

Через час дежурный водитель министерства привез Глебу домой направление на обследование из клиники Минпромторга в Центральную детскую клиническую больницу. А еще через час Алису с Ольгой уже оформили в стационар.

Через неделю им сообщили диагноз – острая хроническая лейкемия! Быстротечный острый лейкоз. И объяснили, что у их дочери болезнь развивалась стремительно, почему – никто не знает!

Алису перевели в детский онкоцентр, и началась страшная гонка в борьбе со смертью. Они предпринимали все, что могли – все препараты, химиотерапию, лучевую терапию. Алиса лежала в лучшем Центре страны, и ею занимались лучшие врачи страны, но…

Протасов практически жил в двух местах – на заводе и в онкоцентре рядом с дочерью, мотаясь между городами и большую часть работы делая, сидя на заднем сиденье машины.

Они с Ольгой настроили ребенка на операцию по трансплантации костного мозга, и донора для Алисы нашли, операция прошла успешно, но… но ожидаемой ремиссии не наступило.

Глеб не сдавался! Рассматривал любые варианты – снова курс лечения и новая операция, хоть в Израиле, хоть в Германии, где угодно, любые новые препараты и методики…

– Бесполезно, – качал головой лечащий врач ребенка, глядя на родителей бездонными от горя и боли глазами. – Это только мучить ее. Мы будем поддерживать Алису на препаратах до…

– Вы должны попробовать еще что-нибудь! – требовал Протасов.

Он договорился в израильской клинике и слетал туда сам, привезя для консультации все данные истории болезни дочери, но и там врачи скорбно покачали головами и развели руками. Потом была Германия, но и там ему подтвердили выводы коллег…

Как правило, доктора оберегали родителей от присутствия при смерти их детей, но Протасов категорически отмел все доводы и резоны и находился рядом с доченькой до самого конца. Ольга вынести этого не могла, у нее случилась тяжелейшая истерика.

Маленькая совсем, его пятилетняя доченька, иссушенная и замученная болезнью, лежала на кровати, подключенная к аппаратам, с иглой капельницы в ручке, в красивом платочке, прикрывавшем облысевшую головку, и прижимала к себе кукол Катю и Соню. Она почти все время спала или теряла сознание, двигаться у нее не осталось никаких силенок.

Глеб сидел рядом, держал ее за ручку и, не отрываясь, смотрел на нее. Она вдруг открыла глаза и посмотрела прямо на него ясным, осмысленным и чистым взглядом, из которого исчезла куда-то боль, ставшая привычной за эти страшные месяцы.

– Солнце встает над Аргентиной, – тихо по-испански сказала она, вспомнив цитату из одной книжки, что он часто читал ей.

– И блистает под ним бриллиантом она, – продолжил Протасов цитату, придвинувшись к ней совсем близко, погладил по головке и поцеловал в лобик.

– Я просто усну, да, папочка, – по-русски не спросила, утвердила она и улыбнулась ему мудрой, уже потусторонней улыбкой. – Усну и увижу твою прекрасную Аргентину. И все красивое увижу.

– Да, детка, – снова поцеловал ее Глеб и пообещал: – Ты просто уснешь и увидишь разные красивые страны и города, моря, океаны и горы.

– И виноградники, про которые ты рассказывал, – улыбалась она.

Протасов умирал вместе со своим ребенком в этот момент, и просил и ждал своей смерти, как освобождения, – он просто хотел быть рядом с ней. Всегда. И все. Просто с ней!

– Ты не плачь, папочка, – попросила она его, провела тонюсенькими слабыми пальчиками по его щеке, и он тут же прижал к себе эту ладошку. – Мне не больно. И совсем не страшно. Не плачь.

– Я не буду, милая, обещаю, – улыбнулся он ей и поцеловал ладошку.

– Когда у тебя родятся другие детки, я буду за ними присматривать, и с ними ничего не случится. Я ведь буду их старшей сестричкой и буду их любить, – говорила она совершенно серьезно.

А Протасов испугался, что она начала бредить от боли, и уже наметанным за время ее болезни и знающим взглядом быстро проверил поступление препарата и глянул на показатели аппаратуры.

– Конечно, старшей, – подтвердил он, удостоверившись, что все показатели в порядке.

– Папочка, я тебя люблю, – сказала она, закрывая глазки.

– Я тоже тебя люблю, детка. Очень, – он прижался губами к ее лобику.

Внутри у него все дрожало от горя и рвущихся, душивших его слез, но железной волей он не давал им вырваться наружу. Он поцеловал ее щечки и еще раз в лобик, погладил по головке.

– Папочка, – прошептала она, не открывая глазок, – не бойся за меня. Это не страшно.

Больше она ничего не говорила и уже не приходила в себя. Алиса умерла у него на руках через несколько часов, все эти часы он гладил и гладил ее по головке, держал ее ладошки и пел ей шепотом старинную испанскую колыбельную. К утру, когда Алисы не стало, он поседел.

Обколотая препаратами Ольга приняла известие о смерти дочери достаточно спокойно, но когда Глеб привез ее домой, у нее случился нервный срыв. Она билась в истерике и кричала:

– Это из-за тебя она умерла! Из-за твоей проклятой работы!

Протасов безучастно сидел на диване и слушал все ее страшные обвинительные слова. Родители Глеба пытались остановить невестку, успокоить, но с невероятной силой она вырывалась из их рук и кричала, кричала:

– Тебя никогда не было рядом! Носился с ней, тетешкался, а болезнь проглядел! Все вы проглядели ее болезнь! Все! Ненавижу тебя, это ты ее убил! У тебя же была только твоя работа! И бабы твои! Тебе же не до дочки было! Она тебе вообще мешала!

Ничего не отвечая, Глеб вызвал «Скорую помощь». Ее снова обкололи препаратами, и она уснула. Родители пытались что-то ему говорить, объяснять, что Ольга неправа, что все это она говорила от горя. Но ничего уже для него не имело значения.

Его мир стал серым, в прямом смысле. На довольно долгое время он перестал видеть краски – еле-еле, размытыми намеками на цвет, он видел совершенно серый мир. Мир, в котором жили всего два чувства – безумная боль потери и огромная вина.

Ольга была права, когда обвиняла его. Он убежден был, что она во всем права, и жил с эти убеждением.

Он устроил жену в клинику неврозов, где ей помогли справиться с горем и посттравматическим синдромом, а сам пытался как-то работать. Какое-то время у него получалось, но в выходные он приезжал не домой, а к бабушке, падал на кровать и спал. Когда просыпался, лежал, смотрел в пространство и бесконечно думал об Алисе, и вспоминал ее, и ни разу не заплакал с момента смерти дочери – не мог, он обещал своей малышке, что не будет плакать. Все попытки родных и друзей как-то помочь, отправить его к психиатру или привезти специалиста к нему Протасов отвергал и жестко пресекал.

Он не хотел выходить из этого состояния, в котором, как ему казалось, он находился ближе всего к своему ребенку. А больше ему никто и не нужен был.

Но жизнь все же потребовала пристального внимания Глеба. Для начала – работа. Он перестал чувствовать азарт, интерес к делу, которым занимался, вообще ко всему, что окружало его, – к жизни. Какое-то время Протасов продержался на чувстве долга и ответственности за людей и коллектив, но вскоре понял, что может просто подвести всех, настолько его не волновало ничего, и он написал заявление об уходе.

– Какое увольнение? – кричал Иван Константинович, когда он пришел к нему в кабинет. – А кого я вместо тебя поставлю? А ты подумал о людях?

– Я не могу, дядь Вань, – тусклым голосом сказал он.

– Так нельзя, Глеб, – тут же сбавил напор дядька. – Понятно, страшное горе, но надо взять себя в руки и справляться. У тебя ответственная работа, должность, коллектив, за который ты отвечаешь, а ты бросать все надумал. Наоборот, только работа тебя и спасет.

После смерти дочери ему постоянно все предлагали встряхнуться, продолжать жить дальше и говорили про руки, в которые он должен себя взять. Эта фраза звучала практически каждый день, уже не вызывая в нем даже начального раздражения.

– Не могу, – признался племянник и посмотрел в глаза родному дядьке. – Подпиши, Иван Константинович, иначе я под статью за прогулы попаду. Да и действительно людей подводить не хочется.

Что увидел в его взгляде Иван Константинович, неизвестно, но, видимо, нечто такое, что его сильно поразило и ужасно расстроило, потому что он не только помог Глебу уволиться, но и оформил для него каким-то образом нечто вроде «творческого отпуска» на неопределенное время. И помогал с делами житейскими всем, чем мог. Например, когда племянник разводился и делил нажитое добро.

Вернее, действия по разделу имущества производил не Глеб, а Ольга, выставив ему свои материальные претензии.

Выйдя из клиники, она отправилась в специальный санаторий, который ей посоветовали врачи. С мужем она практически не виделась и не разговаривала. Зато с ней поговорила свекровь.

– Оля, ты разве не видишь, в каком он состоянии, его нельзя сейчас бросать и оставлять одного.

– А он не один, вы тут все с ним носитесь, трясетесь над ним, моего отсутствия он даже не заметит, – недовольно отвечала она.

– Но ты его жена! – увещевала свекровь. – Вы оба потеряли ребенка, и вам надо поддерживать друг друга в такой момент! А не порознь переживать это горе!

– Что вы можете в этом понимать! – повысила голос невестка. – Я мать, мне гораздо труднее, чем ему! Ему что, он со своими бабами себе других детей нарожает! А я не могу, не могу сейчас ни о чем другом думать! Мне нужно сменить обстановку и переключиться, не то я с ума сойду! А Протасов – он сильный, он справится и без меня.

Надежда Константиновна больше ничего не стала говорить невестке, но сделала одну глупость, о которой потом жалела ужасно: уговорила Глеба поехать к жене в санаторий. Не то чтобы навестить – она узнала, что там есть свободные места, и даже поговорила с главврачом, который уверил, что они возьмут его на лечение и помогут, тем более это будет эффективно, раз оба родителя проходят лечение вместе.

Глеб никуда ехать не хотел и ничего делать тоже не хотел – лежал целыми днями дома, включал для фона телевизор и лежал. Бабушка, у которой он так и продолжал жить, была единственным человеком, который не предлагал ему брать себя в руки, что-то там с собой делать и продолжать жить тоже не предлагала. Единственное, что она сказала:

– Ты мужчина сильный, поэтому так страшно и тяжело переносишь горе. Сильным всегда больше достается. Справишься. Как тяжелую болезнь переживешь и справишься. За грань только не зайди и не угробь себя.

– Постараюсь, – не пообещал он ей.

О чем она ему и напомнила, когда мать принялась уговаривать сына поехать в санаторий к жене, поддержав Надежду Константиновну в ее желании хоть как-то помочь Глебу. Он поехал, но только потому, что не хотел ни с кем спорить и не хотел видеть, как сильно пугаются за него родители и бабушка.

Ольгу он застал в отдельном номере люкс, который сам и проплатил, с незнакомым мужиком в постели. Он постоял возле кровати, пока они не обратили на него внимание, занятые предварительными ласками, молча развернулся и вышел из номера.

– Я потеряла дочь! У меня болевой шок! – кричала Ольга и бежала за ним по коридору босая, поправляя на ходу распахивающийся халатик, что-то пытаясь донести до него, объяснить, а он уходил от нее навсегда. – Ты со мной даже не разговариваешь! Вообще не разговариваешь, не жалеешь! И не спишь со мной! Не обнимаешь! Хоть кто-то мне посочувствовал и понял меня! Понял, как мне тяжело! Хоть кто-то просто обнял меня!

Он не стал с ней разговаривать и на этот раз, просто вернулся в Москву и подал на развод. Когда элегантная женщина в загсе, приняв у него заявление, начала объяснять про сроки и формальности и что-то там про возможность помириться и урегулировать свои разногласия, Протасов перебил ее и тусклым, усталым голосом тяжело больного человека объяснил:

– У нас умерла дочь. И мы больше не можем быть вместе. Она считает, что я виноват в смерти дочери. К тому же у нее есть другой мужчина. Утешитель. Просто разведите нас как можно скорей.

Женщина посмотрела на него долгим сочувствующим взглядом и не стала задавать ненужных и пустых вопросов – все было предельно ясно и понятно. На следующий день ему выдали свидетельство о разводе.

Вернувшись из санатория и узнав, что он с ней развелся, Ольга объявила Протасову войну и подала иск в суд на раздел имущества; правильнее сказать, что ее материальная претензия предполагала не раздел, а «отбор нажитого имущества». Глеба это не волновало, он продолжал жить в своем серо-бело-черном тусклом мире, где пульсировала непрекращающаяся острая, не утихающая ни на мгновение боль, замешенная на уничтожающем чувстве вины.

Ольга ведь была права: он виноват, что Алиса умерла!

Не доглядел, пропустил болезнь дочери! Как можно было не понять и не заметить, что все это не просто какие-то гриппы и простуды и ослабление организма после них! Как можно было!

На судебные заседания он не ходил, но Лешка прислал каких-то своих юристов, Протасов подписал документы на право представлять его в суде и тут же забыл про это думать. Когда ему сообщили судебное решение и спросили, как он собирается распорядиться своей половиной квартиры, он подписал и разрешение на проведение сделок по недвижимости.

– Знаешь, ты поехал бы куда-нибудь, – сказала как-то ему бабушка. – Хоть и в свою Аргентину.

И он вдруг ухватился за идею уехать, даже как-то ожил, делом занялся… Правда, это было не совсем то, что имела в виду Антонина Степановна. Протасов понял, что ему надо вырваться из Москвы, что его душит этот город, эти деловые, все знающие люди со своими советами и добрыми намерениями, и принялся просматривать в Интернете варианты загородных домов, выставленных на продажу.

На этот хутор в Тамбовской области он наткнулся совершенно случайно, когда читал данные об одном из заинтересовавших его домов с участком и прочитал там, среди прочей информации, отзывы дизайнера, оформлявшего внутреннее убранство дома и несколько раз сославшегося на предыдущую свою работу на другом объекте. Глебу стало интересно, он поковырялся в разных сайтах и ссылках и нашел этот объект, а посмотрев, понял, что хочет именно его.

По нескольким причинам – далеко не только от Москвы, но и от других городов, трасс и магистралей, и людей: огромный просторный участок, леса вокруг, поля, луга, река рядом, интерьер и монументальность сооружения его тоже устраивали. И главное – расположен в тупике, и мимо никто не ездит. Оказалось, что он давно выставлен на продажу, и хозяева уже несколько раз опускали его в цене.

После первой же ночи, проведенной им в этом доме в качестве хозяина, к Глебу вернулись краски мира. Он встал утром, вышел на веранду, посмотрел вокруг и неожиданно понял, что все вновь обрело цвет и стало даже ярче, чем раньше.


Посветлевшее небо постепенно наполнялось розово-золотистыми сполохами рассвета, окрашивая верхушки величественных сосен и елей дальнего леса, неизбежно и неизменно напоминая, что начинается новый день и всегда будет начинаться, кто бы там у вас ни умер и какие бы страсти и горести вы ни переживали.

– Солнце встает над Аргентиной, – охрипшим голосом сказал Глеб по-испански.

Захваченный врасплох накрывшими его с головой воспоминаниями, он так и просидел на веранде всю ночь и теперь чувствовал, что замерз вполне ощутимо. Замерзли руки и пальцы на ногах, и уши, он почему-то не натянул на них борта вязаной теплой шапочки. Может, потому, что не чувствовал холода, проживая свое прошлое заново. Еще полтора года назад, переехав сюда, он запретил себе вспоминать хоть что-то, тем более смерть Алисы. Но не сильно-то его слушало его подсознание и постоянно подкидывало именно эти последние ее страшные дни, месяцы и часы, лишь иногда позволяя вспомнить и счастливые моменты жизни его ребенка. И он мучительно вытаскивал себя из этих картин прошлого и долго потом приходил в более-менее ровное состояние.

Сегодня из-за Лизы. Она спровоцировала этот неконтролируемый поток видений и картин из его прошлой жизни. То, что он не анализировал и о чем не думал и не вспоминал, и запрещал себе два последних года. Не вспоминал Лизу, свою жизнь, свои бывшие когда-то радости. И то их танго.

– Солнце встает над Аргентиной, – повторил он, встал и пошел в дом.

Протасов растер заледеневшие стопы, натянул на них шерстяные носки, приготовил большую кружку черного чая, отрезал и бросил туда дольку лимона, достал из шкафчика баночку с медом и не спеша долго потягивал чай, запивая медок. Согревался.

Налил себе еще одну кружку, встал из-за стола, подошел к окну и надолго задержался там – смотрел вперед на дикий луг, тянущийся до далекого леса, прихлебывал чаек, думал…

И вдруг резко развернулся и стремительно пошел из кухни, поставив на ходу кружку на стол, пролетел гостиную и распахнул дверь в гардеробную. Он постоял несколько мгновений в нерешительности на пороге, давая себе последнюю возможность передумать. Резко включил свет и принялся быстро собираться.

Поменял шерстяные носки на теплые хлопковые, надел тяжелые спортивные берцы, теплый вязаный свитер, куртку, шапку толстой вязки, рассовал по карманам перчатки и, подхватив небольшой рюкзачок, всегда лежавший наготове собранным для непродолжительного похода, выключил свет и вышел из комнаты.

Он постоял немного на веранде, посмотрел на все разгорающийся и набиравший силу рассвет и, спустившись по ступенькам, решительно прошел через участок и вышел за калитку.

Протасов не строил в голове маршрут и никуда определенно не направлялся, просто, поддавшись импульсу, спровоцированному и Лизой и воспоминаниями, настойчиво звавшему его куда-то, двигался вперед. Он шел, и шел, и шел. По тропинке вдоль кромки луга, туда, в матерый лес. Почему он стремился именно туда, Глеб не понимал, да и не пытался действовать осознанно – шел, куда звало нечто внутри него.

Матерым лес называли местные жители, вкладывая в название свое уважительное отношение к этой чаще. И было за что. В округе на многие километры зелеными островами росли смешанные просторные, достаточно молодые леса, а этот, дальний, словно из сказки старинной возник, с картин Васнецова – древние сосны и ели, мощные стволы, тянущиеся к небу, бурелом на буреломе, всегда темный, труднопроходимый, с еле заметными звериными тропками.

Витяй рассказывал Глебу всякие страшные истории и местные легенды про этот лес, о том, как здесь пропадают люди – вот пошли по малину или грибы и сгинули. А ведь именно за этими дарами природы сюда и ходили местные. Редко, но бывало. Малина тут росла отменная – огромные темные ягоды гнули ветки к земле и пахли совершенно неправдоподобно, и имели особенную сладость, а уж рыжики в этом лесу были такими знатными, что нигде больше таких и не сыщешь. Глеба сюда Витяй водил и места грибные да ягодные показывал, но каждый раз пугал, стращал и наставлял, что в чащобу ни в коем случае не соваться – только по кромке, да так, чтобы просвет всегда видать!

А Глеб пер и пер вперед, в ту самую чащобу. В лесу по большей части еще лежал до конца не растаявший снег, в который Протасов то и дело проваливался выше щиколотки, оскальзывался, застревал меж веток павших деревьев, но упорно и настойчиво углубляясь все дальше и дальше – продираясь через завалы и кустарники, двигался вперед, сам не зная куда.

И в какой-то момент он почувствовал, что пришел. Глеб понятия не имел, почему ему вообще понадобилось куда-то переться, продираясь сквозь бурелом, и что его толкало и звало вперед, какие смутные мысли и побудительные желания и почему именно здесь он понял, что добрался до нужного места.

Он осмотрелся вокруг и увидел, что стоит на небольшой полянке, сплошь окруженной высокими елями и кустами дикой малины, проросшей через многолетние завалы бурелома. На самой полянке снег стаял, оставшись лишь по ее краям в тени деревьев, в центре лежал большой серый валун, возле которого росла молоденькая елочка.

Глеб подошел к валуну, стянул со спины рюкзачок, положил на камень, осмотрелся еще раз вокруг, чувствуя себя несколько странно, – и какого черта он сюда притащился. Но что ж поделаешь, вот пришел, как толкало, заставляло что-то, теперь можно отдохнуть и идти обратно, только б дорогу не забыть, он вроде помнил все инструкции Витяя и метки ставил, и примечал заметные ориентиры.

Глеб достал из рюкзака небольшой специальный синтетический коврик, положил на землю, сел, оперся спиной о валун, закрыл глаза и расслабился, отдыхал… И неожиданно так четко, так ясно, словно вновь оказался там, в больничном блоке, он увидел перед глазами Алису, когда она разговаривала с ним в последний раз!

В то же мгновение Протасов почувствовал такую невероятно сильную боль, скрутившую все внутренности, что согнулся пополам, прижав живот рукой, а его маленькая Алисочка все говорила и говорила перед его мысленным взором! Глеб зарычал, почувствовав, что боль спицей уколола в сердце, упал на бок, перевернулся и встал на четвереньки…

«Я просто усну, да, папочка», – сказала она ему.

– А-а-а-а! – взвыл он утробно, страшно, дико. – А-а-а!

Желудок скрутило спазмом, сердце ухало, став огромным и больным, он стоял на четвереньках и кричал…

«Ты не плачь, папочка. Мне не больно. И совсем не страшно», – улыбнулась она ему.

– Бог, говоришь?! – закричал Протасов. – Где он был, когда она умирала?! Где?! Я, я недосмотрел, а не Бог! Я упустил ребенка, и она погибла!

«Папочка, – смотрела на него все понимающими, жалеющими глазами доченька, – я тебя люблю».

– Я тоже, я тоже! – орал он, раскачиваясь из стороны в сторону. – Я тоже тебя люблю, детка! Мне тебя так не хватает! Я так скучаю по тебе! Так скучаю! А-а-а-а! – выл он смертельно раненным волком.

Он орал, обвинял себя, жизнь треклятую, врачей, снова себя, Лизу за то, что та разбудила это страшное, темное и губительное в нем. Кирилла за то, что привез ее сюда! Орал и выл страшно, смертельно, из живота, из измученной утробы!

«Папочка, не бойся за меня, это не страшно», – сказала ему дочка. И Глебу показалось, что она протянула откуда-то оттуда свою маленькую ручонку и нежно погладила его по голове.

Он упал на бок и зарыдал.

Он плакал страшно, как плачут сильные, волевые, крепкие духом настоящие мужики от совсем уж несправедливой, непоправимой Беды, неправедной Смерти и собственного бессилия перед лицом такой потери, и оттого, что не спасли, не уберегли…

Как плачут сильные мужчины…

Он надавливал пальцами на глаза, как бы стараясь удержать слезы, и рыдал, сотрясаясь всем телом, – рыдал, первый раз оплакивая своего ребенка!

…Он пришел в себя, когда почувствовал ударяющий в нос перенасыщенный острый запах прелой весенней земли, заглушающий все остальные запахи вокруг, ощутил, что изрядно замерз, и понял, что довольно давно лежит тут, не помня момента, как отключился. Он попытался сесть, и это движение отдалось резкой болью во всем теле.

– Так, спокойно, – приказал себе Протасов и повторил попытку более продуманно и гораздо медленнее.

Упершись обеими руками в землю, он не спеша распрямился и сел. Огляделся вокруг и осознал, что провалялся довольно долго – время давно уже перевалило за полдень. Сколько же он тут валялся без памяти, в прострации?

Ладно, не до этого! Сейчас важнее встать, подвигаться и понять, в каком он физическом состоянии и что делать дальше.

В состоянии он был странном и фиговом – во-первых, болело все тело, буквально все, до корней волос на голове, но это, решил Глеб, потому, что он долго лежал на холодной земле, вот и затекло. А вот во-вторых куда как неприятнее – он ощущал страшную слабость, такую, что даже ноги толком не держали и подкашивались.

– А вот это хреново, товарищ маузер, – сказал себе он.

Из леса надо выбираться. Оставаться тут никак нельзя. И не потому, что зверь какой набрести на него может, хотя и это вполне себе возможно, но он ушел, никого не предупредив, и они там с ума сойдут от беспокойства. Могут и село поднять на поиски. Но и это можно пережить, и костерок развести, чтобы не замерзнуть ночью, и консервы у него именно на такой случай в рюкзачке имеются, и спички, и котелочек небольшой. Но Глеб не знал, станет ли ему лучше к утру, пройдет ли эта непонятная слабость или ровно наоборот.

Так что из леса надо выбираться.

– Ничего, – подбадривал он себя вслух.

Попробовал присесть, подвигаться как-то и убедил себя, что вроде стало получше, просто залежался долго на холодной земле, пройдет! И, кряхтя и охая, со второй попытки Протасов натянул на плечи рюкзак. Огляделся, вспомнил, с какой стороны вышел на поляну, да и его следы были четко видны, что вселяло некий оптимизм, и двинулся в обратный путь.

Он не помнил, сколько и как шел, как пробирался через чащу. Подобрал какую-то довольно прочную палку по пути и шел, лез – подлазил под упавшие стволы, перелазил, перепроверял свои метки, боясь сбиться с пути. Несколько раз от напряжения и слабости кратковременно терял сознание, падал, еле вставал и заставлял себя двигаться вперед.

Солнце уже садилось, когда он вышел, наконец, из леса и увидел перед собой луг, который тоже надо было еще пройти, и понял, что пройти его не сможет. Надо бы отдохнуть, но садиться нельзя! Не встанет! И он обхватил ствол оказавшейся рядом с ним елки, постоял так какое-то время, собираясь с силами, оттолкнулся от нее и, заставив себя переставлять ноги, двинулся по тропке вдоль кромки луга к видневшемуся вдалеке своему хутору.

В полузабытьи Глеб шел и шел, и когда понял, что настал абсолютный предел его силам, вдруг услышал какие-то звуки впереди, поднял голову и увидел, как к нему скачет Витяй на Малыше, а сзади за ними бегут по тропке Коля с Верой и что-то кричат и машут руками. Протасов улыбнулся первый раз за два года и начал оседать на землю.


Нормально поспать Лизе удалось всего пару часиков. И проснулась она, чувствуя себя совершенно разбитой и какой-то заранее уставшей. Пришлось срочно принимать меры для приведения тельца и разума в состояние бодрости: встала под контрастный душ, оделась и пошла в кафе гостиницы, взбадриваться плотным завтраком и парой чашек крепкого кофе.

А сделав заказ, даже повеселела как-то в предвкушении горячего напитка, который, как убеждала ее официантка, у них делают великолепно. Лиза смотрела в окно, улыбалась раннему утреннему солнышку, радости добавил распространившийся по всему залу изумительный аромат готовящегося кофе.

И вдруг, внезапно и совершенно неожиданно, она почувствовала такую сильную тревогу, ее буквально накрыло что-то тяжелое, и на душе стало тоскливо, словно беда какая-то приключилась! И сердце забилось быстро-быстро, и стало трудно и стесненно дышать!

– Да что такое? – возмутилась она шепотом и прижала ладошку к груди, пытаясь рукой остановить этот сердечный галоп. – С бабулькой или дедулькой, может, что?

Не отнимая левую руку от груди, правой – ужасно неудобно и неуклюже, ковыряясь в недрах висевшей на спинке стула сумки, чертыхаясь сквозь зубы, она извлекла телефон и набрала бабушкин номер. Утро раннее ее не смущало, Лиза прекрасно знала, что бабулька каждый день встает в семь утра.

– Да, солнышко? – радостно отозвалась бабушка, видимо, посмотрев на экран своего телефона и увидев, что звонит внучка.

Долго учить ее и деда премудростям современной техники не пришлось: купили им сотовые известной фирмы, сделанные специально для людей в возрасте – с большими удобными кнопками и ярким экраном. Объяснили, как и что делать, сами записали в память все нужные телефоны, и они с удовольствием пользуются. Правда, пришлось потрудиться над новой привычкой носить трубки с собой, но и с этим их старички справились довольно быстро.

Кстати, компьютер и Интернет они тоже освоили – будьте любезны! Дедулька даже в какие-то стрелялки-ходилки поигрывает, но старательно скрывает это от детей и внуков – мол, такой фигней не занимаюсь! Смешные они! Такие классные!

– Ба, у вас там все в порядке? – стараясь скрывать беспокойство в голосе, спросила Лиза.

– Да! – бодро уверила бабушка и принялась весело рассказывать: – Подготовка идет полным ходом! Нас с дедушкой отстранили: все сами. Я поначалу таких масштабов задумки пугалась, да и Антоша постоянно уговаривал всех охолонуть с инициативой-то, хоть изредка включать скромность, но наши разошлись – не остановишь!

– Да и хорошо, ба, чего вы! – выдохнула от облегчения Лиза. – Дайте людям развернуться в творчестве! К тому же дед заслужил все самое крутое на свете! И всем хочется чего-то грандиозного! Девяносто лет, это вам не кот чихнул все-таки!

– С этим соглашусь, – усмехнулась бабушка и спросила: – Ну а вы-то когда подъедете?

Лиза уведомила, что уже подъехали. Бабуля порадовалась и тут же передала трубку Надежде, которая сразу же перешла на деловой тон руководителя, раздавая указания и уточняя детали. Лизавета что-то отвечала, обещала и клялась быть «как штык», где прикажут, и все давила и давила на разошедшееся кадрилью сердце, недоумевая, что с ней такое происходит!

Она никогда ничем не болела, и уж тем паче – сердечными болезнями! Она и не помнила, где оно в организме находится, а тут! Что такое творится-то? И уже подумывала – раз не предчувствие какое-то дурацкое и все родные в полном порядке, то что-то, может, со здоровьем серьезное? И как-то даже труханула…

«А может, с Протасовым что-то? – как выстрелило в голове неожиданной мыслью. – Господи, я ему такого наговорила!»

Официантка принесла заказ, расставила на столе, Лиза схватила чашку, обжигаясь, сделала несколько больших глотков и попыталась уговорить себя, что ей стало немного легче. Но аутотренинг не помог, и, понимая, что ни фига не легче, она все пробовала успокоиться и заставила себя дышать – глубокий вдох-выдох, и корила себя нещадно за все, что наговорила Глебу, а теперь вот расплачивается. И вдруг так же внезапно сердце начало стремительно успокаиваться, все ровнее и ровнее биться, и дыхание наладилось… и буквально через минут пять все вернулось в полную норму!

«Да что такое? – с тревогой подумалось ей. – Что это вообще было? И с чего я решила, что это к Протасову имеет какое-то отношение? – и сама себе ответила: – А с перепугу и решила!»

Но уже через пару часов Лиза напрочь забыла об утреннем инциденте, мобилизованная родней в лице «основных руководителей» проекта «Юбилей-90» для выполнения всяческих мелких поручений и мотаясь по всему городу, как взбесившийся курьер. К вечеру не то что про здоровье вспомнить и о каком-то там утреннем недомогании, – как ее зовут с трудом припоминала и, засыпая буквально на ходу, рухнула на кровать, еле успев раздеться. Перед тем как провалиться в сон, подумала уже растягивающейся ото сна, замедленной мыслью, что так и не успела поговорить наедине с бабулей, обсудить Протасова, а ей ведь хотелось…

Юбилей удался! Роскошный получился праздник!

Отличились все! И местный Совет ветеранов, и поздравление от мэра города, который даже оркестр прислал. Музыканты весь вечер играли песни довоенных и военных лет, а гости с огромным удовольствием пели и танцевали под них в заключительной, «дискотечной» части программы.

Получилось все. Каждый этап плана и каждая задумка – все проходило отлаженно, вовремя, без происшествий и накладок.

Антон Прохорович был великолепен!

В парадном мундире, увешанном орденами и медалями, сам красавец, сохранивший до сих пор выправку! Держался молодцом, выстояв все официальные поздравления и выступления, как генерал, а потом его усадили в высокое кресло во главе праздничного стола.

Лиза успевала и помогать, и присесть за стол, поесть что-нибудь вкусненького, но на бегу, на бегу – уже следующий этап мероприятия, надо помогать, выступать!

Вот где-то между «помогать» и «выступать» ее и застал настойчивый звонок смартфона. Нервничая и раздражаясь, она «выковыряла» его из недр сумки, посмотрела на определитель и ничего не поняла – высветился какой-то загогулистый номер, иностранный, что ли, совершенно непонятный и абсолютно точно незнакомый ей.

– Да, – излишне резковато ответила Лиза.

На том конце помолчали, то ли тон ее напористый не понравился, то ли человек соображал, туда ли он попал, куда хотел, подумалось ей…

– Привет, – услышала она странно знакомый голос, но так и не разобрала, кто это.

И вдруг почувствовала, что по телу пробежал озноб непонятный, как предчувствие чего-то…


Как его взваливали на спину Малыша Витяй с Колей, Протасов практически не помнил, от слабости пребывая в состоянии кратковременной потери памяти, и как они добрались домой, как его снимали с коня – все это так и осталось в смутном тумане.

Четкость восприятия вернулась в ванной комнате, когда Коля помог ему раздеться и забраться в горячую ванну с душистой пеной, что соорудила для него Вера. Погружаясь по горло в эту пенистую субстанцию, Глеб почувствовал в теле блаженство и боль во всех мышцах одновременно и закрыл от удовольствия глаза.

– На от, – выдернул его из этого состояния Витяй, протягивая большую кружку с дымящимся чаем.

– Что это? – спросил Глеб, усаживаясь повыше и принимая кружку из рук конюха.

– Та Вера набодяжила травки всякие, и лимончик с медком, для сугреву от лихоманки, не приведи, господь! – пояснил Витяй, сделав некий размашистый неопределенный жест рукой, должно быть, обозначавший, что он перекрестился.

Уходить конюх, по всей видимости, не торопился, а вздохнул тяжко, потоптался на месте и, рассмотрев с неким подозрением предмет, стоявший перед ним, уселся на небольшой деревянный сундучок для вещей у ванны и принялся журить хозяина:

– Ты, что ж, Максимыч, совсем как волк какой в лес убег? – строго спросил он. – Что там давешние-то гости тебе такогось наговорили, что ты в чащу на погибель побежал?

– Да нормально все, Витяй, – отговорился Глеб. Сделал несколько больших глотков и откинул голову на бортик. – Захотелось пройтись.

– Пройтись это вона, – махнул рукой в сторону неугомонный конюх, – в белый лес! И до села, или вкруголя него, или вона на речку: хорошо пройтись! А то Коля бежит с утра до конюшни, говорит: «Максимыч кудась делся, калитка отперта, а следы евойные прямиком по кромке луга и в матерый!» Чегой там забыл-то?

– Да так, – не порадовал конкретикой Протасов.

– Да вот так-то! – кивнул недовольно Витяй. – Цел день тебя там носило! Как лешак тебя таскал-то, еле живой вышел! Я Малыша-то оседлал, так мы с Колей дозор устроили! Следы твои до самой кромки осмотрели, а дальше все – чащоба! Вот и ждали патрулем, в бинокль глядели, даже Верку в дозорные ставили, – и вдруг спросил с эдаким искренним сочувствием и волнением за него: – Совсем тебя, Максимыч, прикрутило, что ли? Душа намаялась?

– Ничего, Витяй, теперь отпустит, – улыбнулся грустно Глеб.

– Ну, смотри, – не сильно доверчиво отозвался Витяй, громко тягостно вздохнул и встал. – К лошадям пойду. Тоже испереживались, где ты, не пришел вить сегодня, не приголубил.

Глеб согрелся и изнутри и снаружи, разнежился окончательно в теплой воде и, почувствовав, что засыпает, начал выбираться из ванны. С трудом и тремя передыхами вытерся и оделся во все чистое и теплое, что сложила ему стопкой заботливая Верочка на полочке для белья.

Она же и поджидала его у дверей ванной комнаты, и подхватила под локоть, и повела в кухню.

– Вер, я вполне могу и сам передвигаться, – скорее для поддержания своего авторитета заметил Глеб.

– Да я так, чуть-чуть, – она не выпустила его руки из своего сильного захвата. – Глеб Максимыч, надо вам целебного бульончику попить.

Целебный куриный бульон он выпил, да с ломтем домашнего теплого хлеба, и теперь уж, точно еле передвигая ноги, сам дошкандыбал кое-как на второй этаж в свою спальную, рухнул на кровать и, уже засыпая, как-то умудрился натянуть на себя покрывало – укрылся, значит. И выключился.

– Папочка, – укорила его дочка, – я же просила тебя не плакать.

Она стояла возле его кровати, прижимая одной ручкой к боку сразу обеих любимых кукол, одетая в свое самое праздничное платье и в косыночке на лысенькой головке, и гладила его по руке маленькой ладошкой, от соприкосновения с которой по всему телу Глеба расходилось волнами тепло.

– Прости, детка, – повинился он, передвинулся на кровати, подхватил Алису под мышки, поднял, подвинулся к спинке, сел, усадил ее к себе на колени и погладил по головке. – Я больше не смог терпеть.

– Я не про слезки твои говорю, папочка, – серьезно объяснила она и приложила свою ладошку к его груди. – Я просила тебя не плакать здесь.

Он накрыл ее ручку своей большой ладонью, чувствуя исходящее от нее успокаивающее тепло.

– Здесь не получается, – грустно улыбнулся он ей, нагнулся и поцеловал в лобик.

– Это просто, папочка! – рассмеялась Алиса легоньким звонким смехом. – Я же никуда не делась, я же все равно с тобой! Никто никуда не девается!

– Но тебя нет со мной, маленькая, – пожаловался он.

– Как же нет, папочка! – смеялась она. – Я же твоя дочка, а ты мой папа, и это всегда есть. И я тебя люблю, а ты любишь меня, а любовь не умеет исчезать. Ты же не перестанешь меня любить, потому что меня нет рядышком.

– Нет, конечно, милая! – прижал он ее к себе и поцеловал в головку. – Никогда не перестану.

– Вот видишь! – с очень важным видом заявила она и отстранилась от его груди, чтобы лучше видеть его лицо. – У тебя идет своя жизнь, а у меня теперь другая, ты понимаешь?

– Не очень, – признался Глеб, умиляясь этой ее взрослой серьезности.

– Папочка, это просто: ничего никуда не девается. Меняется, но не девается, как водичка: она то пар, то льдинка или снежинка, но всегда водичка, – как нечто абсолютно понятное объяснила она. И принялась выбираться с его колен. – Мне надо идти, папочка.

– Куда, детка? – помог ей слезть с кровати он.

– Дальше. Туда, – махнула она ручкой и добавила: – Там хорошо, и я теперь могу туда идти. Ты не грусти больше, папочка. Не надо тебе грустить.

Ее фигурка стала таять, растворяться, становясь нечеткой и прозрачной, она засмеялась, как какой-то своей проказе, и помахала ему ладошкой на прощание.

– Алиса! – закричал, позвал он…

И проснулся, как от толчка, все еще чувствуя тепло ее тельца у себя на коленях и тепло ее ручки на своей груди. Протасов резко сел на кровати, спустив ноги на пол, наклонился вперед и тер, тер рукой грудь, где таяло и исчезало ощущение тепла от ладошки его дочери.

Она ни разу ему не снилась до этого дня. Ни разу, хоть он и умолял порой, просил как умел, по-своему и непонятно у кого, чтобы она приснилась, и ждал, что хоть разочек увидит ее во сне, как живую.

Почему именно сегодня?

Он поднялся с кровати, чувствуя себя бодрым и полным сил, как не чувствовал, пожалуй, уже много лет. Не то что два последних года, а именно много лет!

Странно все это. Все странно. Очень.

И то, что в лес побрел, и кричал, и плакал там, и лежал потом как убитый в беспамятстве, и спал, оказывается, двенадцать часов кряду, как после болезни тяжелой. И этот сон…

Протасов отодвинул куда-то в сознании этот удивительный и не совсем понятный сон, приказав себе сейчас ничего не думать и не подвергать анализу и разбору – потом, когда перестанет так болеть от тоски сердце, когда отпустит. И занялся насущными хозяйскими делами с вполне определенной целью – постараться максимально отвлечься от всех этих странных событий двух последних дней.

Правда, недолго. Отвлекся-то.

Доделывал в мастерской один механизм, когда вдруг в голове прозвучала, будто шепнул кто-то, четкая и ясная мысль, показавшаяся ему такой притягательной и глубоко поразившая его. Он подумал-подумал, сомневаясь какое-то время, покрутил эту мысль так и эдак в уме и отправился искать Колю.

Он поручил своему работнику очень важное дело, попутно надавав и несколько мелких поручений, да и Вера обрадовалась такой оказии, и своих хозяйских дел напоручала целую гору мужу, для надежности записав все на бумажке. Коля отправился исполнять, а Глеб пошел в кабинет искать свой старый сотовый телефон.

Когда-то, года три назад, ему по работе понадобились консультация и услуги социолога, и первым делом он вспомнил, что Лиза не только по образованию социолог, но и поступила в аспирантуру по этой специальности, и он взял ее номер телефона у Потапа. Она тогда ему помогла и посоветовала толковых специалистов. А ее номер так и остался у него в телефоне. Надо бы только найти тот телефон и зарядку к нему, и надеяться, что номер она не сменила. Ну а если сменила – пойдем другим путем, через Потапа. Но не хотелось бы другим.


– Привет, – повторили в трубке и перевели дыхание, она слышала, как сделал это говоривший, словно ему было сложно начать разговор, выдохнул и представился: – Это Протасов.

Теперь переводить дыхание, и замирать, и молчать от потрясения настала ее очередь.

– Ты меня слышишь? – спросил он.

– Да, – прохрипела осипшим вмиг горлом Лиза.

– Как там ваш юбилей? – ровным тоном поинтересовался он.

– За… кхм-кхм, – пришлось ей прокашляться и закончить севшим голосом, – замечательно. Все очень здорово и по плану. Дед, по-моему, счастлив.

– Это хорошо, – порадовался он номинально, без соответствующей интонации в голосе и вдруг спросил очень строго и серьезно: – Ты могла бы ко мне приехать? Мне надо с тобой поговорить.

– У тебя что-то случилось? – тут же перестала сипеть Лиза.

Сразу же, как иглой, кольнуло воспоминанием о странно забарабанившем сердце вчера утром, и подумалось, что из-за ее глупой несдержанности и неоправданного желания растормошить эту его неживую отстраненность с Глебом что-то произошло!

– Нет. Все нормально, – уверил он. – Я просто хотел бы с тобой поговорить.

– Сейчас? – уточнила она и посмотрела на костюм, который держала в руках.

Лиза стояла за кулисами и держала наготове театральный костюм, в который должен был быстро переодеться Кирилл по ходу разыгрываемого представления, чтобы снова выйти на сцену.

– А что, сейчас тебе неудобно, ты занята? – оживился хоть немного красками голос Протасова.

– Ну-у-у, – протянула она, посмотрев на сцену, – не то чтобы очень, но есть один нюанс.

– Какой?

– Протасов, ты вообще в курсе, сколько километров и времени к тебе отсюда надо добираться и, на минуточку, как? – напомнила ему Лиза.

– Ну, если ты можешь освободиться и в принципе не против приехать, то в городе тебя ждет такси.

– Такси? – обалдела Лизавета.

– Ну, что-то в этом роде, – пояснил Глеб индифферентно. – Это Николай на машине, он подъедет, куда ты скажешь, и заберет тебя, – и переспросил: – Ты приедешь?

– Приеду, – подумав, решилась Лиза и назвала адрес, где находилась в данный момент.

– Хорошо, я ему сейчас передам, он подъедет, – сказал Протасов и отключился.

Лиза пристроила костюм на стул, который нашла здесь же за кулисой, мысленно попросила у брата прощения и тихо смылась, пока ее никто из организаторов не засек и не нагрузил быстренько какими-нибудь еще поручениями и важными делами. Эти деятели не поймали, зато ее перехватила бабуля, когда внучка пробиралась за спинами гостей к выходу.

– Сбегаешь? – заговорщицким шепотом спросила бабушка.

– Ба, тут такое дело.

И Лиза, отведя ее в сторонку, где их никто не видел и не мог слышать, быстро рассказала ей, как наорала на Протасова и как они уехали в ночь, и про то, что он позвонил сейчас и позвал к себе.

– Не знаю, детка, – подумав, вздохнула и покачала головой Ася Матвеевна, – тебе как никому известно, как могут люди, отдавшиеся полностью горю, утащить за собой близких, испоганив, изломав их жизнь.

– Да, известно. Но Протасов – это совсем другая история. Он никого за собой не тащит, наоборот, пытается всех родных и близких оградить от себя такого, поэтому и сбежал в леса, – твердо заявила Лиза.

– Ну, если ты в этом уверена, – вздохнула бабушка и развела руками. – Тогда беги к нему. Только постарайся не попасть в вечную историю: страдающий от душевных ран мужчина, которого спасает женщина своей самоотверженной любовью. Эти истории хороши только в сказках, на деле же все заканчивается куда как поганей и прозаичней: мужик со всей своей «душевной травмой» удобно усаживается женщине на шею, превращаясь в махрового эгоиста и манипулятора, и вот она всю жизнь тащит его на своем хребте и терпит его «тонкую душевную организацию», которую нельзя касаться грубым бытом, – у него ж такое горе! Присмотрись внимательней к нему, послушай, и если поймешь, что его не вытащить, то лучше беги, как бы больно тебе ни было.

– Я присмотрюсь, ба, обещаю, – прошептала Лиза и поцеловала ее в щеку. – Я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, детка, – обняла ее бабушка и прошептала на ухо: – Я тебя прикрою, скажу, что тебе срочно понадобилось в Москву.

– Зачем? – отстранилась внучка и посмотрела внимательно на нее.

– Не знаю, – заговорщицки усмехнулась бабуля. – Может, понадобится, а нет, так скажем, что я что-то не поняла. Мне все позволительно, возраст.

– Ну, ты партизанка! – рассмеялась Лиза.

– А то, станешь тут с вами!

Всю дорогу от гостиницы, из которой она выписалась и забрала вещи, а потом и до самого хутора Лиза с Николаем не произнесли ни слова. Она маялась тем, что Коля видел и слышал, как она неприлично орет на Протасова, а Коля молчал себе в тряпочку, не очень-то понимая, что происходит с Глебом Максимовичем, до поры поспешных выводов не делая и где-то потаенно надеясь, а вдруг эта маленькая девушка сможет расшевелить хозяина. Вон ведь, первый раз за полтора года, что он, Коля, его знает, Протасов улыбнулся!

Так и ехали – в тишине.

На хутор они добрались, когда уж темнеть начало. Глеб встречал их у гаража, открыл дверцу, подал Лизе руку и помог выйти из машины.

– Привет, – ровным голосом поздоровался он.

– Привет, – бесцветно ответила Лиза.

Она ужасно волновалась и не очень понимала, как себя вести в такой ситуации, вроде бы в прошлый раз они не совсем чтобы мирно и ласково расстались, а тут это приглашение…

Глеб достал из багажника сумку с ее вещами:

– Идем в дом.

«Ну, идем», – подумала Лиза и кивнула.

Подхватив ее под локоток совсем легким прикосновением, Протасов сопровождал гостью, продолжая проявлять чудеса гостеприимства, особенно если вспомнить рассказы Кирилла, как обычно он «встречает» гостей. А она помнила!

– Вера, узнав, что ты приедешь, затеяла свой фирменный пирог с капустой. Очень вкусный. И всегда большой. А чай у нас на травах. Будешь? – он говорил ровным тоном, как о чем-то постно-нейтральном, продолжая придерживать ее под локоток, когда они поднимались по ступенькам.

– Буду, – совершенно не понимая, что происходит, автоматически согласилась Лиза.

– Добрый вечер! – встретила их в прихожей и сама Вера, приветливо улыбаясь и вытирая руки о фартук. – Пирог уже готов. Сейчас немного постоит, дойдет, и можно есть, – и вдруг обеспокоилась: – А может, вы чего-нибудь посущественней хотите? Вы же не ужинали?

– Нет-нет! – даже испугалась такому предложению и заботе Лиза. – Чаю с пирогом вполне достаточно.

– Ну, ладно, – успокоилась Верочка и спросила с некой настороженностью в голосе у Протасова: – Вы в гостиной расположитесь или на кухню пойдете?

– В гостиной, – уведомил он, помогая Лизе снять куртку.

Лиза чувствовала каждой клеткой все нарастающую неловкость и нервничала все больше и больше – так давила на нее эта непонятная атмосфера. Хозяин вроде бы гостеприимен, но говорит странным механическим голосом, Коля молчит как пришибленный, Верочка зыркает на них, с трудом скрывая опасение. Прямо как в страшной сказке про людоедов и глупую девочку, зашедшую к ним на огонек!

– Слушай, Протасов, ты зачем меня пригласил, чаек попить? – не выдержала она уже зашкаливающего внутреннего напряжения.

Да и вообще! Сколько можно терпеть! Такое ощущение, что, начиная с момента его звонка, все вокруг идет не так, как-то болезненно-резко. Словно кто-то комкает лист бумаги с плохо прописанными диалогами, действиями и неправильным сценарием, внутри которого находится она.

– И чаек тоже, – сказал он.

И окончательно добил растерявшуюся Лизу – усмехнулся! Мать честна! Вот это да!

Она плюхнулась на стоявший у стены сундук с накиданными на него подушечками, разумеется, стилизованный под европейское средневековье, и принялась снимать сапожки, поглядывая недоверчиво на Протасова. От предложенной им домашней обуви для гостей Лиза отказалась, достала свои дежурные «балетки» из сумки, переобулась и решительно поднялась.

– Ну, идем в чертоги! – вздохнув, заявила она о своей готовности встретить испытания в людоедском логове.

– Лиз, ты чего так нервничаешь? – поразив ее очередной раз, совершенно нормально, по-человечески спросил Протасов.

– Вроде как мы сильно поскандалили… – напомнила она. – И я наговорила тебя много лишнего и неприятного. И расстались мы с явным намерением больше не видеться, и что-то я не заметила твоего кипучего дружелюбия. И вообще, ты меня выгнал, помнится.

– Ничего подобного, – снова ухватив ее легонько под локоток и сопровождая в гостиную, возразил он, а в голос вернулись живые интонации, – я тебя не выгонял. Ты сама решила уехать.

– Ну, не оставаться же было! – пожала она плечами.

– Я должен извиниться, – спокойно заявил Глеб.

– Ты? – обалдела окончательно Лиза.

– Проходи, присаживайся, – снова усмехнулся он.

Лиза только сейчас обратила внимание, что они уже прошли в комнату и стоят возле большого мягкого дивана, у которого примостился массивный кованый столик с деревянной столешницей, а напротив два кресла по бокам огромного камина. В эту комнату она в прошлый раз не заходила. Она плюхнулась на диван, не сводя потрясенного взгляда с Протасова, и переспросила:

– Ты? Извиниться?

– А что, это хотела бы сделать ты? – приподняв брови, спросил он с легкой усмешкой.

– Нет, – сразу же отказалась она.

– Я так и думал, – кивнул Глеб. – Ну а я должен извиниться за то, что позволил вам уехать в ночь. Нужно было задержать вас до утра.

– Ничего, мы спокойно доехали, – уверила Лиза.

И собралась было приступить к требовательным и настойчивым расспросам, но тут в комнату вошла Вера. Она принесла огромный поднос, уставленный чашками, большущим чайником и всякой другой разностью.

– А вот и чаек! – радостно оповестила она, сгибаясь слегка под тяжестью ноши.

Протасов тут же поднялся, стремительно прошагал навстречу, перехватил у нее поднос, донес, поставил на столик и строго отчитал:

– Вер, ты что творишь?

– Да, ничего, Глеб Максимыч, я ладненько так ухватила. – И принялась «оглашать меню», бойко расставляя на столе принесенное добро. – Заварила на травках, как Глеб Максимыч любит, я тут медку вам принесла и вареньица нашего разного, сама варила, вот печенюшки, конфетки. Вы пока перекусите, а минут через пятнадцать-двадцать я и пирог принесу.

– Спасибо большое, – поблагодарила искренне Лиза.

– Да вы с дороги, кушайте, пейте горяченького, – уговаривала Вера, налила им с Глебом в чашки чай, поставила этот большущий чайник на подставку на стол и как-то очень быстро исчезла.

– Заботливые у тебя работники, – заметила Лиза.

– Даже слишком, – кивнул Глеб.

И они вдруг замолчали. Напряженная неловкость и ожидание чего-то непонятного повисли над ними. Лиза взяла чашку с блюдцем, откинулась на спинку дивана, сделала несколько глотков, с удовольствием отметив про себя, что чай замечательный, и как раз то, чего хотелось бы. А если закрыть глаза, то можно представить, что никакого тяжелого разговора не было и не будет, а за окном холодно и промозгло сыро, и темень безлюдная страшная вокруг, дикие поля и леса, ни одного огонечка на километры, а здесь безопасно, и уютно потрескивают дрова в камине, и этот душистый чай, и можно подумать…

– Ты изменился за эти два дня, – глядя в чашку, тихо сказала Лиза, пресекая все свои трепыхания и недоумения душевные, и посмотрела на него: – Это из-за того, что я на тебя накричала?

Протасов сидел рядом, слева от Лизы на диване, чуть наклонившись к столику, и с явным удовольствием запивал чаем тягучий медок, который набирал из хрустальной розеточки маленькой ложечкой. Он не ответил сразу, сделал еще пару глотков, медленно поставил чашку на блюдце, положил на него же ложечку, медленно откинулся на спинку дивана, помолчал, развернулся к Лизе, поразглядывал ее несколько секунд.

– Я ходил в лес, – признался он, посмотрев ей в глаза. Помолчал. – Не хотел и не собирался, не думал даже, но что-то будто тащило меня туда, и я шел и шел. Далеко забрался. И вдруг привиделось так явно, что я снова оказался в палате с Алисой, в ее последние часы. Как ты там говорила? Прокричаться? Вот я и кричал. Наверное, долго. Не очень помню что, обвинял всех, плакал, а потом не помню как отключился. Что-то изменилось после этого леса во мне. Я не очень понимаю, что. Вот ты психолог и веришь в какую-то там жизнь после смерти, вот ты мне и объясни, что дальше.

– Я детский психолог, к тому же не практикующий, – осторожно, словно боялась порвать тонкую нить его доверия, протянувшуюся к ней, напомнила Лиза.

– Да? А по мне, так очень практикующий, – усмехнулся саркастически Протасов.

– Просто ты сам уже был готов к изменениям, тебе нужен был только какой-то толчок…

– Вот ты и толкнула, – снова усмехнулся он. – Ну, ты же как-то поняла, что нужно сделать.

– Да ничего я не поняла! – разнервничалась Лиза. – Просто не могла видеть тебя таким, и мне захотелось как-то встряхнуть тебя, заставить выйти из этой замкнутой зоны, в которой ты спрятался от мира и лелеешь свою боль.

– Она мне приснилась, – неожиданно признался Глеб. Он словно не слышал того, что говорила Лиза, посмотрел внимательно на нее и поразил еще одним признанием: – Ни разу не снилась за все эти два года, а мне так хотелось, чтобы снилась. А тут вдруг так явно, я даже чувствовал, как живую. Ты же во все это веришь, так растолкуй мне, почему именно сейчас, как мне это все понимать и что она хотела мне сказать, объяснить.

– Я попробую, – неуверенно пообещала Лиза.

Посмотрела в чашку, которую, позабыв, так и держала в руке, осторожно поставила ее на стол, как великую хрупкую драгоценность, посмотрела на Протасова и, решительно вздохнув, понизив голос, настойчиво попросила:

– Но сначала расскажи мне про Алису.

– Что? – не понял такой просьбы Глеб.

– Все, – тихо, но с нажимом сказала Лиза и предложила отправную точку: – Начни с того, как она родилась.

Глеб молчал и смотрел на нее долгим задумчивым взглядом, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Лиза не мешала ему принимать решение и ждала. Он передвинулся, сел ровно, откинул голову на спинку дивана, закрыл глаза и тусклым голосом, словно продираясь через что-то трудное в себе, произнес первую фразу:

– Первые три месяца после того, как Алиса родилась, я не брал ее на руки, боялся, что сломаю что-нибудь ей, такая она была маленькая и хрупкая.

Произнеся это, он замолчал. Надолго. Время тихо плыло, прогоравшие в камине дрова потрескивали. Лиза ждала, затаив дыхание, – не торопила, не подталкивала вопросами, понимая, что никакими уговорами она не сможет заставить его говорить дальше, если только он сам не решится.

– А когда я в первый раз взял ее на руки… – вдруг неожиданно произнес он охрипшим голосом, открыл глаза, поднял голову, посмотрел на дрова в камине и продолжил рассказ…

Верочка в кухне, держа большой разделочный нож в руке, стояла, задумавшись над огромным румяным пирогом. Вот бы эта Дюймовочка что-то сделала такое, чтобы Максимыч в жизнь вернулся, думала она, ведь смогла же его встряхнуть! И храбрая какая, кричала на него будь здоров, ни черта не боялась! А Вера иногда как глянет в его глаза, так дрожь пробирает – словно в страшное заглянула, такой он неживой ходит. И жалко его ужасно – мужик-то хороший, настоящий, а как его горе-то скрутило.

Они знали, что дочка у него умерла, на селе говорили, уж как местные прознали – он-то вообще молчок об этом, может, когда дом продавали риелторы или сами бывшие хозяева где проболтались. А на селе-то как: на том конце говорят, а на другом уж и отвечают – ничего не утаишь. Да только и там мало что про это дознались – сколько лет дитю было и от чего погибла – одни догадки. Вот и строили версии одна страшнее другой на свое развлечение.

Вера вздохнула, перекрестила пирог и принялась резать на добрые большие куски. Пар поднялся от горячего печива, заполнив всю кухню божественным запахом.

– Удался! – похвалила себя и порадовалась Вера.

Она сложила на большое блюдо несколько самых смачных кусков, с самой середки, подхватила и понесла угощение в гостиную. Подходя ближе, услышала голос хозяина и разобрала начало фразы:

– Она была такой умненькой…

Вера остановилась как вкопанная, потом подошла поближе к приоткрытой створке двери – сама оставляла ее так, чтобы удобней было блюдо с пирогом заносить, и прислушалась повнимательнее.

– В три годика говорила: «Папочка, надо придумать правильное решение», – говорил он с явной улыбкой.

Верочка тихо-тихо отошла на пару шагов, поставила блюдо с пирогом на комод, вернулась к двери, отчетливо понимая, что прерывать хозяина сейчас никак нельзя. Хоть потоп, хоть конец света!

Это ж такое происходит! Повернул в жизнь Глеб Максимович – тьфу-тьфу, чтобы не сглазить! Вот тебе и Дюймовочка! Ай да девочка!

А он рассказывал. И Верочка поняла, что начала всхлипывать, так трогательно он про доченьку вспоминал, и тут же зажала рот углом фартука, чтобы не потревожить его.

В дом вошел Коля, неся дрова для камина, скинул уличные резиновые боты с ног, остался в толстых вязаных носках и так и пошел по коридору, и встал, как вкопанный, увидев зареванную жену, стоявшую у дверей в гостиную и явно подслушивающую чужой разговор. Хотел было прикрикнуть на нее за излишнее любопытство женское, да она, заметив его, сделала строгое лицо, приложила палец к губам, призывая к тишине, и резко махнула ладошкой, подзывая к себе, предлагая присоединиться.

Коля вздохнул, вернулся в прихожую, максимально осторожно и тихо сгрузил на пол дрова, тихонько подошел к жене и прислушался.

Следом за ним, прям по пятам, вошел в дом за какой-то надобностью к хозяину Витяй, скинул свои дворовые боты, родные братцы Колиных, рядком с ними и поставил и в шерстяных вязаных носках двинул дальше.

– Опть! – прокомментировал ситуацию Витяй, обнаружив семейную пару за явным подслушиванием под дверьми гостиной.

Они резко повернули головы на его голос, сделали страшные лица, замахали на него руками, прикладывали на пару пальцы к губам, требуя абсолютной тишины и соблюдения конспирации, и снова продолжили прослушивание. Витяй подобрался ближе к ним, и так бочком, бочком, вытягивая голову ухом вперед, пристроился рядом. Так и замерли они втроем и слушали…

Глеб начал рассказывать с трудом, Лиза видела, что первые несколько фраз он заставляет себя произносить. Но постепенно теплые, яркие воспоминания о ребенке захватили его, и он улыбнулся один раз, потом еще и вот уже полностью погрузился в то время, когда Алиса была совсем маленькой, и просветлел лицом.

Лиза слушала, не перебивая, смотрела на меняющееся выражение его лица и понимала, какая сильная связь была у него с дочерью, такую редко встретишь. У них был свой особый мир только для двоих, и эта неосознанная попытка Протасова еще больше отгородить этот их мир от Ольги и других людей тем, что он учил дочь испанскому, о многом говорила. Ну, хотя бы то, что он не был душевно близок со своей женой.

Глеб подошел в своем рассказе к моменту, когда стала проявляться болезнь Алисы. И все! Всякое отстранение, к которому призывало психологическое образование, исчезло, и она уже плакала, не замечая текущих по щекам и капающих на одежду слез.

Когда потекли еще и слезливые сопли, Лиза, не отрывая ни на мгновение взгляда от лица Глеба, на автомате нашарила рукой на столе стопку салфеток, принесенных Верочкой с прочей сервировкой. Вытиралась, сморкалась и смотрела на Протасова совершенно больными от сострадания глазами и, уже не сдерживаясь, рыдала во весь голос и роняла промокшие насквозь салфетки, усыпав ими колени и диван вокруг себя, как кусками нерастаявшего снега.

А он говорил и говорил. Наклонившись вперед, опираясь локтями о колени, с силой сцепив пальцы в замок до побелевших костяшек, Глеб смотрел неотрывно в угасающий огонь в камине и рассказывал, и желваки ходили у него на скулах.