Александр Мазин
Рубеж Империи: Варвары. Римский орел

© А. Мазин, 2005, 2010

© ООО «Издательство АСТ, 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

Варвары

Часть первая
Чужие боги

Пролог

19 июня 20… года. 9.12. OPT. «Новости»

«Вчера, в 23 часа 2 минуты по московскому времени, с космодрома Байконур успешно стартовал корабль „Союз ТМ-М-4“ с экипажем в составе командира корабля Геннадия Черепанова и космонавта-исследователя Алексея Коршунова. Как заявили нашему корреспонденту в Центре управления полетами, несмотря на то что запуск дважды откладывался, старт прошел, самочувствие космонавтов хорошее. Стыковка с Международной космической станцией должна произойти примерно через 49 часов после старта. В соответствии с программой полета Г. Черепанов проведет на станции около шести месяцев и вернется на Землю на корабле многоразового использования „Дискавери“ – вместе с американскими участниками основной экспедиции. А. Коршунов пробудет на МКС меньше и после запланированных исследовательских работ с микрогравитационной лабораторией „Спейсхаб“ через сорок два дня вернется на землю на „Союзе ТМ-М-4“, вместе с космонавтом Николаем Белкиным, уже шесть месяцев находящимся на МКС».

20 июня 20… года. 14.23. РТР. «Вести»

«Как сообщили из Центра управления полетами, около шести часов назад была потеряна связь с кораблем „Союз ТМ-М-4“ с космонавтами Геннадием Черепановым и Алексеем Коршуновым на борту. На момент потери связи корабль находился над территорией Российской Федерации на высоте 324 километра. Примерно в это же время, как сообщает агентство „Рейтер“, потерял ориентацию научно-исследовательский спутник, находившийся в этот момент над кораблем на высоте около 600 километров, а на спутнике связи ИНТЕЛСАТ, также находившемся над кораблем на геостационарной орбите на высоте около сорока тысяч километров, был зарегистрирован кратковременный сбой работы бортовых систем…»

21 июня 20… года. 22.20. НТВ. «Сегодня»

«…так и не восстановлена связь с кораблем „Союз ТМ-М-4“. Более того, не удалось обнаружить ни сам корабль, ни признаки вхождения его в плотные слои атмосферы. К поискам корабля, помимо НАСА и ВМФ США, подключились к настоящему моменту военные обсерватории всего мира, однако пока безрезультатно. По утверждению специалистов, космический корабль „Союз ТМ-М“ – это очень надежный аппарат с многократным дублированием большинства бортовых систем. Так что будем надеяться…»

23 июня 20… года. 00.12. OPT. «Новости»

«…к настоящему моменту судьба „Союза ТМ-М-4“ остается неизвестной. Стыковка с МКС должна была произойти более девяти часов тому назад. Попытки обнаружить корабль в околоземном пространстве пока не дали никаких результатов. Не удалось также обнаружить и признаков падения корабля. По сообщениям военных специалистов, никаких испытаний противоспутниковых систем в это время на территории России – да и во всем мире – не проводилось. Это подтверждается и сообщениями западных агентств, в которых говорится, что характер нарушений в работе спутников, находившихся вблизи точки орбиты, в которой прервалась связь с „Союзом ТМ-М-4“, не позволяет говорить о применении какой-либо из известных систем уничтожения спутников.

По указанию Президента России В. В. Путина создана специальная комиссия по расследованию происшествия с „Союзом ТМ-М-4“. В комиссию входят представители Российского космического агентства, концерна „Энергия“, Министерства обороны и Российской Академии наук».

Глава первая
Книва. О подвигах и славе

Ночь простерлась над миром. Под затянутым тучами небом притулилось село – полтора десятка низких мазанок. Дождь лениво шуршал в крытых почернелой соломой крышах. Село спало.

Спали и в доме Фретилы, когда неслышно откинулась бычья кожа, закрывающая вход, и в проеме возникла темная фигура. Мгновение пришелец помедлил, вдыхая запахи и вслушиваясь, затем уверенно двинулся вглубь, пробираясь между спящими. Наклонившись над одним, потряс за плечо. Тот замычал, попытался сбросить руку. Потом разом вскинулся.

– Нидада? – Голос у Книвы, сына Фретилы, был сиплым со сна.

– Тсс!

– Тебе чего…

– Идем?

И, не дожидаясь ответа, Нидада проскользнул к выходу.

Книва помедлил, приходя в себя. Затем встал с лавки. Рядом забормотал во сне Фретила, не то негодуя, не то жалуясь. Книва замер. Нет, все спокойно, отец снова захрапел.

Нидада ждал снаружи под навесом, где хранились нарубленные дрова для очага. Когда Книва приблизился, Нидада надменно оглядел его с головы до ног и презрительно хмыкнул.

Старый дворовый кобель, околачивавшийся поблизости на всякий случай (Нидада – знакомый, но мало ли…), при появлении Книвы потрусил прочь, на свое обычное место под навесом амбара.

– Чего надо? – Книва был недоволен.

– Дай поесть, – буркнул Нидада.

– Зачем будил? Ведь знаешь, где еда.

Нидада бросил взгляд на вход в дом.

– Все спят, – успокоил его Книва. – Ты что ночами бродишь?

Нидада не ответил. Хмурился, сопел, глядел в землю. Книва ждал. Нидада такой. Когда его отца медведь заломал, Нидада из дому сбег и сутки пропадал где-то. С тех пор диковатым сделался.

– В капище скоро отправляться, – выдавил наконец Нидада. – Посвящение принимать…

Книва потрогал рысьи когти, что висели у него на шее. Душу этой рыси Книва взял с год назад. Рысь – могучий воин. Почетно ее душу взять. И в мужской избе когти не стыдно предъявить. Только не так-то просто посвящение пройти. Вдруг спросит Овида-жрец: отчего мнишь, что воин из тебя получится?

Подвиги нужны. Чтобы в дружину попасть, точно подвиги требуются. В дружину ведь всякий хочет. В селе что? Пахота да жатва. А в дружине весело, пиры, походы. Очень хочется Книве в дружину.

Нидада, как и Книва, в этом году свою четырнадцатую весну встретил. Нидада тоже хочет в дружину. Только в дружину попасть Нидаде еще труднее будет. В дружине брат его, Ахвизра. Потому-то и не находит Нидада себе места. Ведь как решат жрецы и воинский вождь Одохар, так тому и быть. А Одохар дружинников станет слушать. Когда молодых в воины принимают, из бурга на капище с военным вождем обязательно дружинники наезжают. Они-то и следят, кто как испытания прошел.

Ахвизра в селе прошлой осенью был. Припасов привез, чтобы кормился Нидада. Ахвизра так решил: пусть Нидада на земле сидит, хоть он и младший. Род хранит.

Это правильно. Род хранить надо. Человек без рода ничто. Только у Нидады весь род – Ахвизра. Остальные – кто помер, кто в великом походе сгинул.

А род – он ведь на земле сидит. И через то почет ему. Что за род без земли?

Оттого и решил Ахвизра Нидаду на земле силком удержать. Мол, свыкнется со временем. Ахвизра Нидаде клятвенно обещал на капище быть, когда Нидада воинское посвящение принимать станет. И всяческие препоны чинить. А все знают – Ахвизра слов на ветер не бросает.

Потому-то и нужно Нидаде что-то такое, особенное. Подвиги нужны. Но только где в селе их сыщешь? На охоте разве что. Но этого мало. Великое нужно. Чтобы всех проняло. Чтобы от зависти все почернели.

– Я на квеманском озере был, – сказал Нидада.

– Врешь!

– Не вру!

Видно, и впрямь не врал. Чем-то от Нидады таким веяло… беспокойным.

Книва невольно поежился.

Квеманы – страшный народ. Они с демонами знаются. И живут средь болот. В самых нечистых местах.

– Не вру! Клянусь Вотаном!

Книва ошарашенно смотрел на него. Пусть Нидада не воин пока, но такими клятвами не бросаются.

И тут Нидаду будто прорвало. Путано, сбивчиво он начал рассказывать…

На самом-то деле Нидада сначала на охоту отправился. Думал птицы набить. Но охота была неважная. Тогда Нидада решил на лесное озеро идти: там птица всегда в изобилии. А озеро это на землях квеманов стоит, хотя и далеко от их сел.

– Я возле озера на них и набрел, – продолжал Нидада. – Только они меня не видели. Повезло. Там орешника много…

В орешнике сидел Нидада, когда голоса услышал.

Квеманов было пятеро. Беззаботно себя вели, пересмеивались. Нидада решил за квеманами проследить. Что станут делать? А квеманы хворост собирали, таскали на берег озера. Тут Нидада смекнул: не иначе, затевают квеманы свои нечистые игрища. Ведь солнцу на зиму пора поворачивать. Стало быть, будут квеманы на озере костры жечь и безобразничать. Про их мерзкие обычаи в селе много чего рассказывали…

Следил Нидада за квеманами – и вдруг его осенило: вот он, подвиг великий!

В ночь на солнцеворот тайно на игрища квеманские прийти. Это и само по себе – подвиг, а если еще пару квеманских голов добыть, так выйдет не просто подвиг, а великий подвиг.

Прикинул Нидада: дело это нетрудное.

На игрищах, известное дело, обопьются квеманы, начнут по лесу за девками своими гоняться, разбредутся в разные стороны. Так что можно одного-двух подкараулить и убить. Головы с убитых снять. А когда в воины посвящать станут, эти головы и предъявить. Такого подвига здесь отродясь никто не совершал. После такого сам Одохар, лично, в дружину позовет. Поэтому Нидада сразу о Книве подумал. Во-первых, Книва – друг. Во-вторых, Книве тоже к посвящению подвиг нужен. Опять-таки вдвоем и голов можно снять поболе.

– Весь лес квеманский кровью зальем. Всю избу завалим головами квеманскими, – возбужденно шептал Нидада.

– Там же духи болотные на игрищах будут, и боги квеманские. – Книва сложил пальцы защитным знаком.

– Ты их видел? – бросил Нидада презрительно.

– Я не видел. А Вутерих видел.

Вутерих в селе живет. Он прошлым летом болотного духа увидал. Потом болел долго.

– Вутерих говорит, он на тощего человечка похож. И нос у него острый и длинный.

Нидада фыркнул. Как болотный дух выглядит, все и без Вутериха знали. Старики о том не раз рассказывали. Фыркнул, но оглянулся украдкой и тоже сложил пальцы в защитный знак. Потом снова повернулся к Книве, зубами сверкнул в темноте:

– Трусишь? Тогда я один пойду.

Книва понял: он и в самом деле пойдет. И подвиг совершит, и станет дружинником. А он, Книва, так и останется в селе, на земле сидеть.

Книва коснулся рысьих когтей и заявил решительно:

– Я – с тобой!

– Завтра, – сказал Нидада с достоинством, и по голосу было слышно: обрадовался, что Книва с ним отправится.

– А сейчас я спать иду, – заявил Нидада, голосом подражая вождю Одохару. – И ты иди. Нам выспаться надо.

Глава вторая
Книва. Охотники за головами

Той ночью Книве показалось: славно задумал Нидада. Может, потому показалось, что очень хотелось Книве великий подвиг свершить. А может, духи недобрые разум помутили.

Утром он уж по-другому думал. Но отказаться не мог. Что он за воин будет, если слова не держит?

Утром Книва с Нидадой из села ушли. Как бы на охоту. Рогатины взяли, ножи, все, что требовалось.

Пока своими землями шли, Нидада болтал без умолку. То удалью хвастал, то принимался рассуждать, как лучше с квеманскими головами обойтись, чтоб сохраннее были. Засолить, закоптить или в меду спрятать. Склонялся к мысли, что лучше – закоптить. Тут Книва был с ним согласен. Соль надобно еще у Фретилы выпросить, а мед хоть и можно самим добыть, а потом как? Что за радость, если трофей в кувшине или в горшке лежит? Нет, такая добыча должна у всех на виду быть! Чтоб каждый доблесть Книвы увидеть мог.

Почти до полудня болтал Нидада, а после полудня они в дикий лес вошли, и Нидада умолк. И неудивительно. В диком лесу Ибба живет, волков пестует. Ибба раньше в селе жил, а потом в великий поход ушел. Сказывают, что до похода Ибба был как все. С прочими героями в богатырской избе жил, ярость тешил. Вернулся из похода только он один, остальные все полегли. А как вернулся – тут все и увидели: вутьей[1] стал Ибба. Такую ярость Ибба в себе принес, что не смог больше среди людей жить. В лес ушел. Давно это было.

Из сельских Иббу никто не видел ни разу после того, как он в лес ушел. Зато следы примечали не раз.

Нидаду с Книвой Ибба через свой лес без помех пропустил, хотя дважды, среди буреломов, взгляд вутьи ощущался. Понял, видать, Ибба, зачем во владения его вторглись. Радовался небось, что кровь прольется.

Нидада все правильно рассчитал. К озеру вышли в срок, затаились. Что-что, а затаиться они умели. Охотники как-никак, дело привычное. И на время Книве даже казаться стало, что и впрямь дело привычное: что рысь на рогатину взять, что квемана дикого…

Квеманы появились, когда уж смеркаться стало.

Книва, завидев их, даже дышать перестал. За свои четырнадцать зим он прежде лишь одного живого квемана видел. Его охотники в лесу поймали, недалеко от села. Вынюхивал, должно быть. Тот квеман от рассвета до рассвета перед ликами богов смерть принимал.

Книва тогда мал еще был, сидел на плече у своего отца Фретилы и смотрел, как умирал квеман. Долго умирал и кричал громко. В тот год засуха началась, если бы не жертва, зерно бы в полях сгорело. Но Тивас-бог принял квемана и дал дождь.

«Это оттого, – назидательно сказал потом Фретила, – что квеман был правильный».

– Правильный квеман, – пробормотал, сам того не замечая, Книва.

– Тихо ты! – яростно прошипел Нидада и толкнул Книву локтем.

Мошкары в прибрежных зарослях, где хоронились Книва с Нидадой, оказалось видимо-невидимо. А как стемнело, так и вовсе невмоготу стало.

Не любят квеманы света дня. Оттого и веселятся всегда по ночам, когда злые духи по миру бродят. В селе говорят: квеманы со злыми духами заодно и под них рядятся. Когда в бой идут, черные одежды на себя надевают. У них и щиты черные, и лица они сажей вымазывают.

Однако нынче квеманы в белые одежды обрядились. И без оружия были. Шли не таясь. Знали: на своих землях. Духи ночные пронзительными голосами в чаще кричали – квеманов приветствовали.

Книва даже про мошкару забыл. Сидел, потел, тискал древко рогатины. Страшно! Кажется: весь лес квеманами полон, вот сейчас раздвинутся кусты и встанут вокруг квеманы тесной толпой. И такая слабость навалилась вдруг на Книву, что возникни рядом квеманы – он дался бы им без всякого сопротивления.

Рядом судорожно вздохнул Нидада. Как всхлипнул.

«Небось тоже перетрусил», – подумал Книва, и от этой мысли ему сразу стало легче.

И злость пришла: на дурака Нидаду и на себя, что этого дурака послушался. А со злостью пришла ярость – холодная, как ключевая вода. Пришла – и вымыла все лишнее: мысли дурные, страхи. Тени перестали казаться личинами злых духов, а все звуки обрели правильный смысл, понятный охотнику. Книва даже усмехнулся, когда вспомнил свой недавний страх, будто окружили их квеманы. Он потянул носом воздух: медленно, принюхиваясь, как Фретила, отец, учил. Точно. Не было рядом квеманов. Далеко они были, не ближе полета стрелы. Огни жгли: от костров сырым дымом несло. Один только Нидада рядом сидел, пыхтел и потел. Трусил.

Хотел ему Книва обидное что-нибудь сказать, но передумал.

Дымом еще гуще потянуло. Книва слух напряг: что там квеманы затевают?

А они вдруг заголосили, завизжали на разные голоса, затопотали. Книва над кустарником осторожно приподнялся: интересно же. Нидада, снизу, зашипел злобно, но Книва только отмахнулся.

Ничего особенного он не разглядел, понял только, что квеманы от костров к озеру двинулись.

Над озером висел туман. Берега тонули в белесой мгле. Сквозь мглу мутно светили костры.

Внезапно кто-то жалобно закричал. Затем все стихло. И услышал Книва тонкий девичий плач. Звук по воде хорошо идет. Казалось, совсем рядом девочка плачет. Затем резкий голос раздался. Мужской. И глухой хрусткий удар. А затем – плеск. И сразу все вместе завопили квеманы. Заухали, завизжали, зарычали по-звериному.

Книве сразу ясно стало, что произошло. Принесли квеманы жертву озерному божеству. Рабыню или девку из своих. В селе говорят: они так всегда делают. А потом блуду предаются. Это они, нелюди, так солнцеворот празднуют. Не то что настоящие люди: днем ярким, с плясками да потехами воинскими.

Порадовав озерное божество, квеманы снова к кострам побрели. Чуть погодя оттуда потянуло жаревом. Книва даже слюну сглотнул: проголодался.

Отложил рогатину, полез в сумку, достал кусок вяленой зайчатины, оторвал зубами кусок, спросил Нидаду:

– Хочешь?

– Не-ет…

Трусил Нидада. Может, правильно решил Ахвизра оставить Нидаду при земле. Какой из Нидады воин выйдет? Смех, а не воин.

От этой мысли Книва почувствовал гордость, а к трусливому Нидаде снисхождение.

– Ты чего трясешься? Далеко квеманы, не слышишь, что ли? – процедил он.

– Квеманы далеко… – протянул Нидада. – Я не о том.

– А о чем? – удивился Книва.

Нидада мотнул головой в сторону озера.

Вот дурачок! Это он, оказывается, из-за озерного духа трусливым по́том исходит.

– Ему ж только что девку кинули! – усмехнулся Книва.

– А верно! – Нидада сразу повеселел.

Квеманы у костров тоже веселились. Книва с Нидадой терпеливо ждали. От озера, принявшего жертву, тянуло сыростью. И еще иным чем-то – нехорошим. Будто из тумана над водой глядел кто-то.

Может, и впрямь озерное божество? Книву снова пробрал озноб. А у костров, слышно, веселье разгоралось. Доносилось нестройное пение, женские крики и взвизги. Из леса диким квеманам дикие духи вторили. Кричали, подражая голосам ночных птиц.

Книва ощутил, как в нем опять страх просыпается.

«Нет, – подумал он. – Так нельзя сидеть. Надо дело делать».

Он хлопнул Нидаду по спине:

– Пошли!

– Куда? – нервно дернулся Нидада.

– Туда, к этим. Забыл, за чем пришли? Комаров, что ли, кормить?

И первым полез из зарослей.

На полпути к квеманским кострам Книва остановился: вспомнил, что рогатину забыл. Вернуться?

В спину толкнулся Нидада. Тоже остановился, прошептал испуганно:

– Ты чего?

– Замри, – шепнул Книва. – Слушай.

И точно угадал: впереди хруст валежника послышался. Кто-то между елками бежал. Бежал-бежал – и вдруг остановился. Затаился. Слышалось только, как дышит часто-часто.

Книва мотнул головой, указывая в сторону спрятавшегося, показал Нидаде: будь начеку, сам медленно из чехла нож потянул и мягким шажком вперед двинулся. Таким сильным, легким и опасным чувствовал себя в этот миг Книва…

Здоровенный квеман выскочил из туманной мглы прямо на него. Огромный, как медведь. Как медведь растопырился, заревел – зубы блеснули в пасти – и Книву сверху руками облапил.

Книва даже удивиться не успел. Нож у него в руке сам собой повернулся плоской стороной к земле и квеману меж ребер вошел. Мягко так, легко, словно в теплый мед.

Квеман, наверное, тоже удивиться не успел. Булькнул тихонько – и умер. Только что он стискивал Книву с медвежьей силой и вдруг сразу ослабел, на ноже повис, едва из руки не вырвал. Книва руку наклонил, квеман мертвый с клинка сполз и на землю повалился…

И тут из-за дерева на Книву что-то белое бросилось. Книва опять ничего сообразить не успел, отмахнулся ножом, почувствовал, что попал, не клинком – рукоятью, но крепко. Враг, тот квеман, что за елками таился, назад отлетел и тоже упал.

А Нидада как стоял с рогатиной позади Книвы – так и замер. И рот приоткрыл.

Книва ко второму квеману подошел, присел рядом. Это баба оказалась. Раскинулась на спине, титьки кверху, ноги – врозь. Здоровущая. У, нелюдь!

Книва морду ее потрогал: липко, кровь. По лбу он ей рукоятью попал.

Тут рядом Нидада образовался, тоже на корточки присел.

Книва подумал: надо бы бабу квеманскую добить, но как-то… не хотелось.

«Пускай Нидада ее дорежет», – решил он, обтер ладонь о штаны и встал.

– Добей ее и жди тут, – сказал он.

– А ты куда? – спросил Нидада испуганно.

– Надо, – отрезал Книва.

И побежал за забытой рогатиной. Он особо не таился. Лес был полон разных звуков: визга, воплей, хихиканья. Веселились квеманы. Не чуяли, что среди них страшные убийцы дела геройские творят. Бежал Книва и великим воином себя чуял. Бесстрашным и могучим. Казалось: захочет он – и всех квеманов, глупых и беспечных, в одиночку перебьет.

Рогатина оказалась на месте. Книва подхватил ее и помчался обратно. На полпути ему квеман дорогу перебежал. Книва уже руку занес для удара, но квеман его и не заметил. Проломился сквозь кусты, как безумный лось, и дальше потопотал. Но у Книвы боевой задор как-то сразу угас.

Убитый квеман лежал на прежнем месте. И подбитая квеманка тоже. Только вот Нидада…

– Ты что надумал, сорочий сын? – прошипел в ярости Книва.

Нидада, паршивец, уже портки спустил, уд встопорщил кверху.

– Воину добытую бабу пользовать – молодецкое дело! – заявил Нидада и на колени опустился, примериваясь, как поудобнее взобраться на квеманку.

– Какая это баба! – зашипел от ярости Книва. – Это ж нелюдь! Знаешь, кто от человека и нелюди родится? Болотный дух!

– Ниче… – пробормотал Нидада, – не родится. Мы ж ее – того.

Ухватил квеманку за титьки…

И тут квеманка открыла зенки.

Нидада аж подпрыгнул.

А квеманка вроде как и не испугалась. Зубами блеснула: оскалилась зазывно.

Нидада, сразу видно, обрадовался. Снова ее за титьки ухватил…

И тут она, извернувшись, горсть трухи с земли подхватила и прямо в глаза Нидаде кинула.

Нидада взвизгнул совсем по-бабьи, с квеманки свалился. Она тут же на ноги подхватилась, заорала истошно… И осеклась, когда Книва рогатину ей точно в горло вогнал.

А Нидада на карачках по земле ползал, глаза тер и скулил.

– Заткнись! – Книва пнул его в бок. – Портки надень!

«Спешить нужно», – подумал Книва.

Подошел к убитому квеману, перехватил рогатину поудобнее. Для такого дела, конечно, топор сподручнее, но топора ведь нет. Недодумали они насчет топоров.

Наступив квеману на голову, Книва примерился и несколькими мощными ударами перерубил мертвецу хребет.

Потом ножом мягкое дорезал. На шее у квемана амулет был. Его Книва подальше в кусты забросил. Лучше бы унести да сжечь, но человеку амулет от квемана с собой носить опасно. От него вред приключиться может.

Голову квеманскую Книва в сумку спрятал.

Пока Книва делом занимался, Нидада успел порты натянуть и теперь ножом пытался квеманке голову откромсать. Пыхтел, весь в крови перепачкался, но кость крепкая, не поддавалась.

В воздухе смрад стоял. От крови и от мочи с калом, что из убитых изверглись. К запаху этому Книва был привычен, но ежели учует его кто из квеманов – сразу поймет, в чем дело.

– Брось ее, – велел он Нидаде. – Уходить надо.

– Еще чего! – прокряхтел тот, двумя руками нажимая на нож. – Мне… тоже… трофей нужен!

Наконец Нидада кое-как откромсал голову квеманки, ухватил за волосы, осклабился. Доволен!

– Вот теперь уходим! – заявил он.

И оба припустили прочь вдоль длинного озерного берега.

Когда квеманские голоса растаяли вдали и даже запах дыма больше не ощущался, приятели сделали передышку. Кровь с себя смыли, напились, головы добытые в воде ополоснули. Но медлить не стали. Надо было подальше уйти, пока квеманы своих убитых не обнаружили.

Теперь они через лес побежали. Лес же духами кишел: кричали они, угрожали, жаловались…

Книва с Нидадой сами не заметили, как с шага на бег перешли.

Владения Иббы миновали на рассвете. С другой стороны обошли, держась подальше. И снова бежали – пока сил хватило. Потом место приметили, где спрятаться можно. Лежали там, отдыхали. Обоим чудились голоса. Все казалось, что квеманы гонятся: вон топочут, перекликаются. А прислушаешься – нет никого. Лишь кровь стучит в ушах.

Солнце высоко уже стояло, светило сквозь кроны, когда Книва с Нидадой снова пустились в путь. Бежать было тяжело – парило в лесу, пот ел глаза, в голове будто молот бил. Но это уже своя земля была, не квеманская, не чужая.

Неподалеку от села еще озерцо было. Туда и свернули.

От деревьев уже протянулись тени – к закату дело.

У озерца остановились ненадолго. Сполоснулись, головы добытые омыли. От вида своей добычи Нидада совсем повеселел. Озоруя, стал играть головой квеманки.

И неожиданно Книве будто с другой стороны Нидада явился. На прыщавом лице глаза горят нехорошим блеском. На подбородке остром бороденка жидкая пробивается в три волоска, рот смехом распялен. Скалится, голову квеманки – которую, кстати, Книва убил – с руки на руку перебрасывает.

– Чего уставился? – вдруг спросил Нидада.

– Вижу, каким ты станешь, – мрачно объявил Книва.

– Воином! Великим воином! – Нидада запрокинул лицо вверх и закружился на месте.

Книва резко отвернулся. Взгляд упал на другую голову, лежащую в траве. Книву вдруг вырвало желчью – не ел два дня. А Нидада, глядя на него, зашелся от хохота.

До села уже рукой подать было, когда ветер задул. Книва с Нидадой сперва не обращали на это внимания, Это даже приятно было – ветер нес прохладу разгоряченным лицам. Они уже не бежали, на своей земле все-таки, а брели спотыкаясь, лишь время от времени по привычке переходя на подобие бега.

А ветер все усиливался. Теперь он налетал порывами. Ветер дул сбоку. И оттуда же по небу наползали, громоздясь, темно-серые горы туч. Донесся тяжелый раскат грома.

– Гроза идет, – пробормотал Нидада.

Книве уже тогда показалось, что неспроста все это.

Гроза застигла их в поле, что тянется от реки в сторону квеманских земель. Дождь то падал сплошной стеной, то вдруг бил в лицо колючими струями. Небо раскалывалось от молний, которые Доннар, ярясь, бросал на мир.

И они опять бежали. Бежали из последних сил.

Поверхность реки вздувалась пузырями. Книва с Нидадой добежали до брода, потом никак не могли выбраться на берег. Ноги скользили. Несколько раз они съезжали с глинистого откоса, пока наконец сумели выбраться наверх. Книва даже испугался, что унесет река. Время запретное, а они даже подарка водному богу не сделали… Однако ничего, выбрались.

В селе разделились. Нидада – в хибарку свою, Книва – домой. Добежал, ввалился в дом мокрый, весь перемазанный в глине.

– Ай! – вскрикнула Рагнасвинта, сестра Книвина. Остальные тоже уставились.

– Где был? – сердито спросил Фретила.

Книва без сил упал на чурбан перед очагом. Квеманскую голову за волосы вверх воздел, ухмыльнулся во весь рот…

Глава третья
Книва. Нечистые

К ночи буря усилилась. Книва с Нидадой жались к огню, вслушиваясь в раскаты грома, то и дел оглядываясь на шкуру, прикрывавшую вход. Подбитый глаз Книвы заплыл, превратился в щелочку. И спина болела. Там, где приложился березовый сук.

Фретила, отец, как только квеманскую голову увидел, аж с лавки подскочил. И сразу – кулачищем Книве в морду. А потом за волосы хвать – и выкинул из дома прочь, во двор. И сам следом выскочил, сук прихватив. И суком этим так Книву отходил… А-а! Разве в этом дело!

В том дело, что Книва нечист. И Нидада нечист. И, хуже того, через них нечисть в село прийти может. Потому если ныне в селе случится что недоброе, то Книву с Нидадой убьют.

Вот тебе и подвиг. Эх, было б на Книве с Нидадой воинское посвящение, тогда и впрямь был бы подвиг. Тогда бы им почет оказали. Как героям. Воинское посвящение нечисть отваживает. А коли нет его…

Как они раньше об этом не подумали?!

О том, как и кого убили, Книва признался не сразу, а лишь у Хундилы-старейшины на подворье. Его туда отец Фретила с братом Сигисбарном приволокли. И Нидаду туда притащили.

И били там Книву с Нидадой нещадно. Только буря не стихала.

И сказал Хундила, что теперь вся нечисть, что на квеманском озере собиралась, в село придет. Потому что Книва с Нидадой ей путь показали.

Отныне они не могут входить в дома. Не могут ходить там, где люди ходят. Отныне они могут лишь сидеть в доме у Нидады. И дом этот отныне тоже нечист.

Если этой ночью нечисть заберет их жизни, дом сожгут. И новый строить на этом месте не станут. Так Хундила сказал.

Квеманские головы тоже здесь.

Книва боялся смотреть в их сторону.

А души квеманов снаружи теснятся. Их крики даже сквозь шум ветра слыхать. Громко кричат мертвые квеманы, отомстить жаждут.

Книва с Нидадой тоже уже почти мертвые. Нет у них больше рода. А без рода человек – что отрезанная рука. Гниет, и черви ее едят. А люди смотрят с омерзением. Отныне Книва с Нидадой тоже отрезаны.

Если примет род нечистого человека, то сам станет нечист и сгинет. Оттого род Фретилы отверг того, кого люди Книвой звали.

Ахвизра-дружинник, брат Нидады, еще ничего не знает. Но его род тоже Нидаду отвергнет. Ахвизра и отвергнет. И тем свой род почти что убьет. Оттого что весь род Нидадин – сам Нидада да Ахвизра. Но Ахвизра это сделает, а как иначе?

Книва знает: об этом сейчас думает Нидада, вжимая голову в плечи. О том, что Ахвизра сделает. И боится. А чего бояться? Может, и до утра не доживет Нидада.

Хундила-старейшина хотел вообще их изгнать из села. Травстила-кузнец вступился. Сказал: заприте пока нечистых в хижине у Нидады. Если ночью пожрет их нечисть, то, глядишь, и отступится от села. Травстилу в селе слушают. Травстила тайное ведает, с Овидой-жрецом дружбу водит. Кузнец потому что.

Пинками и палками Книву погнали сюда. И Нидаду тоже.

А попозже внутрь еще старый горшок кинули. С углями. Угли те Травстила из кузницы принес. Нечисть огня из кузницы жуть как боится.

Травстила хотел помочь. Он всем в селе помогает.

– Дрова догорают, – пробормотал Книва. – Огонь гаснет.

– Дрова снаружи, – отозвался Нидада. – Я туда не пойду.

– Я тоже… – Книва вздохнул. – А ведь мы и озеро осквернили, и реку, – сказал он. – Когда на пути обратном нечистыми в нее вошли. И подношения не дали.

– Так ведь не было у нас ничего, – еле слышно прошептал Нидада. – Слышь, давай сбежим поутру.

Книва не ответил. Не дадут им сбежать. Дурак Нидада, неужели не понимает? И он, Книва, дурак, что с Нидадой связался.

Они сидели и смотрели, как угасал огонь. Тьма надвигалась из углов дома, протягиваясь к ним. Снаружи стонали и кричали убитые квеманы. В дом проникнуть хотели.

Вдруг страшный скрипучий крик перекрыл звуки бури. Голод в нем слышался и нечеловеческая ярость.

Нидада заскулил от ужаса.

Глава четвертая
Книва. Чужие боги

Утро настало, а Книва с Нидадой все еще были живы. Изнемогали от нечистоты. Мечтали о смерти. Всю ночь, желая отомстить, неистовствовали снаружи злобные квеманские духи. И бессчетное количество раз казалось Книве и Нидаде: все. Сейчас ворвутся и пожрут. Но – обошлось. Может, угли из кузницы помогли?

С рассветом гроза ушла. Только ветер налетал порывами.

Убогая у Нидады хижина, кособокая. Ночью от ярости квеманских духов крыша прохудилась, сорвало солому. Всю ночь в дыру дождь лил. А с рассветом стал виден лоскут неба. По небу быстро неслись рваные облака.

– Уходить надо, – выдавил Нидада.

– Куда? – разъярился Книва. – Куда?!

Нидада пробормотал себе под нос что-то неразборчивое. Книва со злобой покосился на него. Великим воином он будет! Дерьмо свинячье!

Снаружи послышались голоса, шаги. Ветхая шкура, прикрывающая вход в хижину, отдернулась.

Хундила-старейшина.

Глянул молча, внутрь заходить не стал. Лишь пальцем поманил.

Книва встал и вышел. Нидада – за ним.

Снаружи собралось, почитай, все село. Пришли узнать, живы они с Нидадой или нет.

Книва с равнодушной тоской обвел взглядом лица односельчан. Ничего хорошего на них не прочел. Угрюмыми они были, эти лица. А у мужчин в руках топоры да рогатины.

Книва отвернулся. Лучше уж вдаль смотреть.

Старейшина заговорил. Мрачно ронял тяжелые слова.

Квеманские духи нашли путь сюда. Оттого нашли, что два щенка их сюда привели. Теперь нипочем сами не уйдут квеманские духи. Мстить будут. После бури ночной на поля смотреть больно. Сколько зерна силой не нальется. Вот и дерево, что возле богатырской избы росло, теперь повалено.

Вчера как думали? Думали – изгнать. А ныне все иначе повернулось.

Ночью-то вас никто ведь не видел. Все по домам сидели. А снаружи нечисть бесилась. И кто знает, может, уже и вселилась в вас нечисть. Кто поручится за вас? Никто не поручится…

В этот миг Нидада вдруг прочь рванулся с места. На пути у него Вутерих стоял. Нидада его оттолкнул. Откуда только силы взялись.

Но не ушел. Не дали. Древко рогатины сунули в ноги. Нидада растянулся на земле. Попытался вскочить, но тут уж на него все навалились.

К Книве тоже подскочили, хоть Книва никуда не убегал. Вутерих и его брат Герменгельд. Схватили за руки, выкрутили за спину.

Книва поймал взгляд отца. Стоял Фретила, супя густые брови. И ус крутил мрачно.

К Книве подтащили Нидаду. Тот исступленно рычал, пытался вывернуться.

– К жрецам надо посылать, – сказал Травстила-кузнец. – А этих связать пока.

– Убить их – и всех дел! – крикнул рябой Хиларих. – Пока не поздно.

– Пусть Овида-жрец это дело решает, – повторил Травстила. – Его это дело.

– Тебе хорошо рассуждать! – выкрикнул Хиларих. – Ты кузнец, с огнем водишься, тебя нечисть боится!

– Ну так запри их в избе да сожги, – проворчал Травстила.

Кузнец добрый человек. Через огонь может прийти очищение. Книва с благодарностью и надеждой уставился на него, выворачивая шею.

Хундила-старейшина покачал головой:

– Они нечисть в село привадили. Им и отваживать. За рекой на болотце надо. Там место все равно плохое. А за ними, глядишь, и нечисть уйдет из села. Вместе с их кровью в топь уйдет.

Книва снова отвернулся. Смотрел в сторону. От стремительно летящих облаков по земле неслись тени. Ветер гнал по улице сорванную ночью мокрую листву…

Внутри – нечистота. Она разрастается, превращая тебя в квеманского духа…

…Страшно искаженная рожа бесноватого Нидады, хрипящего, зубами лязгающего… Перемазанные засохшей глиной квеманские головы сзади в хижине…

Книва поднял глаза к небу, к солнцу, ища помощи…

И небо ответило. Зарычало небо. Гром в нем родился. И не гроза это была – иное. Странный это был гром, бесконечно долгий. Гром бродил в небе, то затихая, то вновь становясь громче.

А потом Книва увидел… И закричал. И все увидели…

…Из рваных клочьев мчащихся облаков вырвалось нечто и понеслось на село. Ветер оседлав, неслось нечто, чему нет названия в человеческом языке. Под парусами оно неслось. Цвета снега и огня были паруса. Снега и крови. Нечто неслось от леса. От людского леса, не квеманского. От того леса, где у деревьев, старым Гундиухом помеченных, душу взяли – для погребального костра Гундиуха. Стало быть, вымолил Гундиух у богов прощение для села!..

Показалось Книве – сокрушит нечто дом Фретилы, его отца. Но не сокрушило – помиловало, высоко прошло. Стало быть, не перешла нечисть на род Фретилы. Чист род перед богами. Над богатырской избой прошло, низко, но нет, и богатырскую избу не сокрушило, лишь солому на крыше вздыбило. Над селом пронеслось, через реку, к болотцу. И там пало.

Стало быть, прав старый Хундила. А боги его слова яснее ясного подтвердили. В болотную топь должна уйти нечистая кровь. А с ней и нечисть квеманская из села уйдет.

И выл, надрывая душу, злой квеманский дух в бесноватом Нидаде.

* * *

Посланец богов прямо в топь угодил. Весь в болото ушел, только шлем остроконечный наверху остался. Со шпилем длинным. А вокруг по болотным кочкам паруса простерлись.

Цвета снега и огня были паруса. Снега и крови. Красивые.

Мужчины на берегу стояли. Никто не решался к посланцу приблизиться. А ну как встанет он из топи? Ежели даже шлем его боевой – повыше дома, то каков же тогда сам посланец?

Даже отсюда видно было, что лишь недавно вышел шлем из горнила. Вон как жаром небесной кузни попятнан. Книва неотрывно смотрел на дивную громаду. Связанные руки мешали смахнуть со лба мокрые волосы, облепившие лицо. Когда их с Нидадой гнали сюда через брод, два раза в воду упал Книва. Поднимали, ставили на ноги и в спину толкали: иди давай.

Рядом тяжело дышал Нидада. Голова квеманки, Книвой убитой, за волосы к поясу привязана. А квеманова голова – к поясу Книвы. Нидада тоже на диво уставился. Что-то шептал себе под нос. Только не разобрать было что. И скалился радостно.

Квеманские духи нечистые завладели Нидадой. Только недавно выл, извивался, всех заесть хотел. А теперь радуется.

– Гляди-ка, оно в топь-то уходит, – пробормотал Вутерих. – Стало быть, и этих надо туда же – в топь.

Но Хундила Вутериха осадил. Если не так сделаешь, разгневаются боги. Сперва понять нужно, чего они хотят.

А старый Ханала сказал: неспроста все это. Испытывают они нас. Не стали бы ни с того ни с сего воина посылать. Могли бы на топь показать и иным путем. Молнией или как-нибудь иначе.

А Нидада, ужом извернувшись, в лицо Ханале заглянул угодливо. И засмеялся вдруг, головой в сторону дара мотнув. Рябой Хиларих его древком копья ткнул. Нидада замолчал. Понурился.

И снова воцарилось молчание. Лишь комары надсадно звенели. Стояли сельчане, переминались с ноги на ногу, пытаясь постичь загадку богов.

– Боги любят людей испытывать, – пробормотал Ханала.

Ханалу сюда через реку на руках перенесли. Совсем стал слаб. Сам уже не смог бы брод одолеть.

Тут в Вутерихе смелость взыграла. И пошел он, по грязи хлюпая, прямо к гигантскому шлему. На дивный ало-снежный парус ступил, запятнал его грязью, копье поднял и – хорошо хоть, сообразил! – не жалом, а древком в опаленный шлем ткнул.

И вспыхнул на шлеме глаз лютый! И закричал утопший воин-великан истошным голосом, надрывно, как чайка кричит… Как кричала бы чайка, будь у нее крылья в полнеба.

Высоко, по-заячьи подпрыгнул Вутерих и в грязь шлепнулся. И на карачках, потеряв копье, прочь засеменил. Так, на карачках, до самого села и семенил бы, но Травстила его за пояс поймал, придержал.

Смешно это было, но никто не смеялся. От крика неистового у Книвы все внутри переворачивалось. А тут еще страшный глаз светом плевался: то синим, то алым.

И ждал Книва: вот-вот разверзнется топь – и встанет из нее страшный посланец: головой под самые облака. И так страшно было, что уже почти жалел Книва, что не пожрали его квеманские духи, как пожрали они хихикающего Нидаду. И глядел Книва на опаленный великаний шлем, и видел, что он весь какими-то шишками и наростами усеян. А на боку – таинственные руны. И трепетал Книва. И все трепетали…

– Это вместилище, – вдруг сказал Травстила-кузнец.

Все повернулись к нему.

– Ну да, не шлем это, а вместилище, – уверенно повторил Травстила. – Вон там, крышкой запечатано.

– А ведь точно, – растерянно протянул Вутерих, с четверенек поднимаясь. А бесноватый Нидада задышал часто.

Тут Вутерих, путаясь в словах – не умелец он был словеса вязать, – говорить стал:

– У боранов, племени лукавого и разбойного, – тех, что за герулами на полдень живут, – у них зерно от мышей и прочей потравы хранят в огромных горшках. И крышками закрывают. А когда потребность в зерне возникает, то открывают крышку и берут зерна из горшка, сколько надо. Так вот, видом те горшки с дивом божьим сходны. Точно вам говорю, – бормотал Вутерих, от волнения бородку в кулаке комкая.

– Чушь! – отмахнулся от Вутериха Хундила и перевел взгляд с вместилища на Книву с Нидадой.

– Точно, – поддержал Хундилу Герменгельд, брат Вутериха. – Не боранский это горшок.

Возразить на это было нечего. И вправду, не могли бораны такое диво сотворить и сюда, в топь, швырнуть. Вот если бы они ограбили или убили кого, тогда да, это на них похоже.

– И не квеманы это, – встрял рябой Хиларих. – Слишком злокозненны квеманы, чтобы что-то путное сотворить.

– Ты богов-то побойся! – рявкнул на него Герменгельд. – Башкой думай! Дар богов перед тобой, а ты, дурак, о квеманах толкуешь.

– Вместилище не вместилище, – решил наконец Хундила, – а все равно оно в топь уходит. Стало быть, надо так. И этих двоих – тоже в топь.

– Не спеши, старейшина, – нахмурился Травстила-кузнец. – Не один в селе живешь.

Хундила аж побагровел. Хоть и кузнец Травстила, но нехорошо Хундиле так… Неуважительно.

Тут опять Ханала голос подал. До этого стоял молча, опираясь на палку. Подслеповато щурился, рассматривая дар богов.

Теперь все лица к Ханале разом повернулись. Мудр Ханала. Так мудр, что в мире мало кто с ним в мудрости может сравниться. Все повидал Ханала, что только можно повидать. И если говорит Ханала, то только дельное.

Но ничего не успел сказать премудрый Ханала.

От дара богов вдруг звук донесся. И…

Как всегда, прав оказался кузнец Травстила!

В самом деле – вместилище.

Крышка с рунами, которой вместилище было запечатано, вдруг откинулась. Затаив дыхание, все смотрели в черный проем.

Книва тоже смотрел. Сердце бешено колотилось.

Из черного проема вдруг вылетел какой-то светлый увесистый тюк и упал на красную часть паруса. Следом еще один тюк, побольше, на белую часть упал.

Книва облизал пересохшие губы.

– Дары, – прошептал кто-то сзади.

– Тихо! – цыкнул Хундила.

В круглом проеме показался лик. Божество! Боги сами пришли!!!

Божество выпросталось из люка и тяжело спрыгнуло на землю. Что-то проговорило. Следом показалось второе. Также выбралось наружу.

Они стояли возле вместилища и смотрели на сельчан. Не больно велики оказались боги, Книва и то повыше ростом…

И тут Книва ощутил, как все оборвалось внутри.

Это были чужие боги!

– Блатф! – вскрикнуло хрипло второе божество.

И замерло в ожидании. Выговор у божества – чужой. Но слово понятное. Кровь.

– Мстить пришли! – не произнес – выдохнул Вутерих. – Квеманские боги.

– Заткнись, – отрывисто приказал Хундила. Сорвал с пояса Нидады голову, дал Вутериху: – Верни им!

Вутерих поглядел на голову, что щерилась провалом рта, размахнулся и бросил ее божеству, не решаясь приблизиться.

Голова упала рядом с божеством. То замерло, всматриваясь. Может, узнало кого из своих? О чем-то заговорило с другим божеством.

Видно было, что чужие боги недовольны. Вон как гавкают друг на друга.

Одно из божеств направилось к выброшенному тюку. Подняло его, озираясь окрест. Другое тем временем скрылось во вместилище.

– Гляди, гляди, снова вылезает! – пробормотал рябой Хиларих.

Нидаду опять колотить начало. Надсадно хрипя, он извивался на земле, пытаясь освободить связанные за спиной руки.

Второе божество приблизилось к первому. Подало ему что-то.

Отсюда было плохо видно, что творили на болоте чужие божества. Из-за камыша. Склонились над чем-то. Вот одно выпрямилось, ногой голову брошенную подвинуло.

И вдруг там, где колдовали чужие божества, вспыхнуло пламя. Необычное это было пламя, не такое, какое в очагах горит. Яркое, как солнце.

Жирным дымом потянуло с болота. Будто с погребального костра.

И яснее ясного стали намерения чужих богов.

Вот тогда и завыл-закричал Нидада. Звериным был этот вопль. Люди так не кричат. То квеманский болотный дух, который в него вошел, свободу потребовал.

Хундила-старейшина посмотрел вопросительно на Ханалу. Тот помедлил было, потом кивнул.

– Давай. – Хундила показал Вутериху глазами на бьющегося в корчах Нидаду.

Вутерих нахмурился. Подошел к Нидаде. Схватил его за волосы. Извернувшись, Нидада сумел ударить его связанными ногами в бок. Вутерих ойкнул.

– Помогите ему, – велел Хундила.

К Нидаде кинулся было Сигисбарн, однако ветхий Ханала с неожиданной ловкостью преградил ему путь.

– Не ты, – сказал. – Он. – И палкой показал на Герменгельда.

Дюжий Герменгельд подошел к воющему Нидаде, ухватил сзади под мышки. Вутерих, все еще морщась от боли, поймал за ноги. Вдвоем они оттащили Нидаду туда, где начиналось топкое место.

Чужие боги смотрели на них.

Книва смотрел на богов. Его охватило какое-то странное безразличие. Только сейчас он осознал, что боги безбороды.

Чудно́.

Он перевел взгляд на Нидаду в могучих лапищах Герменгельда. Вот Вутерих подходит и запрокидывает Нидаде голову. Нож в руке. Короткое движение…

Вой Нидады оборвался. Герменгельд быстро наклонился вперед, чтобы хлещущая из перерезанного горла кровь ушла в топь.

Чтобы квеманский болотный дух вышел на свободу и к себе ушел. Чужие боги могут быть довольны.

Тело Нидады дернулось несколько раз и обмякло. Герменгельд медленно опустил его лицом в топь.

Книва вдруг ощутил мимолетное презрение к этим людям. Неужели они не понимают, что богам из-за камыша и не разглядеть все как следует?

Но это было не важно. Главное, сейчас он, Книва, избавится от нечистоты внутри.

Перед глазами вдруг мелькнуло на миг лицо Нидады там, возле лесного озерца. «Я стану великим воином!»

Не станешь, Нидада!

Чужие боги на болоте переговаривались резкими голосами. Чувствовалось, были недовольны.

«А с чего им быть довольными? – подумал Книва. – Они же ничего не видели из-за камышей».

Герменгельд с Вутерихом вернулись. Рывком вздернули Книву на ноги. Тот не сопротивлялся.

– Стойте! – В голосе Хундилы слышалось беспокойство, даже не беспокойство – страх. – Поближе к ним подойдите, – велел старейшина. – Пусть они видят.

Книва даже равнодушно-отстраненно удивился. В первый раз в жизни он слышал в голосе старейшины страх.

Герменгельд и Вутерих подхватили Книву, как только что – Нидаду, и поволокли к чужим богам. Герменгельд поскользнулся, взмахнул рукой, в которой нож держал, – капелька Нидадовой крови упала на щеку Книвы.

У края паруса остановились. Не решался Вутерих снова на парус ступить. До сих пор еще дрожал от страха пережитого. Но Книву держал крепко.

Чужие боги смотрели на него с отвращением. Особенно один – тот, что помоложе.

Стояли Герменгельд с Вутерихом – и Книва между ними – и не могли решиться. Ступить на парус? Или нет?

Книва тоже не знал, как быть. И радовался, что не ему решать. Ему – только горло под нож подставить. Очиститься.

Боги не двигались с места.

Какие они чужие! Теперь, с близкого расстояния, Книва мог хорошо их рассмотреть.

На богах были странные одежды. Очень красивые. Сверкающие. И рунами исчерченные. Ни разу Книве не доводилось видеть чего-либо похожего.

В руках у богов были невиданные мечи. Короткие и будто обломленные на концах.

Тут младший из богов, лицом гладкий, точно ребенок, сделал рукой жест: словно позвал. И потянулся вперед Книва. И потянул за собой Герменгельда с Вутерихом. И вступили они, все трое, – на парус. И боги это видели.

Шаг, другой, третий – по парусам цвета снега и огня. Снега и крови. Шли, оставляя грязные следы.

Но богов это, похоже, не волновало.

Меч в руке молодого бога шевельнулся. Пальцы сжались на рукояти. Теперь Книва смотрел лишь на эти пальцы. На пальцы чужого бога с побелевшими костяшками. Он чувствовал, как исходит яростью бог. Неужели сам желает Книву очистить?

Здесь, возле чужих богов, воздух был пропитан чужими запахами. Пахло окалиной от вместилища. Пахло и от богов – странно и дивно. А еще – воняло паленым мясом. Теперь Книва видел – боги сожгли голову квеманки. И еще что-то сожгли.

Звуки чужого языка ударили по ушам. Книва непроизвольно втянул голову в плечи. С ним заговорил старший бог. Этот бог был крупнее молодого, шире. Чувствовалась в нем невероятная мощь. И он, бог, не спеша двинулся к Книве.

Невероятным усилием Книва заставил себя посмотреть в лицо чужого бога. У бога были серые глаза с прищуром. Чужой бог смотрел на Книву и насмешливо улыбался. Не гневался.

Но тут бог что-то сердито рявкнул Герменгельду, показал на нож окровавленный, на Книву…

И Герменгельд решил: велит ему бог кровь из Книвы выпустить. Ума у Герменгельда меньше, чем силы. Забыл, что кровь Книвы в болото должна пролиться, а не на парус дивный…

И тут явил свою силу старший бог. Перехватил левой рукой Герменгельдову руку и сжал так, что вскрикнул Герменгельд и нож выронил, Книву выпустил и на колени упал. А молодой бог, раскачиваясь, словно танцуя, надвинулся на Вутериха. И икнул от страха Вутерих, тоже выпустил Книву и попятился быстро-быстро, а за краем паруса споткнулся и в грязь упал. Но подскочил тут же и побежал прочь, расплескивая грязь. И Герменгельд тоже побежал, придерживая левой рукой правую, ту, которой бог коснулся.

А младший бог меч поднял. Книва зажмурился и голову запрокинул, горло подставляя…

Но не стал ему кровь выпускать чужой бог, а разрезал путы, и стали руки Книвы свободны. Книва глаза открыл и увидел, что не гневается на него чужой бог, а приязнь источает. Приязнь бога была… она была как ворчание старого Ханалы. Но она была. И под напором этой божественной приязни нечистота, что сидела в Книве, вдруг съежилась и вышла вон. И не стало ее. Бог избавил Книву от нечистоты.

Вне себя от радости Книва запрокинул голову и издал боевой клич. Сорвал с пояса квеманскую голову, в небо швырнул. Пусть чужие боги потешатся, глядя на квеманскую голову, кувыркающуюся в небе.

Старший бог равнодушно проводил взглядом голову.

И понял Книва, что не квеманские это боги. Не было им дела до квеманской головы.

Старший сероглазый бог что-то сказал второму, оскалился, сильно хлопнул Книву по плечу.

Книву наполнила гордость. Бог коснулся его! Эх, жаль, Нидада не видит.

Теперь Книве было жалко Нидаду.

Молодой бог, который только что дружески ухмылялся Книве, вдруг сделался строг. И старший бог нахмурился.

Стало быть, так надо. Стало быть, должен был Нидада умереть.

Книва кивнул. Воин должен быть сметливым. Иначе не быть ему воином. Убьют.

Глава пятая
Алексей Коршунов. Борт «Союз ТМ-М-4»

– Ну что? На следующем витке? – Перевернутое лицо командира надвинулось сверху.

– Погоди… Вон глянь, там грозовой фронт подходит. – Алексей отодвинулся от иллюминатора, вытер пот.

Господи, жарко-то как! И все жарче становится.

Коршунов поглядел на свои руки, обтянутые серебристой тканью «пингвина»[2], сжал кулаки, разжал. Ладони влажные. Противно. Хотя жара – это семечки. Кабы только жара…

После последней коррекции они окончательно потеряли закрутку. Энергия от солнечных батарей почти не идет. Соответственно, и система охлаждения почти не работает. А чтобы она работала, солнечные батареи должны быть, по возможности, всегда обращенными к Солнцу. Для этого кораблю следует придать вращательный момент. При этом скорость вращения должна быть синхронизирована со скоростью вращения вокруг Земли. Это и называется закруткой…

Алексей поймал себя на том, что бормочет себе под нос. Совсем крыша едет…

– Где, говоришь, фронт твой? – Геннадий придвинулся к иллюминатору.

– Да вон там, – буркнул Алексей.

– Где – «там»?

– Просвет в облачном слое в форме женской фигуры видишь?

– Этот, что ли, к югу? С титьками? – Командир висел вверх ногами, уцепясь за плечо Алексея.

На подполковнике Черепанове – такой же «пингвин». Из ворота торчит толстая борцовская шея, плавно переходящая в затылок. Мощный затылок. Подразумевающий словарь из десяти матерных слов и почти полное отсутствие мозгов в черепной коробке.

Как в анекдоте: «У вашего телохранителя сквозное ранение головы. Пуля вошла в височную кость – вышла из затылочной. Но жить будет, мозг не задет».

Несмотря на рельефную затылочную мускулатуру, мозги у командира есть. Причем, если подходить объективно, – получше, чем у Алексея, хотя Коршунов – тоже не дурак. Кандидат физико-математических наук как-никак.

– Ага. С титьками. От него на север смотри. Видишь?

– Вижу, – проворчал Геннадий и матерно выругался.

– Давай южнее сядем, – предложил Алексей.

– Нет! – Командир был непреклонен. – Садиться будем туда.

Генка, когда решение примет, – хрен его сдвинешь. И это, в общем, правильно. Он – командир. И пилот – тоже он. А Алексей так, сбоку припека, космонавт-исследователь.

– Пока следующего захода дождемся, изжаримся тут, на хрен, – проворчал Коршунов.

– Терпи, казак… шашлыком будешь. – Командир усмехнулся.

Это точно, шашлыком.

Ладно, жара. Жару перетерпеть можно. Благо, запасы кислорода еще позволяют наверху продержаться. Но Солнце, блин!

Здесь Солнце в пике активности. И не далее как несколько часов назад порадовало грандиозной вспышкой, выродив протуберанец. Спросите, что это означает? А то, что хватануть можно гамма-излучение, что называется, полной грудью. А через сутки с небольшим, как пишут в книжках, «земной орбиты достигнут потоки заряженных частиц». Это значит, что там, внизу, в небе заиграют полярные сияния. На радость эскимосам и чукчам. И тут, наверху, тоже будет ужасно весело. Усиление проникающей радиации плюс магнитная буря. Так что сейчас самое время сваливать. Но этот грозовой фронт, черт бы его взял! Вместе с Генкиным упрямством. Уперся командир рогом. Во что бы то ни стало нужно ему в намеченный район садиться.

Алексей глянул в иллюминатор, круглую дырку в боку корабля. Окно в большой мир. Хрен знает какой большой. И хрен знает какой …

Грозовой фронт уходил из поля зрения. Вновь потянулся сплошной облачный слой, под которым – такая же сплошная тайга, переходящая на севере в тундру.

– Леха, как там сканирование? – спросил он, не оборачиваясь. – Ты засек?

– Все по-прежнему.

По всем статьям, виноватыми выходили безвестные халтурщики.

Старт откладывался дважды. Сперва, буквально за несколько дней до пуска, обнаружилась неполадка в электрических цепях. Пришлось снимать носитель со стартового комплекса и возвращать его вместе с кораблем в МИК[3].

Неполадку определили. Исправили. Затем началась бюрократическая возня. Пришло решение, что летит дублирующий экипаж. Потом все снова переиграли, потому что Мишка – Генкин дублер – вроде приболел. Назначили время старта, носитель с кораблем установили на стол, Алексей и Геннадий вылетели на Байконур.

Произвели заправку. Тут выяснилось, что на первой ступени подтравливает один из трубопроводов подачи окислителя. Пришлось сливать топливо, и все повторилось сначала. Они вернулись в Звездный и ждали, ждали, ждали.

Наконец объявили о новом времени пуска. И они снова вылетели на космодром…

Стартуй они в другое время – наверняка все прошло бы нормально. А так вышло – подгадали к моменту. Хотя почему подгадали? Может быть, и на Земле бы это достало. Может, и Земли-то нету уже. Может, конец света настал, «порвалась связь времен», как говорится…

Это была командирская гипотеза – о конце света – одна из многих. Алексей ее не поддерживал. Полагал, что явление, на которое они напоролись, – феномен локального характера.

Объяснить это Алексей не мог. Просто задницей чуял. Что с профессиональной точки зрения – не аргумент. Хотя командир, надо признать, свою сомнительную концепцию тоже без особого энтузиазма отстаивал. Из-за врожденной упертости, не иначе.

А Земля – вон она. Плывет в иллюминаторе, как в песне советской пелось.

На предыдущем витке проходили над «Тайгой». Так Байконур по документам проходил, когда в голой, безлесной казахской степи его строительство началось. «Тайга» – это чтобы враг не догадался.

Нет здесь никакого Байконура. А вот Великая Китайская стена есть. Ее с орбиты видно невооруженным глазом. Там сейчас облачности нет, так что Геннадий с Лехой на нее вдосталь налюбовались.

Кстати, после этого гипотеза о чужом мире отпала как-то сама собой. Была у них тут и такая гипотеза. А что еще остается делать? Только гипотезы и выдвигать. Можно, конечно, допустить, что и в чужом мире чужие китайцы сподобились такую стену сварганить. Можно. Но как-то сомнительно. Недостоверно. Они с Генкой – люди ученые. Им положено на факты опираться. А факты что говорят? Что корабль сейчас крутится вокруг Земли по несколько вытянутой орбите. Над одним и тем же участком поверхности проходит примерно раз в сутки с небольшим. Параметры орбиты могли быть и получше, но это все, что им удалось сделать. Точнее, не им, а Генке, потому что пилот – он.

Все-таки это Земля. И если использовать научный подход, то именно это и следует взять за основу. Была Земля – и есть Земля, поскольку факты этому не противоречат. С другой стороны, те же факты говорят, что это не совсем та Земля, с которой они взлетели.

В Северном полушарии лето. Было, когда они взлетали. И здесь – тоже лето. Примерно конец июня – начало июля. Но климат немного другой. Судя по тому, что граница снежного покрова в приполярных областях распространяется дальше на юг, здесь несколько прохладнее… Теоретически.

В океанах рыбы тьма-тьмущая. На борту их корабля специальная аппаратура – по определению рыбных запасов в морях и океанах. Рыбные косяки засекает. Судя по ее данным, косяки здесь в океанах ходят гигантские. И этим данным можно верить, потому что космические разработки у нас – лучшие в мире. Елки-палки! У России такой опыт по созданию собственных орбитальных станций, которого нет больше ни у кого. Два основных модуля МКС – нашей разработки. Штатники только стыковочный узел на орбиту вывели да солнечные батареи на «Шаттле» доставили. А в итоге что? В итоге Россия имеет всего около тридцати процентов долевого участия в МКС. И получается, что исследования на МКС оказываются очень дорогими. А своей орбитальной станции нет. «Мир» затоплен. Поэтому их корабль битком набит научными приборами для исследований, которые Алексей с Геннадием должны были провести в те двое суток, пока сближались с МКС. Взгляд из космоса нынче всем нужен, без него теперь никуда. Неприлично даже – вдруг отсталой страной сочтут. А программа исследований на МКС и так забита под завязку. Вот и нагружают. Так дешевле выходит.

Военные интересы России, опять-таки. Которые на международную станцию не потащишь. Интересно, можно их феномен с точки зрения военных интересов использовать? Наверняка можно. Особенно если разобраться, в чем, собственно, он состоит и что именно с ними случилось.

Глава шестая
Алексей Коршунов. Внештатная ситуация

В тот момент у Алексея с Геннадием по расписанию сон был. А перед этим с ЦУПом связывались. Все более или менее нормально шло. Из ЦУПа им сообщили, что медицинские показатели хорошие. Для первых суток полета. Адаптация к невесомости в организме в те часы шла полным ходом, так что посоветовали поменьше двигаться. Но это так, риторика. Двигаться тут негде – несколько кубических метров. Летающая шкатулка. Обычный транспортник – на станцию и обратно. Максимально удешевленный корабль.

О том пробуждении лучше и не вспоминать. Первое ощущение – ком к горлу. Невесомость. Кабина, залитая ярким светом, – Солнце лупит прямо в иллюминатор. И почти одновременно – Генкин голос: «Связи нет!»

Алексею перед этим что-то донельзя запутанное и причудливое снилось, и поначалу показалось, что явь – продолжение сна.

А потом Генкины слова ВДРУГ дошли: нет связи.

Связь на корабле – это все.

А ее не было. Ни с Землей, ни с МКС. Ни с кем.

Того не могло быть. В принципе. Но было. И есть. Они по-прежнему крутятся вокруг Земли по какой-то несуразной орбите, наклоненной чуть ли не под прямым углом к экватору. Орбита вытянутая, с минимальной высотой в сто с небольшим километров. И вдобавок нестабильная – на таких высотах уже сказывается сопротивление верхних слоев атмосферы. И в верхней точке раз в два часа Алексей и Геннадий исправно хватают дополнительные дозы облучения. Там уже граница радиационного пояса начинается.

Спали они часов пять с небольшим. Что могло за это время произойти?

Ответа нет.

Какая такая нечистая сила могла изменить орбиту корабля? Не их автоматика, это точно. Расхода горючего не было. Автоматика лишь попыталась откорректировать закрутку на Солнце.

Земля есть – вон она – бело-голубая на дневной стороне, черная на ночной, как положено. Совершенно черная, без всякого намека на свечение городов. Полное отсутствие связи. Полное отсутствие активности в радиодиапазоне. Что это? Внезапный конец цивилизации, от которой осталась только Китайская стена? Гнев Божий? Похоже на то, что Некто вдруг взял и стер с лица планеты нашкодившую цивилизацию. Вкупе с продуктами ее жизнедеятельности. Но почему-то не тронул Китайскую стену.

Сначала были те, первые после пробуждения, сутки. Воспоминания о них сейчас задвинуты куда-то вглубь. Там они бродят, бурлят, но – до поры до времени наружу не просятся.

Первым делом Геннадий произвел коррекцию орбиты. Извел почти все горючее, предназначенное для стыковочных маневров.

Не подумайте, что на космическом корабле, как на автомобиле, можно пространство рассекать. Коррекция орбиты – не та штука, на которую решаются с бухты-барахты. Тем более что в данном случае это означало отказ от стыковки.

От какой, на хрен, стыковки? С кем?

Именно этот вопрос Алексей задавал Генке не раз и не два. А тот все не мог решиться. Снова и снова пытался выйти на связь на всех мыслимых и немыслимых частотах.

Его нельзя осуждать. Он – командир. Вся ответственность за полет – на нем. Такая ответственность, что… Алексею впору плакать от счастья, что он всего лишь космонавт-исследователь.

Но ответственность будет там, внизу. Если будет. А пока они – как два жука в одном спичечном коробке. Коробок летит, и жукам остается поглядывать в дырочку иллюминатора и гадать, чем все это кончится, и ясно только одно: судьба у жуков общая. По крайней мере, до посадки. Если она будет.

Коршунов с Геннадием не раз и не два проверили все системы корабля – особенно блок связи. Все работало. И должно было работать. Техника здесь сверхнадежная. Все, что можно, – продублировано. Особенно в блоке связи. В первую очередь – в блоке связи. Их ведь на корабле вообще три, считая тот, что в спускаемом аппарате. И все – независимые. И все – в норме. А связи нет…

Проверили, в общем. А потом Черепанов принял решение. Первое в цепочке решений. Решение о коррекции орбиты.

Коррекция заняла еще сутки. К этому времени набралось уже довольно много данных.

Эфир пуст. Огней городов нет по причине отсутствия самих городов. Никаких признаков глобальных ядерных катастроф. Планета жила своей жизнью. Естественной. Удалось засечь несколько крупных лесных пожаров на территории Канады. На Камчатке шло извержение Ключевской сопки.

Зато в околоземном пространстве пусто. МКС здесь нет. На связь она, по крайней мере, не выходит. Ну, допустим, МКС накрылась, но куда делись сотни спутников связи, ретрансляторов, военных всяких… Не может быть, чтобы все сразу… Но – было.

Постепенно на Алексея и Геннадия снизошло какое-то исследовательское благодушие. Это трудно описать. Не было ни паники (ушла куда-то), ни героизма, как в книгах пишут. Они просто наблюдали. И делились впечатлениями.

Конец этому абсурдному спокойствию пришел на четвертые сутки полета. От нечего делать они с командиром решили взглянуть на то, что под ними, вооруженным глазом. Точнее – вслушаться вооруженным ухом. А короче – попробовать ту аппаратуру, о которой распространяться не стоит.

Им бы, олухам, сразу до этого допереть!

Аппаратура живо нащупала всплесковое радиоизлучение. На очень-очень специфических частотах. Излучение шло от точечных источников. Источников этих обнаружилось аж несколько. Располагались они по вытянутой полосе от Приднепровья на запад, примерно до Вислы. Один находился на южном берегу Балтики.

Излучение шло с примерным периодом в несколько минут. При этом тон задавал самый восточный радиоисточник. Остальные как бы отзывались радиовсплесками через несколько секунд. Время от времени проходил как бы супервсплеск с амплитудой, в несколько раз превосходящей обычную.

Они с Геннадием тогда очень быстро выяснили, что это происходит не само по себе. На других частотах обнаружились еще две группы источников. Одна в Скандинавии и в Западной Европе, другая – вдоль побережья Ледовитого океана. Радиовсплески от этих объектов были крайне слабыми, шли очень редко и были лишены видимой периодичности. Но первая группа (Геннадий с Лехой назвали ее основной) отзывалась на них супервсплеском.

Блин! Это уже было нечто. Какая-то зацепка. Тем более что они посчитали и пришли к интересному результату. Если бы шло, как положено, и они двигались по первоначальной расчетной орбите, то к моменту, который предшествовал их внезапному пробуждению (по корабельным часам), должны были проходить аккурат над «днепровским» объектом.

А раз так, то не связать ли этот объект с той… х-м-м… ситуацией, в которой они с командиром оказались?

– Леха, ты из своих вещей будешь что-нибудь забирать?

Это не вопрос. Это скрытая просьба.

– Командир, что ты как девочка! В нем же всего граммов сто.

– Сто сорок. – В голосе Генки слышалось смущение.

Речь идет о пластмассовом уродце типа Буратино. Алексей не знал, с чем он там в командирской жизни связан, – стеснялся спросить. Но у подполковника он – вроде амулета. Раньше Буратино у Генки в автомобиле болтался.

Вообще-то амулеты у многих космонавтов имеются. И в приметы они верят. На Байконуре перед полетом на двери гостиницы фломастером расписываются. И «отливают на колесо» возле стартового стола. А в Плесецке на носителе слово «Таня» пишут. Чтобы старт был успешным. Впрочем, оттуда пилотируемых полетов не производят.

После того, как эти радиоисточники обнаружились, Геннадий воспрял. Нотки командирские в голосе снова появились. Решил всю намеченную программу исследований провести до конца.

И взялись они с Алексеем за выращивание кристаллов и за опыты с мушками-дрозофилами.

Черепанов – человек военный до мозга костей. Таким себя и показал. В полный рост.

– Слушай, Алексей, сюда. Внештатная ситуация вовсе не отменяет наших с тобой обязанностей. Мало ли что. А так у нас с тобой программа выполнена. Вот, пожалуйста, результаты.

– Что значит «мало ли что»?

– А то и значит, – отрезал командир.

Перед этим они повздорили. По программе они должны были провести съемку некоторых районов Бразилии. По заказу тамошнего правительства. Собственно, они и начали этим заниматься по плану. Еще ТАМ.

ЗДЕСЬ в этих районах сплошные джунгли. ТАМ джунглей нет и в помине. Свели их под корень.

– Так что с Бразилией делать? С джунглями?

– Ты, Леха, не рассуждай – ты работай. Привязка к координатной сетке есть?

– Есть.

– И время съемки есть. Остальное тебя не касается. Это не наша забота.

– А что, по-твоему, НАША забота? – Алексей посмотрел на командира.

– Доставить результаты по назначению. – Он криво усмехнулся. – Если получится.

Теперь результаты подготовлены к возвращению на Землю. Что ж, пускай летят. Может, и прав командир. Может, у него инструкции какие на этот счет имеются. Вот будет забавно, если все это – некий секретный эксперимент, о котором Коршунова просто не поставили в известность. У нас – могут. Хотя вряд ли. С чего бы тогда командир так дергался? Или его тоже не поставили?

Над Калифорнией проходим. В Калифорнии Алексею довелось побывать. Ненароком. А во Флориде нет. Так вышло.

Они с Лехой тогда возвращались из первого полета на «Дискавери» с американским экипажем. Вход в атмосферу произвели, как и положено, в восьмистах километрах от посадочной полосы, над Атлантикой.

«Шаттл» входит в атмосферу хвостом вперед, с работающим двигателем, и движется так, гася скорость, пока не попадает в плотные слои. И отлетает от них вверх. Как плоский камешек, пущенный по воде. А отлетев, совершает хитрый маневр, переворачиваясь в воздухе, и снова входит в атмосферу. Примерно в ста шестидесяти километрах от полосы. Дальше садится как обычный самолет. Тут вся хитрость, чтобы к полосе он приблизился под углом в двадцать два градуса. Не больше и не меньше.

А у штатников что-то не заладилось. Короче, Хьюстон отменил посадку на Каннаверале. «Шаттл» через всю Америку махнул и совершил посадку возле другого океана – Тихого. У них там вторая полоса имеется, на базе Вандерберг. Тогда все перетрухнули здорово. В американском экипаже бабенка была – крутая, круче некуда. А тогда сидела аж вся белая. Сбледнула с лица, как говорится.

Нет, наша система посадки все-таки понадежнее будет. Относительно. Ну да космонавтика – дело вообще рискованное.

И они с Алексеем тому живой пример.

– Командир, как ты думаешь, что это может быть? Ну источники эти?

– Чего гадать. Спустимся – посмотрим.

Алексей несколько раз пытался рассмотреть места, откуда радиоизлучение идет. Места как места. Ничего особенного.

Садиться решено возле днепровского объекта. Правда, близко сесть не удастся – только километрах в трехстах. Место, откуда сигнал идет, они зафиксировали. Там река излучину делает. Но там – сплошные леса. Потому и не сесть поближе.

С экологией тут – просто замечательно. Вот по поводу Америки Геннадий с Лехой все гадали, что за темные огромные тени по равнинам медленно клубятся? А потом доперло – стада бизонов.

В общем есть очень похожая на Землю планета, на которой имеется Великая Китайская стена и бизоны, которых американцы еще в девятнадцатом веке повыбили напрочь. И леса стоят, которые вырубили. Так что напрашивается еще одна гипотеза. Такая, которая объясняет, почему леса здесь еще не успели извести, а бизонов – перебить. И заодно некие изменения рельефа тоже объясняет. С точки зрения Коршунова – абсолютно логичная гипотеза, которая гласит, что Земля – та самая. Но с коррекцией во времени минимум на полтораста лет. И не более чем на две тысячи – или когда там Великую Китайскую возвели?

Сверху посмотреть, так внизу чуть ли не палеолит. Только китайская стена и утешает.

Городов они, как ни старались, никаких рассмотреть не смогли. Хотя это ничего не означает. Нет у них на корабле таких гляделок, что на разведывательные спутники ставят. Таких, которые в хорошую погоду вывески на магазинах разобрать могут. А через тот же иллюминатор с такой высоты километровая проплешина в тайге крохотным пятнышком кажется. В хорошую погоду. А в Европе это лето, по всему видать, дождливое выдалось. За все то время, что они тут крутятся, циклон за циклоном от Атлантики идет. И облака все закрывают. Правда, источники радиоизлучения разбивают Лехину гипотезу вдрызг. Не было ни в девятнадцатом веке, ни, тем более, раньше техники, способной генерировать подобные импульсы. Если, конечно, не привлекать вдобавок к версии «провала во времени» еще и инопланетян. Но летающей посуды по курсу пока не наблюдается. Ладно, как-нибудь выкрутятся. Все-таки на свою территорию садятся. Отец-командир в конкретное место целит: поближе к первому, приднепровскому источнику, но чтобы на российской территории. Куда-нибудь на юг Ростовской области. Правда, их «точность» – это плюс-минус километров четыреста. Так что можно и на территорию самостийной Украины угодить, и в Азовское море. Легко. Хотя насчет моря подполковник наверняка подстраховался. А Украина… Если гипотеза Коршунова все же верна, а внизу имеются люди, то Россия там или Украина – без разницы. В любом случае не какие-нибудь папуасы, а братья-славяне. Со своими-то уж как-нибудь договоримся…

Глава седьмая
Алексей Коршунов. Посадка

– Алексей. – Голос у командира хриплый.

– Да.

– Дай обратный отсчет.

– На кой он тебе?

– Сказано тебе: дай обратный отсчет. – Но металла в голосе подполковника не чувствуется.

– Не могу, – честно признается Коршунов.

– Дрейфишь?

– Да.

– Хм-м… Я тоже… Не без этого.

Темно. Корабль над ночной стороной. В иллюминаторе звезды. Много. Темно и тошнотно. Так и не успели привыкнуть к невесомости. И не доведется уже привыкнуть.

«Земля» – она вон там. В иллюминатор сейчас не видно. «Земля» в кавычках. Того, что происходит, не может быть. Не может быть, потому что не может быть никогда…

Глупости какие в голову лезут.

– Леха, – командир нарушил молчание.

– Да.

– Я начинаю отсчет.

– Начинай. Я готов.

Алексей глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Вспомнилась старая, еще школьных времен присказка: «Перед смертью не надышишься». Это перед экзаменами.

Пошел отсчет. Никому не нужный.

…Один… Ноль…

Ключ на пуск…

Вибрация. И вес…

Бездушная автоматика гасит скорость… Уводит вниз. Туда, во мрак и неизвестность…

BEC! И тишина. Тут наверху всегда тишина. Тут даже на атомы разлетаешься в тишине. Невыносимая тишина…

Тяжесть и тьма…

– Командир. Когда солнце?

Не отвечает. Смотрит перед собой. Губы вроде шевелятся. Молится, что ли?

Страшная это штука – посадка. Страшная, потому что… Потому что долгая очень… ВЕС!..

– Леха…

– Что?

– Как думаешь… нам Героев дадут?

Подбадривает. Или сам бодрится.

– Непременно. Нас внизу уже генерал с орденами поджидает.

– Менты.

– Что менты?

– Там внизу.

– Где?

– Под облаками… Поджидают… За самовольный сход с орбиты… Сядем. Навеки…

Все шуточками своими сыплет.

– Когда отделение?

– Скоро уже…

…Солнце! В черном небе ослепительное солнце. Прошло через иллюминатор, слепя, и исчезло. А следом вползла бело-голубая махина и заполнила собой все. Вышли на дневную сторону. Над океаном идем…

…Вся Европа по-прежнему затянута пеленой облаков, лишь местами темнеют разрывы. Над Россией все тот же громадный циклон…

Кораблю еще раз входить в ночь. Потом снова в день. И только в том «дне» – отделение.

…Мрак. И звезды. И страх. На орбиту уже не вернуться, скорость потеряна. «Союз» несется в ночи над неведомым.

Алексей с Геннадием молчат. Уже полтора часа молчат. Каждый – о своем. И теперь наступает самое-самое…

Отделение! За задраенным люком спускаемого аппарата теперь пустота. Корабль с двигателями, с кислородом, с водой, с ассенизационно-санитарным устройством теперь сам по себе.

От перегрузки в глазах плывут красные круги. И не вздохнуть. На грудь будто слон сел. Спускаемый аппарат теперь несется в сияющем коконе. Вибрация пронизывает до костей. По иллюминатору будто волны идут – оплавляется наружное стекло.

Чудовищный толчок – тормозной парашют сработал. Сработал!

И сразу почти – или это показалось, что сразу, – второй толчок. Основной парашют! За оплавленным иллюминатором небо. И не черное, а фиолетовое уже…

Вошли в облака. За иллюминатором молочная белизна. Потом тени какие-то мелькнули. И удар! Потом еще один!

Спускаемый аппарат тряхнуло, подбросило, перевернуло, еще раз…

Глава восьмая
Алексей Коршунов. Живы!

– Живы, – прохрипел Алексей. В ушах молотом бухало – сердце отчаянными толчками гнало сквозь сосуды кровь. Собственный голос казался чужим, каким-то ломко-стеклянным. Соленый пот жег глаза. Жарко, как в бане.

– Ну что, Леха. – Кряхтя, Геннадий заворочался в своем кресле. Повернулся к Алексею. Ощерился. Видно, попытался улыбнуться. Но вышло это у командира плохо. – Понравилось летать?

Алексей смачно выматерился. Нижнее белье под комбинезоном было совершенно мокрым от пота и противно липло к телу.

Коршунов покосился на иллюминатор. Ни черта не видать. Заляпало грязью, должно быть.

– Вроде на ровное сели, – пробормотал командир. – Ничего не чувствуешь.

– Почувствуешь тут. – Алексей закрыл глаза. Потянулся было расстегнуть ремни.

– Погоди, – остановил его командир. – Давай-ка по инструкции.

По инструкции так по инструкции. Алексей попытался расслабиться. Подождем. Несколько минут погоды не сделают.

Этот послепосадочный момент был расписан в инструкциях чрезвычайно подробно. И правильно. Как ни крути, а садишься все равно вслепую. Особенно когда садишься вот так, на ручном. Можно и на воде оказаться, и на крутом склоне. И на территории «дружественных» соседних государств. Словом – везде. Оттого и уделяют в программе подготовки так много внимания вопросам выживания. Море, пустыня, тайга – три природные зоны, где ты должен уметь продержаться, пока служба поиска не обнаружит спускаемый аппарат.

Тайга – это оказалось самым сложным. А самым простым почему-то оказалась пустыня. Странно, но факт. Хотя, казалось бы, все должно было быть с точностью до наоборот.

– Слышь, командир, – Алексей повернулся к Геннадию, – а помнишь, как мы на Тикси-то выживали?

Командир неопределенно пожал плечами.

Их – сразу три экипажа – тогда забросили в приполярную тайгу. И там, на полигоне, под наблюдением инструкторов они несколько дней проходили суровую школу таежного выживания.

Самым сложным было свыкнуться с абсурдом ситуации. Инструкторов было много. Они всегда были рядом. И молчали. Собственно говоря, инструктировать им было запрещено. Они лишь наблюдали. Фиксировали все твои промахи, все ошибки. Оценивали, как ты стучишь зубами от холода, как окоченевшими руками пытаешься нарубить сучьев для костра. Как жмешься к огню, уныло жуя пищевой концентрат из НЗ. Брр!

– Генка, а помнишь…

Алексей осекся. Командир неотрывно смотрел перед собой. Потом вдруг резко начал расстегивать ремни.

– Быстрее, – бросил он. – Кажется, мы погружаемся!

Неужели все-таки на воду?..

Измученное тело отзывалось на каждое движение болью. Координация разладилась. Все-таки невесомость давала о себе знать. Беззвучно ругаясь про себя, Алексей выпростался из наклоненного набок кресла, завалился было на пульт. Ох, черт!

Командир уже отдраивал люк.

– Не спи, Леха! Спецкомплект давай!.. Документацию!..

В раскрывшееся отверстие входного люка ворвался наружный воздух, охладив лицо. И тотчас запахло болотом и окалиной.

Только этого не хватало.

Алексей сунул Геннадию документацию. Тот вышвырнул ее наружу. Следом полетел спецкомплект, за ним НЗ.

– Пошли, – не оборачиваясь, скомандовал Геннадий. И полез наружу.

Спрыгнул и тут же увяз. Спецкомплект лежал в нескольких шагах. С усилием переставляя ноги, сделал пару шагов, наклонился…

– Блядь! – послышался сзади Лехин голос.

Что-то звучно шлепнулось рядом.

Геннадий медленно выпрямился. В глазах у него слегка двоилось – последствия невесомости, – поэтому все казалось нечетким. Полотнище парашюта, дальше – мелкое болотце, поросшее камышом, невысокий бережок… А там…

«Картинка» плыла, но не настолько, чтобы не разглядеть, что там, за намокшим полотнищем парашюта, за щеткой камыша, у края болотца – люди. Не очень много. Десятка полтора. Они стояли неподвижно, как вкопанные. Кроме одного. Тот, извиваясь, катался по земле…

Глава девятая
Геннадий Черепанов.
Контакт, не предусмотренный программой посадки

– Командир!..

Голос Алексея из-за спины. В голосе растерянность.

Геннадий перевел взгляд на упавший предмет. Перемазанная грязью человеческая голова. Небольшая. Крупные зубы в оскале черного с прозеленью рта. Длинные, слипшиеся волосы. Ни бороды, ни усов. Женская?

Внутри шевельнулось ледышкой от нехорошего предчувствия.

– Документация!

Геннадий не выговорил – выхаркнул приказ, шаря рукой по застежкам спецкомплекта, одновременно медленно пятясь назад.

– Дай я. – Рука Алексея потянула на себя спецкомплект.

– Документация!!!

– Она… – Алексей с силой дернул спецкомплект.

Теперь Геннадий и сам увидел ее. Полетная документация лежала неподалеку от головы.

– Держи!

Алексей сунул ему тесак.

Геннадий обернулся, бросил взгляд на спускаемый аппарат, постепенно уходящий в болото. Против воли сознание с фотографической четкостью зафиксировало черные вытравленные слова на порыжелой дверце входного люка: «Внимание! Внутри люди». И – ниже – тот же текст по-английски.

«В первую очередь уничтожить документацию!» – эти слова точно так же вытравлены в его сознании, как буквы – в стали люка.

Люди на берегу вели себя странно. И выглядели странно…

«В случае, не предусмотренном инструкцией… в первую очередь следует уничтожить полетную документацию…»

Геннадий наклонился… От головы ощутимо тянуло трупной вонью. Болото воняло болотом.

– Шашку! – бросил он через плечо. Толстая папка лежала у него под ногами. Рядом с вонючей головой. В болотной жиже. – Шашку принеси. И сигнализацию отключи: нехрен аккумуляторы сажать.

Люди на берегу смотрели на них через зеленую щетку рогоза.

«За самовольный сход с орбиты подполковник ВВС Черепанов приговаривается…»

Сирена перестала стонать.

– Командир!

Увязая в болотной жиже, шатаясь как пьяный (нормальные последствия невесомости), Алексей торопился к нему. С термитной шашкой в одной руке и тесаком – в другой. Идиотизм.

– Зажигай, – скомандовал Геннадий.

* * *

Геннадий с Алексеем стояли на парашюте. Порывы ветра то бросали клубы тошнотворного жирного дыма в их сторону, то гнали дым на тех, кто стоял на краю болотца. В последний момент Геннадий не удержался, толкнул голову к документации. Зачем – он сам не мог объяснить.

Здесь, на натянутом тяжестью спускаемого аппарата парашютном шелке, хотя бы ноги не увязали. Только надолго ли? Аппарат неторопливо окунался в топь, увлекая за собой парашют.

– Неудачно сели, – пробормотал Алексей.

Скоро через раскрытый люк начнет затекать внутрь болотная жижа.

– Какая разница, – отозвался командир. – Часом раньше, часом позже.

– Промахнулись-то всего ничего. До твердой земли рукой подать. – Алексей взвесил в руке тесак из спецкомплекта. – Что теперь делать будем?

– Согласно инструкции…

С берега, от группы людей, донесся полный невыразимой тоски вой.

Алексей вздрогнул:

– Ты хоть что-нибудь понимаешь? Где мы? Что происходит?

– А я знаю? – огрызнулся Геннадий. И добавил уже спокойнее: – Ничего не предпринимай. Сейчас разберемся…

В толпе на берегу вдруг наметилось какое-то движение.

«Черт!» – подумал Геннадий, пытаясь разглядеть, что там происходит. Но зрение еще чудило, и камыш этот…

Двое сволокли третьего с берега в жижу. Похоже, этот третий и вопил. И извивался. Но как-то странно. Связан, что ли? Что они там делают?

Вой вдруг оборвался на высокой ноте. Сразу стало как-то по-особому тихо.

Геннадий судорожно сжал пальцы на рукояти тесака.

– Что делают! – выдохнул Геннадий.

Двое возвращались. Вот они схватили еще одного…

– Ах ты мать моя… – пробормотал Алексей.

Двое волокли третьего. К ним волокли. Точно! Связанного! Серьезные ребята. У одного – топор на поясе. Второй – с ножом, перепачканным в крови. Ах ты!.. Пистолет в аппарате остался! Черепанов его еще на орбите из спецкомплекта вынул. И забыл. Теперь из оружия – один этот тесак дурацкий!

Но Геннадий не полез за пистолетом. Чувствовал: уходить нельзя.

У края парашюта трое остановились. Двое – здоровенные мужики, зверообразные, патлатые, бородатые, в кожаных куртках и штанах с широченными поясами. Третий – совсем мальчишка. Связанный. Глаза у пацана были синие и ясные. И глядел с надеждой… И потянулся вперед, к Геннадию…

«Не вмешиваться, – приказал себе Черепанов. – Это не наши разборки».

– Слышь, командир, не нравится мне это, – проворчал Алексей. – У этого волосатого кровь на ноже. Свежая. И взгляд нехороший. Так и хочется в глаз дать…

– Спокойно, Леха! – Сознание Геннадия уже переключилось на «боевой режим».

Так, серьезного оружия у противника нет. Кабы не «отходняк» от пребывания в невесомости и пистолет в кармане, можно было бы особо не дергаться.

– Спокойно. В глаз давать категорически запрещаю. Там на берегу таких – целая толпа. Не видишь, что ли? Пока нас не трогают – нишкни! А я попробую договориться.

– Попробуй. Только, по-моему, они по-русски – по нулям.

– По-моему, тоже…

Геннадий шагнул к странной троице, изобразил улыбку.

– Ты бы лучше эту штуковину спрятал, – сказал он строго, указывая на нож.

Не поняли.

– Easy man, easy. Say, let this fellow to go. No murder, OK? – Геннадий перешел на англицку мову.

– Не врубаются они, – констатировал факт Алексей. – Ну-ка я… Laisse lui! – сказал Коршунов бородачу, кивнув на юнца. – А пацана развяжи. Не хорошо это. Вери бед. Моветон это.

– Не канает здесь твой французский, – процедил Черепанов. – А ну-ка отпусти парня! – рявкнул он командным голосом.

Парнишка глядел на Геннадия с надеждой и восторгом. Просто как на икону глядел…

Тут бородач, нехорошо осклабившись, ухватил пацана за волосы, запрокинул ему голову…

Черепанов еле успел перехватить его руку. Рефлекс сработал, обучили Геннадия в свое время крепко. Левой (в правой – дурацкий тесак) – перехват, поворот – и болевой. Прошло как по писаному. Бородач о дзю-дзютцу понятия не имел. Выронил нож, заорал, на колени грохнулся… Геннадий, еще не оклемавшийся от невесомости, силу не соразмерил.

Боковым Черепанов увидел, как на второго, белобрысого, грязного, охламона надвинулся Алексей. Взял на контроль на всякий случай. Тем более, у мужика топор к поясу прицеплен и тоже нож в чехле. Но мужик нападать и не думал. Явно перетрусил. Задом-задом – от Лехи… Споткнулся, шмякнулся в грязь, тут же подскочил – и к берегу. И тот, который ножом размахивал, про нож забыл. Припустил – только грязные брызги в стороны.

– Развяжи мальчишку, – скомандовал Геннадий.

Алексей шагнул к парню (тот зажмурился, запрокинул голову – блаженный, что ли?) и перерезал веревки, похлопал по плечу:

– Все нормально, пацан. Перезимуем. Только без глупостей! – добавил он строго. – Мы – русские космонавты. Международный проект. Совместный…

– Леха, ты бы лучше помолчал, – посоветовал Геннадий. – Погляди, какое у него украшение на поясе.

На поясе у синеглазого мальчишки имелась еще одна голова. Явно мужская. Это как-то не вязалось: юное «просветленное» лицо – и отрезанная бородатая голова в засохшей кровище.

И тут мальчуган проявил себя в полный рост: подпрыгнул, сорвал с пояса «украшение» и зафигачил в небо. А потом издал дикий вопль – аж уши заложило. На физиономии – полный восторг. Как у баскетболиста, забросившего в финальном матче.

Алексей проводил взглядом взлетевшую голову, сказал:

– Неплохой бросок. Что будем делать, командир? У нас с тобой запасных голов нет.

– «Что делать, что делать…» – проворчал Геннадий. – Выживать будем. Строго по инструкции.

Синеглазый парнишка больше не улыбался. Глядел на них, то на одного, то на другого, очень серьезно и очень внимательно. Похоже, указаний ждал…

Глава десятая
Алексей Коршунов. Контакт, не предусмотренный программой посадки (продолжение)

«Вот это называется „не вмешиваться“», – подумал Алексей.

Ну командир, ну орел! Военный летчик, блин. Сверхбыстрая реакция. Уловил, что местные дрейфят, – и отреагировал. Парнишку спас и… Дальше, впрочем, большой вопрос. Может, этот симпатичный парнишка – местный сексуальный маньяк? «Злыдень писюкатый», как говорят на самостийний Вкрайини. Или убийца серийный, который головы отрезанные вместо мяча использует. И решило местное самоуправление его казнить. В присутствии свидетелей. А свидетели…

Местный «маньяк-убийца» преданно глядел то на Алексея, то на командира.

– Командир, – Алексей повернулся к Геннадию, – что дальше делать будем? Командуй.

– Пальцы гнуть, – буркнул командир. Он думал.

– Каумантиир, – вдруг сказал синеглазый парнишка. – Каумантиир, – повторил он, с восторгом взирая на Геннадия.

– А я – Алексей. – Коршунов показал на себя. – Алексей.

Пацан сглотнул. Затем зачем-то вытер руки о грязные портки. Постучал себя в грудь. И доложился:

– Книва.

– Так, Леха, последи за ситуацией, – бросил Геннадий и полез в люк. Споткнулся, выматерился. С координацией у него по-прежнему было неважно. И это очень неприятно, если их вдруг захотят побить. Или убить.

Парнишка вертел головой. Поглядывал то на Коршунова, то в дырку люка. С опаской.

Геннадий возился внутри недолго, вылез буквально через минуту, задраил люк. Разумно. Вода плескалась уже у самого края.

– Забирай барахло, Леха, и пошли, – распорядился он, махнув тесаком в сторону края болота. – Хрена тут топтаться.

И, пошатываясь, захлюпал к берегу. Голубоглазый Книва с готовностью потрусил за ним.

Глава одиннадцатая
Травстила-кузнец. Чужие боги

Отсюда, с края болота, хорошо видно было вместилище и боги подле него.

Боги ли?

Травстила видел богов. Боги нередко приходили в кузню. И они, боги, были иными. Боги таились в тенях. Или вдруг на миг показывались в языках огня. Иногда боги разговаривали с Травстилой. Но не так, как они разговаривают с бесноватыми. Иначе.

Порой боги были недовольны и губили железо. Но такое происходило редко. С годами Травстила научился ладить с богами.

Травстилины боги давали советы. Мол, вот так надобно делать и вот так. Тогда все выйдет как должно. А если Травстила ошибался, боги сердились и портили работу.

Те, что стояли на парусе, цвета снега и крови, были другими богами. Но Травстила знал, что облик у богов разный бывает. В Вальхалле тоже другие боги были. Не такие, как в кузне. И не такие, как эти.

В Вальхалле Травстилу жрец Овида водил. Вот уж кто в богах разбирается, и в своих, и в чужих. А как иначе? Он, Травстила-кузнец, топоры кует. Может и меч выковать. А Овида воинов выковывает. В мужской избе. Тоже кузнец в своем роде. Исстари так заведено. И это мудро.

Вчера, когда эти двое сопляков с квеманскими головами в село заявились, екнуло что-то в Травстиле. Чувствовал, добром все не кончится.

Спозаранку, чуть свет, пошел к Губериху-бобылю. И велел к Овиде в капище поспешать. Пусть-ка Овида-жрец сам, своими глазами посмотрит.

Не иначе кто-то из богов, из настоящих богов, совет нашептал. А то вон как все повернулось.

Да, вместилище. Непростая вещь, коли по небу летает. Только вот зачем глаз нужен? Ишь какой, будто кровью налитый.

Может быть, чтобы злых духов отпугивать?

Но зачем богам духов отпугивать? Это все равно что рабов бояться.

Хотя…

Может, не уверены в своих силах чужие боги. Оттого и глазом сверкают. И руны вон на вместилище наложили. Может, и так. Может, сами боятся.

Вот и птицей железной кричат. Пугают. Только ясно Травстиле, что птица – не настоящая. Настоящая птица каждый раз по-разному кричит, хоть и похоже. А эта – раз за разом одно и то же. Стало быть, не птица это. Украли чужие боги птичий крик и заперли. А птица та небось теперь без одного крика в небе кружит.

Недоброе дело сотворили чужие боги.

Боги ли?

«А доброе ли дело мы творим? – размышлял Травстила. – Или от страха сами не свои сделались?»

Травстила смотрел, как Вутерих с Герменгельдом тащат к вместилищу Книву, сына Фретилы. Покосился на Фретилу. Стоит, в землю потупясь.

А Хундила-старейшина напуган. Так напуган, как никогда прежде напуган не был. Ни разу таким его Травстила не видел.

Что там происходит? Похоже, недовольны те, кто из вместилища вышел.

Травстила, напрягая зрение, следил за чужими богами. Вот у Герменгельда нож отняли, вот Вутерих опять в грязь свалился. Судьба у него сегодня такая – по грязи на четвереньках бегать.

Тут Травстила усмехнулся в бороду, вспомнив, как по-собачьи чесал по болоту перепуганный Вутерих. Небось теперь дурной спеси у парня поубавится.

Сбежали от богов Вутерих с Герменгельдом. Один Книва с ними остался. Правильный сын у Фретилы. Понимает, что богам храбрость по нраву. А если все же не боги это, а герои, то и героям храбрость по душе.

Вот приблизился один из богов к Книве, что-то сказал ему, не слышно отсюда. Книва вдруг радостно завопил и квеманскую голову вверх бросил.

Вокруг все заговорили: как так?

Фретила, отец Книвы, воспрял. Весь вперед подался. Оно и понятно. Жизнь рода выше всего стоит, но Книва – сын ему. Причем – младший. Младшего, известно, больше всех любишь.

Из болота выбрался на берег Вутерих. Герменгельда обогнал. Проворный. Глаза вытаращены, борода растрепана. Дышит, как конь после скачки. Только что не пена с бороды падает, а грязь болотная.

– Они, они…

На берег вылез Герменгельд. Мрачный. За руку держится.

– Да говори же! – рявкнул Хундила на Вутериха.

– Они не нашего языка! – выдохнул тот. – И не квеманского. У-фф! Чужие боги!

– Как? – опешил Хундила.

Травстила не удивился. Но молчал пока.

– А вот так, – огрызнулся Герменгельд. – Вот.

Он показал руку, на которой остались следы от хватки бога. Так себе следы. Два пятна красных.

– Сдавил, как клешней раскаленной. Уж свет в глазах померк…

Травстила усмехнулся в бороду. Ужли так страшно? Вот кабы он своими клещами кузнечными Герменгельду ручищу сжал, так не только б мясо – кость размозжил. А тут два пятнышка. И не ожог, а так, кожа примята.

– Тихо, – вдруг выдохнул рябой Хиларих. – Сюда идут.

Боги шли тяжело, будто пьяные. Будто великая тяжесть лежала на них гнетом.

– А по болоту ходить не умеют, – заметил Травстила.

Хундила злобно зыркнул на кузнеца, но Травстила уже отвернулся.

На сухое место первым выбрался Книва. Боги приотстали. Одежда на них была дивная. Будто из гладкого серебра, а на вид – мягкая, словно холст. И тоже рунами испещрена… Нет, точно пьяны были боги, богатырски пьяны: шли, будто земля под ними качалась.

– Эх, – проскрипел Хапала, покачивая седой головой. – Бедой пахнет. От небесного пира оторвали квеманских богов. Что им наша малая жертва? Вон и Книву они не приняли. Надо было тебе, Хундила, не своим умом думать, а на капище послать, за Овидой. Овида – жрец. Его в Вальхалле знают. Он с богами ладит. Надо было тебе, Хундила, за Овидой послать.

– Надо было, – буркнул старейшина. – Что уж теперь. Теперь пошлю. Прямо сейчас пошлю: Фретила, вели Сигисбарну…

– Не надо, – не повернув головы, бросил Травстила. – Я Губариха за Овидой послал. Еще засветло.

Глава двенадцатая
Алексей Коршунов. Контакт, не предусмотренный программой посадки (продолжение)

Перед тем как сойти с края парашюта, Алексей на миг помедлил. Все-таки это была «своя» территория. Он оглянулся на спускаемый аппарат, уже почти до половины погрузившийся в топь.

Чушь все это. Дикая невообразимая чушь.

Алексей мотнул головой и пошел вслед за командиром и Книвой, поминутно оскальзываясь на болотных кочках. Только бы не упасть. Падать сейчас никак нельзя.

Проклятое болото отвлекало на себя все внимание. Только выбравшись на относительно твердое место, Алексей смог наконец разглядеть тех, кто поджидал их на краю болота.

Увиденное не радовало. Люди, стоящие впереди, были как на подбор крупны и грязны. Рожи у всех мрачные, настороженные. На поясах топоры. В руках копья. Такие штуки Алексей только в музее видел. Но эти не выглядели музейными экспонатами.

Спасенный парнишка тут же, захлебываясь, принялся что-то втолковывать представительному краснорожему мужику с заметной проседью в бороде. Представительный некоторое время внимал недоверчиво. Супил кустистые брови. Рядом опирался на палку совсем ветхий сморчок. Тоже слушал.

Остальные, как ни странно, все больше и больше увядали. Переминались с ноги на ногу, искоса бросали боязливо-любопытные взгляды.

Ветхий старец что-то вякнул. Представительный рыкнул что-то – и Книва заткнулся.

Местные, все как на подбор крепкие, густо обросшие волосами, напоминали сибирских староверов. Или древних викингов. Мастью, статью, основательностью. Взирали на пришельцев недоверчиво. Их можно было понять. Судя по щитам-копьям, уровень здешней техники был весьма далек от космического. Так что пара ребят, свалившихся с неба в «железном сундуке», – это, пожалуй, покруче, чем корабль с голливудскими «Хищниками», приземлившийся в окрестностях Кремля. И вполне понятно, почему они побаиваются. И хорошо, что побаиваются. С другой стороны, тут важно не переборщить. Слишком большой страх может подвигнуть их к активным действиям. И вряд ли Алексей с Геннадием смогут отбиться своими жалкими тесаками от двух десятков мужиков, пусть тоже с холодным оружием, но зато существенно более серьезным и куда более для них привычным. Нет, до драки дело лучше не доводить.

Среди местных между тем возник оживленный разговор. Главными его участниками были Представительный, дедок с палкой и широкий, как двуспальная кровать, мужик с физиономией, испещренной черными крапинами, и ручищами с совковую лопату каждая. Остальные тоже повякивали, но видно было, что шишку держат эти трое. И, пожалуй, еще бородач, чем-то напоминающий недоросля Книву.

Алексей напряженно вслушивался в непривычные, хрипловато-растяжные звуки чужой речи, силясь понять. Отдельные слова вроде улавливались, но в целом язык был совершенно незнаком.

Еще Коршунов заметил, что Широкий и командир как-то по-особому друг друга рассматривают. И нашел, что было в них даже определенное сходство. Не то, что оба – квадратные, а что-то еще. Этакое сродство в «мировоззрении», если можно так выразиться. В том, как эти двое «взирали на мир». И было ясно, что они друг другу понравились. Так бывает: встретишь незнакомого человека – и вдруг испытываешь к нему необъяснимую симпатию. Вот, думаешь, нормальный мужик…

Между тем жаркая дискуссия подошла к концу. Представительный что-то сказал Книве, Книва приосанился, ответил – голос аж звенел от гордости. Дед с клюкой тоже что-то проскрипел: верзила, которому командир руку выкрутил, подскочил к деду, взял под руку… И вся компания, кроме Книвы, двинулась прочь, даже не попрощавшись. Один из аборигенов, помоложе других, проходя мимо Книвы, сунул ему в руки копье, а Широкий, уходя, подмигнул командиру. Тут Алексей понял, чем еще этот Широкий выделялся среди прочих аборигенов. Он не боялся.

Глава тринадцатая
Травстила-кузнец. О законе гостеприимства

– По обычаю, их надо в лучшем доме принимать, – настаивал Ханала. – Как ты Одохара или Стайну принимаешь. Или еще кого из вождей. Хоть и чужие они, но – боги.

– То-то и оно, что чужие. – Хундила-старейшина погладил бороду. – Примешь чужих богов в свой дом – свои боги обиду затаить могут. Да и боязно это – чужих богов в дом звать. А не позвать – они и разгневаться могут.

– Точно-точно! – встрял рябой Хиларих. – Разгневаются боги – и село разметают! А я только-только новый хлев построил…

– Цыть! – прикрикнул на него Фретила. – Что богам до твоего хлева!

– Да они не злые, – вмешался Книва. – Вот, гляньте, меньший бог все время улыбается…

– Ну и что с того? – возразил скрипучим голосом Ханала. – Гепиды вон когда в бой идут – смеются. А в сече – как вепри. Давай решай, Хундила. Негоже богов на берегу держать. Лучше, чтоб они гостями были. Не то разгневаются: начнут молниями кидаться или еще чего. Всех погубят.

– Тебе-то, старый, чего бояться, – пробурчал себе под нос Фретила так, чтобы глуховатый Ханала не услышал. – Уже одной ногой в Хеле стоишь… – и добавил громче: – Закон гостеприимства свят. Коли боишься ты – я к себе их позову.

– Закон гостеприимства – для людей! – возразил Ханала.

– Точно! – поддакнул Хиларих. – По-твоему выходит, Фретила, я всяку болотну нечисть в дом принимать должен, коли в село придут?

– Нельзя нечисть в дом звать! – вмешался Вутерих. – Позовешь – потом не выгонишь!

– Иди штаны постирай! – бросил Вутериху Фретилов сын Сигисбарн. – Гоняльщик!

Вутерих сжал кулаки, но драться не рискнул. Только зыркнул на Сигисбарна исподлобья.

А Хундила все никак не мог решиться: хмурился, бровями шевелил, на чужих богов поглядывал.

– Надо их в богатырской избе поселить, – вдруг сказал Травстила-кузнец.

Все поглядели на него.

– А хорошо ли это? – возразил кузнецу Фретила. – Там сколько лет никто не жил.

– Ничего. Обустроим. А пока суд да дело, пусть Хундила их сначала у себя в доме примет, трапезу с ними разделит.

– А разве боги наше, земное, – едят? – спросил простодушный Герменгельд.

– Вот и поглядим, что они едят, – со значением произнес кузнец.

Но его никто не понял. Да особо и не пытались. Всем известно: кузнец – он только отчасти человек, а отчасти… кузнец. Потому слова его обычным людям не внятны.

– Примет их Хундила, попотчует, беседой займет…

– Так они ж по-нашему – никак! – опять влез Герменгельд.

– Книва поможет, – терпеливо ответил Травстила. – Книва теперь – их. Ему с ними и говорить надобно.

– А с чего ты взял – про сына моего? – озаботился Фретила.

– А кто руку Герменгельда удержал? – напомнил Травстила. – Один Герменгельда остановил, другой свою руку на Книву наложил. Наложил он на тебя руку, Книва?

– Ага! – Книва просиял. – Точно, было такое!

– Вот видишь, Фретила. Значит, сын твой теперь к богам приближен.

Фретила с важностью кивнул. А про себя подумал: «Мудрый человек Травстила. С таким дружить надобно. Пошлю ему поросенка, ежели все обойдется».

Дело ведь такое: поросенка съешь – и нет его. А мудрые слова долго живут.

– Порадуешь богов беседой и трапезой, – продолжал Травстила. – А потом с честью в богатырскую избу проводишь. Самое место богам – в богатырской избе. Ну так что, старейшина, решай.

Боги с интересом слушали. Но видно было – не понимают ни слова.

– Хорошо, пусть так. – Видно было: поперек себя шел Хундила. – Пусть Книва их ко мне на подворье ведет. А остальные пускай богатырскую избу протопят. И принесите туда все, что положено.

– Скоро Овида придет, – сказал Травстила. – Он твой дом очистит, не бойся.

Хундила рассвирепел:

– Я не за себя боюсь! Я за вас всех боюсь!

И прочь пошел, не оглядываясь.

Боги любопытствовали. У Книвы что-то вызнать пытались. Боги говорили на шипящем языке.

«Боги ли?» – размышлял Травстила.

Богам вместилище не нужно. Боги и так странствуют, где и как пожелают.

Нет, не боги это. Может, герои какие… Залетные? Тот, что постарше, Травстиле понравился. Кабы еще безбород не был, так и вовсе на Травстилина брата был бы похож. Который в бурге живет. Что безбород – это плохо. Неправильно. Сразу чужого видать.

Когда обратно в село пошли, Книву с чужаками оставив, Сигисбарн брату украдкой свою рогатину отдал. Травстила видел, но промолчал. Вреда Книве от этой рогатины не будет. И толку от той рогатины тоже не будет, ежели Книва пришлецов всерьез рассердит. Но с рогатиной в Книве солидности больше, следовательно, и тем больше почета.

«Кто бы они ни были, а лишний раз почтить не помешает, – подумал кузнец. – Худа не будет».

Глава четырнадцатая
Алексей Коршунов. Контакт, не предусмотренный программой посадки (окончание)

Ситуация оставалась по-прежнему непонятной, но Алексей тем не менее почувствовал некоторое облегчение: убивать их не стали. Должно быть, не такие они злые ребята, эти местные староверы-викинги.

Но тут его взгляд наткнулся на нечто, свидетельствующее о том, что добродушие не всегда свойственно аборигенам.

Шагах в тридцати, прямо в болотной грязи, лежал мертвец.

Черепанов ухватил его за куртку, перевернул…

Коршунов сглотнул. Зрелище было еще то.

Это был мальчишка. Не старше Книвы. И горло у мальчишки было перерезано от уха до уха.

Геннадий присел на корточки перед убитым.

Книва топтался рядом. Видно было: очень хочет услужить, но не знает – чем.

– Нидада, – пояснил он, показывая на труп.

– Что делать будем, товарищ подполковник? – без энтузиазма поинтересовался Алексей.

– Нидада… – пробормотал Геннадий. – Ну да, конечно, кто не знает Нидаду… Да… – Он выпрямился. – За что же его так? – спросил он, сопроводив вопрос соответствующим жестом.

И из Книвы хлынул словесный поток. Дык!.. Чувства прямо переполняли пацана. Дык!..

Он прыгал, бегал, даже упал несколько раз. Очевидно, «описывал» деяния убитого, приведшие того к преждевременной кончине. Бурные были деяния. И явно криминального толка. Закончились же они… Сами видите – чем. Вот так оно все и вышло.

Тяжело дыша, Книва переводил тревожный взгляд с Геннадия на Алексея и обратно: ну как? Понятно изложил?

– Генка, ты хоть что-нибудь понял? – спросил Алексей.

– Не уверен. А ты?

– Я тоже ни фига.

– Каумантиир! – воззвал Книва к Геннадию.

Несмотря на жуткую абсурдность всего происходящего, Алексей не удержался, фыркнул.

– Каумантиир, – вновь сказал Книва и показал туда, где торчал из трясины СА. – Хвас?

– Хвас… – Геннадий окинул Книву оценивающим взглядом. – Хвас-квас. – Это, брат, не квас и даже не пиво с водкой, а спускаемый аппарат нашего «Союза».

Книва растерялся:

– Сьюза? Нин. Зата ист нэй сьюза. Сьюза хири. – И он сделал жест, будто желая обнять весь мир. – Сьюза! – Потыкал себя в грудь: – Сьюза!

– Выходит, в Союзе мы, – подытожил командир. – Слышь, Алексей, может, мы все же в прошлое провалились? Эдак на полвека. «Союз нерушимый республик свободных…» А?

– Тогда точно посодют, – противным голосом изрек Коршунов. – «Добрые сталинские времена…» Только сдается мне, копья такого типа были сняты с вооружения несколько раньше.

– Уверен? А пики кавалерийские? А шашки?

– Уймись. Уж кавалерийскую пику я как-нибудь от пехотного копья отличу. А топор от шашки, думаю, даже и тебе отличить по силам. – Геннадий хмыкнул и отправился в камыши, оставив подчиненного наедине с голубоглазым «маньяком-убийцей».

– Аласейа? – Грязная рука Книвы благоговейно коснулась «пингвина». Аккурат там, где на двух языках было написано имя Коршунова. А также, покрупнее: «Росавиакосмос».

– Нравится? – усмехнулся Алексей.

– Бока, – сказал Книва.

Это он по поводу надписи.

– Бока, – согласился Алексей.

Появился Черепанов.

– Вижу, общий язык найден? – жизнерадостно поинтересовался он. – Ну что, Книва? Может, дранг нахт хауз?

– Хуз! – обрадовался Книва. – Йаа, хуз.

– Вот это дело! – одобрил Геннадий. – Ит энд дринк, йа?

– Йаа! – возликовал Книва. – Итан – манаги. Дринкан – манаги. Кимйис фора хузам. – Он показал знаками, что жратвы и питья в хузе – ешь не хочу.

– Ты, Книва, нормальный пацан! – Алексей хлопнул юнца по спине. – Пожрать и выпить. Й-а-а! Пошли, Генка! Хоть похаваем перед смертью.

Командир подхватил спецкомплект, Алексей – НЗ, и они пошли.

Уже отойдя от болотца, Алексей оглянулся. Интересно, мертвых своих аборигены так и бросают? Ох не к добру это…

Глава пятнадцатая
Алексей Коршунов. Поселок

Идти было чертовски тяжело. Три дня на орбите плюс прелести посадки давали о себе знать. В глазах плыло, ноги подкашивались. Алексея с Геннадием то из стороны в сторону шатало, то вбок вело.

«А ведь местные нас, поди, за пьяных принимают», – мелькнула у Алексея совсем уже неуместная мысль.

А за кого их вообще могут принять? Допустим, эти волосатые с пиками – не староверы и не киношная массовка. Допустим, что они просто дикари, которые велосипеда в глаза не видели, не то что спускаемого аппарата корабля «Союз». Как дикари могут воспринять сошествие с неба двух незнакомых обормотов, если нет у них желтой прессы и разнообразной литературы про летающие тарелки? Зато у них наверняка имеются мифы. И имеются боги, которые обретаются на небесах. Логическая цепочка выстраивается. Пришли с неба? С неба. На небе кто живет? Боги. Значит, боги пришли.

Интересно, могут боги являться с небес на землю в дымину пьяными? В принципе, могут, наверное. На то они и боги, чтобы делать все, что заблагорассудится.

– Генка, – сказал Алексей. – А ведь они нас за богов приняли!

Командир усмехнулся, поправил на плече тючок с барахлом.

– Нет, ты сам подумай: кто, кроме богов, может с неба упасть?

– Дождь, – ответил Черепанов. – Дерьмо птичье. Ворона дохлая. Продолжить список?

– Я серьезно! – обиделся Алексей.

– И я серьезно. Ты понятия не имеешь, куда попал. Что это за мир? Кто эти люди? И люди ли они? А строишь логические цепочки – за них.

– Но я просто пытаюсь рассуждать! – возразил Коршунов.

– Это не рассуждения, а домыслы. Факты где, физик?

Коршунов заткнулся. Фактов и впрямь было недостаточно.

– Вот ты на пацана глянь, – сказал Черепанов.

Алексей глянул: их проводник Книва очень внимательно следил за дискуссией. Не понимал, естественно, ничего. Но пытался.

– Видишь? – заметил Черепанов. – Человек наблюдает. И помалкивает.

Тут парень, сообразив, что речь идет о нем, разразился длинной тирадой.

Космонавты рассмеялись.

– Насчет богов – не знаю, – сказал подполковник. – Но кой-какой авторитет у нас имеется. Не знаю, в том ли причина, что мы сверху свалились, или дело в том, что у нас морды бритые. Хотя не думаю, что к ним каждый день гости с неба падают. И это хорошо, Леха, что нас опасаются, но опасаются умеренно. Если бы сильно опасались, могли бы и прирезать со страху. Так что нам с тобой повезло. Если такое можно назвать везением. Потому что, парень, мы с тобой здесь чужие. А чужих здесь не любят. И есть у меня такое ощущение, что не свались мы у них на глазах с неба, а притопай вот так, на своих двоих, то был бы у них с нами разговор короткий и лично для нас крайне неприятный.

Тут командир так нехорошо засмеялся, что даже сияющий гордостью и радостью Книва перестал улыбаться и покосился на подполковника с опаской.

– Почему ты так решил? – спросил Алексей.

– А ты сам подумай. Вот вошел ты к себе в квартиру, а там – два незнакомых охламона. Что ты сделаешь?

– Ну-у… – Коршунов задумался. – Спрошу, кто такие, зачем ко мне влезли?

– Вот именно. А они тебе в ответ: мол, мы славные ребята, в квартиру к тебе забрались с самыми лучшими намерениями, но совершенно случайно. Шли мимо – и вот, заглянули. Ты как, поверишь?

– Вряд ли, – ответил Алексей. Он начал понимать, к чему клонит Черепанов.

– Вот именно. Ты вполне логично решишь, что эти парни собрались тебя ограбить. Или еще похуже. И выходит, что они перед тобой кругом виноваты, а ты имеешь полное право по шеям им навешать и в милицию сдать.

– Ну допустим…

– Вот и мы с тобой в чужой дом вломились без спросу. А милиции тут, скорее всего, нет. Тут каждый сам себе милиция, и рогатина наготове. – Он кивнул на оружие, которое Книва нес на плече. – Но бывает случай, Леха, когда ты, обнаружив у себя дома чужих мужиков, стушуешься и станешь вести себя очень вежливо. Когда?

– Когда? – повторил Алексей и поглядел на Геннадия.

Тут сзади послышался топот. Алексей с командиром одновременно обернулись. Алексей споткнулся и выругался. К ним бежал ражий мужик. Бородища всклокочена, зенки вытаращены. Шагах в трех бегун резко свернул, чуть не завалился на крутом повороте, обогнул по дуге, шумно дыша. Книва что-то повелительно проорал ему в спину. Мужик попылил вперед еще резвее.

– Ну так? – напомнил Алексей. – Когда же я, увидав дома чужих мужиков, не захочу их пинками с лестницы спустить? Сомневаюсь я, однако…

– А ты не сомневайся, – успокоил командир. – Если гости твои удостоверения предъявят с государственными гербами и, скажем, бумаженцию, которая «ордер на обыск» называется. Тихий и шелковый станешь, никуда не денешься. Еще и вину за собой чувствовать будешь…

– Это почему же? – возразил гордый Коршунов.

– По определению. Когда приходят серьезные люди и спрашивают: «А нет ли за тобой, мил-друг, какой-нибудь провинности?» – то провинность ты, брат, сам найдешь.

– И какой вывод? – осведомился Алексей.

– А такой, что мы с тобой и есть такие вот незваные гости. Возможно, с документами и верительными грамотами от высшего начальства. – Геннадий показал на небо. – Хотя поклясться в этом не могу, поскольку понятия не имею, кто, по их установкам, на небе живет. Но даже если и живут там, по их мнению, правильные ребята и, следовательно, мы – полномочные представители, прибывшие с внеочередной проверкой, то это тоже не слишком хорошо. Потому что грамоты наши – липовые. Местные этого еще не знают, но мы с тобой знаем точно.

Впереди показался поселок. Десятка полтора низких длинных изб. Крыши из соломы. Ничего особенного.

– Нет, я с тобой не согласен! – заявил Алексей. – Мы, с нашими знаниями… Мы тут все равно что боги. Они небось не то что тола и динамита, даже пороха не знают еще…

– Ага. – Командир хлопнул Коршунова по спине. – А ты, можно подумать, знаешь. Ну, космонавт-исследователь, из чего порох состоит? Ответишь?

– Легко! – бодро заявил Алексей. – Сера, селитра, уголь. Что ты ухмыляешься?

– Молодец! Ну, уголь ты, положим, узнать сможешь. А как насчет селитры? Как ее получают?

– А хрен ее знает, – честно ответил космонавт-исследователь. – Я в хозяйственном магазине покупал. Удобрение.

– Вот именно. Селитра – в хозяйственном, нитроглицерин для динамита – в аптеке, толуол и азотную кислоту для тола – в химреактивах…

– Зачем в химреактивах? – возразил Коршунов. – Толовую шашку я, если надо, у барыг на рынке запросто куплю!

– Молодец! – похвалил Черепанов. – Только у здешних барыг ты максимум лук со стрелами купишь. И то – если местными деньгами разживешься. Не думаю, что тут примут твою кредитную карточку.

– Ладно, – буркнул Алексей. – Допустим, ты прав, и мы – полные лохи. Что дальше?

– Пальцы гнуть, – жестко ответил Геннадий. – Держаться с достоинством.

За хутором виднелся холм, обнесенный по верху могучим бревенчатым частоколом.

– Видишь? – Черепанов показал на холм.

– Не слепой, – отозвался Алексей.

– Как думаешь, стали бы они развлечения ради этакую фортецию возводить?

Коршунов не ответил. Да и что было отвечать?

Они пошли мимо первой избы. В черном проеме входа мелькнуло лицо и тут же скрылось.

– Страх – тоже сила, – сказал Геннадий. – Да, рано или поздно от нас, богов или кого там, потребуют чудес или еще каких доказательств нашего могущества. И тогда мы их предъявим.

– И где же мы их возьмем?

– Найдем, – твердо ответил командир. – Сейчас главное – время выиграть. Чтоб хотя бы период реабилитации завершить нормально и на ногах твердо стоять. Будем надувать щеки и бутафорить, потому что альтернативы у нас нет. Идея ясна?

– Так точно! – молодцевато ответил Коршунов. – Разрешите исполнять?

И тут из ближайшего подворья, им наперерез, с самыми черными намерениями метнулась здоровенная кудлатая псина. И едва не разрушила весь героически-божественный имидж космонавтов, но Книва очень вовремя огрел псину древком копья. Надо полагать, таков был местный ритуал общения с животными, потому что пыл зверюги моментально иссяк. Она тут же повернулась и флегматично потрусила обратно.

Книва фыркнул и процедил нечто презрительное, показывая на двор, куда убралась собака.

Село было безлюдно и тихо. Лишь иногда откуда-нибудь доносилось мычание коровы или еще какой-нибудь природный звук.

Возле одного двора Книва разразился комментариями. Судя по всему, именно в этой избе Книва и был зачат, рожден, вскормлен-вспоен и взращен. В словесном потоке ухо то и дело улавливало повторяющиеся слова: «Фретила» и «Атта».

«„Атта“ – это, вероятно, „отец“, – подумал Алексей. – „Атта, тато“, типа как по-украински. Значит, гид у нас – Книва Фретилович. Что это нам дает? Ничего не дает, если честно».

За плетнем исходил рычанием громадный пес. По кличке Хундс, как любезно поведал гид. По двору меланхолично бродили пятнистые тощие свиньи.

За избой имелось еще несколько строений. Из одного доносилось лошадиное ржание. Конюшня, стало быть. Алексея с командиром тут же услужливо обогатили информацией, что в конюшне лошадь имеется. Зовут лошадь Хлахни.

Алексей уже решил было, что Книва поведет их с командиром к себе, однако, видать, быт на хуторе был устроен посложнее. Путь лежал на другой, возвышенный, край села, где виднелись две избы, обнесенные общей изгородью.

Чтобы скоротать беседой путь, командир показал пальцем на другую избу. Оказывается, там обретался некий Оптила.

А на холме за частоколом жил Гарда. Он там жил постоянно. Фретила, Книва, Оптила и прочие тоже там жили. Но не постоянно, а время от времени.

Стало быть, не от нечего делать аборигены тын возвели. Ох, не к добру все это!

На подворье, куда Книва привел Алексея с командиром, имелось аж целых два пса. Стоило миновать ворота, как псы, захлебываясь от благородного рвения, бросились на пришельцев. Наперерез псам из избы выскочил давешний ражий мужик с палкой. Грубым рукоприкладством утихомирил псов.

Но Книва почему-то на мужика разгневался, принялся орать и размахивать рогатиной. Мужик трусил, а Книва все больше заводился – и вовсе уже на бородатого мужика с рогатиной пошел, но опомнился. Лишь кулаком погрозил. Потом к командиру с Алексеем повернулся и вроде как повинился: достал меня этот хмырь бородатый! Он, блин, всех в селе достал. Он и вас достанет, попомните мои слова.

Бородатого мужика звали Скалксом. Рейтинг в селе у него, кажется, и вправду был не ахти. Однако, похоже, власть имел, раз именно к нему в дом их повели.

Не иначе как кулак здешний. Достаточно на хозяйство его посмотреть. Крепкое хозяйство.

– Да ладно, – Алексей попытался больше знаками, чем словами, успокоить Книву. – Ведь ничего не случилось. Не тронули нас псы, не успели.

Ничего себе, «не тронули»! А если бы тронули? Он, Книва, так думает, Скалкса все-таки грохнуть необходимо. Достал он всех, гад!

Бородатый в нерешительности топтался поодаль.

Геннадий ухмылялся, а Алексей вдруг почувствовал себя неудобно, знаками показал бородатому: мол, извини, хозяин, что такую проблему тебе создали…

Понял ли бородатый – неизвестно. Но Книва точно понял.

И буквально вскипел. Это Скалкс-то здесь хозяин? Ну и шутники вы, парни. Хундила здесь хозяин, Хун-ди-ла! А Скалкс тут никто!..

Алексей смотрел на психующего Книву и вдруг понял: не убьет Книва Скалкса. И беснование Книвы – всего лишь ритуал. Вроде как с тем псом. Шестерка здесь Книва, не более. Достаточно на морду его битую посмотреть. А пальцы топырит оттого, что так полагается. Потому и Скалкс к этому спокойно относится, у которого в здешней жизни – тоже свое конкретное место. А вот у них с Генкой своего места нет. Им еще предстоит себя поставить…

Коршунов посмотрел на командира. Геннадий чуть заметно подмигнул и повел глазами на Книву.

Ладно, ладно, ритуал так ритуал. Сыграют и они свою роль. Роль божества, блин, слюни пузырем, пальцы веером.

И, вытаращив глаза, Алексей заорал на Книву:

– А-тставить! Сми-ирна-а!

Эффект был стопроцентный. Книва разве что честь не отдал. Тут же заткнулся. А Скалкса как ветром сдуло.

Вошли в дом.

В доме было темно. Свет проникал лишь через дверь. А еще в доме было дымно, отчего сразу защипало в глазах. Дым шел от очага и уходил через щель в соломенной крыше, плохо различимой в сизом тумане. Дверей не было. Вход занавешивался кожами, сейчас откинутыми, поскольку тепло. Каково в этом сарае жить зимой, даже представлять не хотелось.

Алексей сделал еще два шага, давая пройти командиру, и остановился. Пусть глаза к полумраку привыкнут.

– А ч-черт! – выругался сзади Черепанов. – Понавешали дряни всякой…

Мимо ужом проскользнул Книва. И с ходу тявкнул на кого-то. В глубине избы жалась к стене оцепеневшая от ужаса толстая тетка. Алексей сослепу ее и не заметил. Книвин окрик вывел тетку из ступора. Подскочила и кинулась вон.

М-да, обстановка в хижине спартанская. Чтоб не сказать больше… У очага три бревна в земляной пол вкопаны. Нет, не совсем бревна. На каждом – грубо вырезанные лица. Идолы, стало быть. И расставлены они так, чтобы в огонь смотрели и живущим тут не мешали.

Стол, срубленный на века. Возле стен широкие тяжелые доски. Лавки. У стола тоже пазы специальные сделаны, для досок. А снимают их, должно быть, чтобы места побольше было. Сборно-разборный комплект мебели, так сказать.

Дом оказался по-корабельному поделен на отсеки. В первом «отсеке» едят и спят, это понятно. А дальше…

Из темноты второго «отсека», едва не скуля от ужаса, мотнулась еще одна личность. Врезалась в Алексея, шарахнулась, взвизгнула – и пулей вылетела из дома. Только светлая коса мелькнула. «Алафрида», – пренебрежительно сообщил Книва.

В глубине второго «отсека» обнаружился еще один персонаж «исторической драмы»: ветхая старушка по имени Стилихо.

Высокие стороны были представлены друг другу:

«Уважаемые боги – мадам Стилихо! Бабушка, вот боги! Прошу любить и жаловать».

Судя по всему, бабушке Стилихо было все равно, кто там перед ней. О своем размышляла, покачиваясь и в пространство задумчиво глядя.

Глава шестнадцатая
Алексей Коршунов. Переговоры на высшем уровне

Они сидели в неведомом «где» и в неведомом «когда», в темной и дымной избе – и потягивали пивко. Пивко было жидким и кислым.

Напротив восседал краснорожий представительный Хундила, местный старейшина. Рядом с Хундилой – сухонький старец именем Ханала. Сбоку примостился салабон Книва. В глубине дома бубнила бабушка Стилихо. Где-то поблизости обретались и другие обитатели поселка. Их присутствие чувствовалось, но не проявлялось. К разговору на высшем уровне они допущены не были.

А разговор не клеился. После формальных представлений говорить стало решительно не о чем. Языковой барьер, мать его. Опознать местное наречие Алексей с Геннадием не сумели. Диалект «викингов-староверов» включал в себя знакомые слова из разных европейских языков, но звуковое сходство еще ни о чем не говорило. Достаточно вспомнить английское «три» и некий русский глагол в повелительном наклонении, чтобы в этом убедиться. Так же мало говорили и имена: «Книва», «Хундила» – в этом было даже что-то славянское. «Алафрида» смахивало на немецкое. Типа «Зигфрид-Годфрид». А Стилихо вообще чем-то грузинским отдавало.

Алексей, лоббируя свою гипотезу о «провале в прошлое», высказал предположение, что аборигены общаются на некоем древнем протоязыке. Фактам предположение не противоречило, но с практической точки зрения было абсолютно бесполезно.

Коршунов раз за разом пытался пробить пресловутый «барьер». Его мучил кашель: избу топили по-черному, и от дыма першило в горле.

«Почему же эти чертовы аборигены по-славянски не говорят?» – злился Алексей. В конце концов, находятся они не где-нибудь, а на территории уже десять веков как безусловно славянской, и по тому, что помнил Алексей из курса истории, – исконно славянской и допрежь того. Не считая всяких там пришлых варягов.

Строго взирая на местных патриархов, Коршунов раздельно произнес:

– Мы (указав на себя и Черепанова). Россия. Русь. Рюрик, Олег, Ольга, Святослав, Владимир Святой…

– Валамир? – Местный председатель, хозяин избы, неожиданно заинтересовался. Повернулся к ветхому Ханале, спросил что-то. Тот ответил утвердительно. Тогда Хундила заговорил с Книвой. В речи несколько раз проскользнуло слово «Валамир». Потом оба уставились на старца.

Дедок помолчал важно. Столешницу поковырял. Пива отхлебнул. Посмотрел на Алексея со значением. На командира посмотрел. Показал ему кулак. Затем принялся медленно отгибать пальцы, сопровождая каждый палец репликой «Валамир», причем с разной интонацией. Книва тут же засуетился. Помогая себе жестами, попытался откомментировать: да, Валамира мы знаем. И не одного. Четырех Валамиров знаем. А какой из них вам нужен?

Алексей беспомощно поглядел на командира.

– Высокие стороны зашли в тупик, – констатировал Черепанов. – Ладно, зайдем с другой стороны.

Он плеснул на стол пива, обмакнул палец. Минутой позже на столе появился точный план поселка, с указанием избы, где они находились, и всех основных ориентиров, включая реку и болото.

Коршунов восхитился: вот что значит военная косточка!

Но аборигены не въехали. Тогда Геннадий упростил задачу. Нарисовал план избы, стол, участников застолья, указал каждого поименно, вслух. Затем ткнул пальцем в избу на общем плане. Доперло. Поняли, посоветовались, потом Книва тоже палец в пиве омочил, стол нарисовал и тоже пять точек поставил, пояснил: это, значит, мы тут сидим, пиво пьем. Ветхий Ханала даже способность к обобщениям выказал – изобразил нечто у края болота, знаками пояснил: это, мол, ваш спускаемый аппарат.

Дело пошло. Но до полного взаимопонимания было еще далеко. И это выяснилось, когда пришло время конкретных вопросов.

– А там – что? – Геннадий потыкал пальцем в направлении, где должен был находиться ближайший радиоисточник.

Там-то? Блин, парни, хреново там до невозможности, на пальцах пояснил «толмач» Книва. Ибба вот тут, а там Квеман, а вон там… там еще хреновее.

Тут Книва о чем-то осведомился у старейшины Хундилы. Хундила пожевал губами, а потом вдруг рассвирепел и наговорил Книве грубостей. Книва увял было, но тотчас вновь обрел бодрость духа и пивом начертал на столешнице грубое подобие дома. Не того, в котором они сидели, другого. И с торжествующим видом воззрился на Алексея с Геннадием. Потом заговорил, то и дело оглядываясь на хозяина.

Речь, насколько можно было понять, сводилась вот к чему. Все у нас в селе классно, все имеется, а вот богов, ребята, таких бравых божественных парней, как вы, нет. Хотите, дом вам в нашем коллективном фермерском хозяйстве выделим, оттягиваться будем в полный рост. Хундила-председатель вон тоже не возражает.

Краснорожий Хундила и вправду не возражал. Осклабился: и вправду, парни, погостите у нас, а там, если понравится, и вовсе оставайтесь. Рабочих рук мало, так что милости просим…

Ветхий старец что-то прошамкал. Книва тут же бойко перетолмачил. Видел, мол, как они по воздуху летели. А откуда, если не секрет?

Командир с Алексеем переглянулись. Судя по поведению Книвы, старичок тут ходит в авторитетах.

Алексей жестами изобразил ответ: ой издалека, дедушка! Так издалека, что ни пешком, ни на пароходе не добраться. Потому и воспользовались воздушным транспортом, иначе никак.

Ханалу ответ почему-то не удовлетворил. Он дал это понять всем своим видом. Ладно, его проблемы. Командир попытался перевести нить беседы на актуальную тему. Вот река, вот спускаемый аппарат. Вот, стало быть, мы впятером пиво пьем. Там Ибба с Квеманом бесчинствуют, это мы усекли. А вот с той стороны что?

«Толмач» Книва опять взялся за рисование.

Оказалось, что «с той стороны», на севере то есть, ничего хорошего нет. И на юге, в общем-то, тоже. А вот на востоке, наоборот, замечательно. Там Одохар и Стайна. И другие. Тоже пиво пьют. За ними Книва еще группу точек поставил. И знаками дал понять, что там тоже пьют. А также с Одохаром и со Стайной дерутся. В том, что дерутся, ничего страшного нет. Наоборот. Нет лучше развлечения для мужчины, чем кому-нибудь кишки выпустить. Изображая процесс выпускания кишок, Книва необычайно воодушевился. Геннадий с Алексеем переглянулись: оба вспомнили отрезанные головы и безвременно загубленного Нидаду. Пожалуй, местные развлечения вряд ли придутся им по вкусу.

Хундила за пояснениями Книвы внимательно следил. Порыкивал время от времени: поправлял.

И вновь старый сморчок Ханала проявил дотошность и въедливость характера.

А все-таки скажите-ка, добры молодцы, откуда взлетели вы, прежде чем в пенатах здешних приземлиться? Поведайте, кто вы и откуда?

Алексей покусал губу. Вот ведь пенек старый. Ну как ему объяснить прикажете, что родом мы во-он оттуда, а стартовали во-он там, с территории суверенного Казахстана. Который раньше входил в состав… а после вышел…

Тем не менее вопрос требовал ответа.

Вон Ханала глазами так и сверлит. Даже голова у него перестала трястись. И Хундила-старшой ответа ждет, супит кустистые брови.

Воцарилась напряженная тишина. Стало слышно, как во дворе негромко переговариваются. Там, поди, все село собралось. Ждут, чем переговоры закончатся.

Поскольку гости молчали, заговорил Хундила. Опять поставил вопрос ребром. Давайте-ка, почтенные, колитесь, кто вы такие есть! Вот я, Хундила, здешний. И Ханала здешний. Аксакалы мы тутошние. И Книва здешний. А вы – нет. Ну-ка докладывайте по всей форме, какого рода-племени.

«Влипли», – подумал Коршунов. Глянул на Геннадия. Командир пожал плечами.

– Имя, фамилия, звание, личный номер… – пробормотал он.

Коршунов не понял.

– Это я так, о своем, – сказал Черепанов. – Ты думай, парень, думай!

Эх, была не была.

Алексей глубоко вздохнул, со значением оглядел всех. Пальцем по пивным разводам на столе постучал. Вот, значит, мы тут, все впятером. Это если масштаба придерживаться. Вот река. Там Ибба с Квеманом. А во-он там… – Алексей встал с лавки. (Опять повело. Как некстати, блин.) – Так вот, уважаемые, стартовали мы оттуда.

Коршунов прошел в самый конец дома. Рядом в полумраке бормотала бабушка Стилихо.

– Книва, – требовательно рявкнул он.

Книва вскочил, подбежал.

– Гляди, Книва. И переводи.

И Алексей выдал пантомиму. Показал, как взлетели. Вот отсюда взлетели. С ревом, в облаках пыли и пламени. И вся земля окрест содрогалась, когда мы взлетали. Ибо безмерно могущественны мы, Книва. А место, откуда взлетали мы, называется Байконур. БАЙ-КО-НУР, усек?

Книва часто закивал. Понятно, мол, Байконур. В огне и грохоте.

И вот, значит, мы летим, продолжал Алексей. К вашим местам, значит, приближаемся. Коршунов, изображая полет, медленно приблизился к столу.

На миг встретился глазами с Геннадием. Вот ведь гад! Весело ему! Ну так получай!..

…Тогда Каумантиир и говорит: а не сесть ли нам тут, Алексей. Отчего же, отвечаю, не сесть. Давай сядем… Ну и сели.

Алексей оглядел всех грозно. Именно так все и было. Может, кто сомневается? Или еще какие неуместные вопросы?

…А родились мы, господа землевладельцы, не там. Не в Байконуре. Во-он там мы родились. Если масштаб карты соблюдать, то вон там примерно, где очаг у вас. Я подальше, туда вот к стене, родился, а Каумантиир – он и вообще на улице. – Алексей ласково улыбнулся Геннадию. – Не вместить вашему дому необъятных просторов нашей страны… Нет, Книва, ты неправильно понял. Не из огня мы вышли, хотя определенное отношение к укрощению огненной стихии имеем… У-фф!

Закончив спектакль, Алексей плюхнулся на лавку. Пива отхлебнул.

– Тебе бы в «Аншлаге» выступать, – пробормотал командир. – Успех бы имел.

– Мог бы и сам… – обиделся Коршунов.

Между Книвой и Хундилой завязалась оживленная дискуссия. Хундила на чем-то настаивал, Книва возражал. То и дело упоминался Байконур. Наконец аборигены пришли к какому-то решению. Хундила что-то Ханале сказал. Не убедил. Настаивать не стал. Подчеркнуто любезно обратился к гостям, через «переводчика». Предложил вернуться к предыдущей теме. Так что за дело у вас к Валамиру? И к какому именно Валамиру?

Ответить Алексей с Геннадием не успели. Снаружи раздались громкие голоса. Мужик давешний, которого Книва убить пытался, всунулся внутрь и тут же сгинул. А следом еще двое ввалились.

Книва подал голос. Представил новоприбывших. Оказалось – Фретила с Сигисбарном пожаловали. Фретила, точно, папаша Книвин. А Сигисбарн – брательник. Старший.

Отношения в семейке, видать, были еще те. Книва папаши явно побаивался. Но держался с ним нахально.

Папаша Фретила тоже взирал на отпрыска как-то… отстраненно. И вместе с тем – с гордостью. Что до братца Книвина, до Сигисбарна, то стоял тот столбом, демонстрируя физиономией ум здравый и девственно чистый. Которому все по барабану.

Хундила Книве коротко что-то приказал. Книва вскочил, наружу выбежал. Хундила тем временем кивнул Фретиле, чтобы тот садился. Тот присел. С достоинством. Сбоку от Ханалы. Сигисбарн без всякого приглашения плюхнулся рядом с Алексеем. Ну точно борзой парень.

Хундила, ни на кого не глядя, заговорил. Фретила слушал. Ханала кивал. Коршунов с Черепановым не понимали ничего. Чувствовали только – о чем-то важном говорится. О них. И о Книве. Слово «Байконур» неоднократно звучало. Сигисбарн в процессе беседы тишком отодвинулся подальше от Алексея.

Вернулся Книва. Быстро оглядел всех. На папаше с тревогой взгляд задержал. Хундила пацану головой мотнул: садись, мол, не мельтеши.

Еще один персонаж у входа возник. Девка белобрысая. Хундила что-то молвил ей ласково. Девка на подгибающихся от ужаса ногах к очагу пробралась. Пошуровала там, уронила что-то. Потом с кувшином приблизилась к столу. И трясущимися руками начала из кувшина пиво по кружкам разливать.

Алексей оглядел ее с любопытством. Как местную представительницу прекрасного пола. Не воодушевила. А Черепанову, напротив, понравилась. Ему всегда такие нравились: блондинистые, худощавые, немножко нескладные.

Выполнив сию задачу, девка поскорее убралась прочь.

– Алафрида. Миино дохтар, – со значением сказал Хундила. Потом бороду разгладил, кашлянул. И осведомился: так все-таки какое у вас дело к Валамиру имеется…

Глава семнадцатая
Алексей Коршунов. О наиболее безопасных способах путешествовать

– Слышь, командир, меня тут кусает кто-то. – Алексей почесал шею.

– Меня тоже, – отозвался Геннадий. – Здесь, поди, блох полным-полно. Полы-то земляные.

– Так изба-то вроде нежилая.

– Значит, в шкурах принесли.

Устроили их, можно сказать, в номере люкс. По здешним меркам. Отдельная изба, питание, удобства (правда, в виде ямы у забора), постель из натурального меха…

В избе было темно. В углу, в очаге, тускло и загадочно рдели угли… Люкс с камином. В котором невыносимо душно и дымно. Вдобавок «меха» воняют, лицо и руки искусаны, а тело, измученное посадкой, адаптацией и «пингвином», нещадно ноет.

И сон не идет, несмотря на страшную усталость. И мысли… Говно мысли.

– Слышь, Ген, как ты думаешь, мы тут навсегда? – спросил Алексей.

Услышал, как командир заворочался под шкурами на соседней лавке, почесался.

– Я пока ничего не думаю, – ответил он. – Я пока, Леха, информацию накапливаю. И анализирую.

– И что выходит?

Черепанов шумно вздохнул.

– Анекдот есть такой, – сказал он. – Армейский. Приезжает генерал в часть, в столовую заходит, а там обед. Личный состав «шрапнель» кушает. С селедкой. «Ну как, товарищи бойцы, на питание жалобы есть?» – интересуется генерал. Все молчат. «Нету жалоб, – констатирует генерал. – Выходит, хорошо у вас питание, товарищи бойцы? Ну вот ты скажи?» – показывает на ближайшего солдатика. Тот подскакивает: «Так точно, товарищ генерал! Питание выходит хорошо! Входит плохо!»

Алексей хрюкнул.

– Актуально, – согласился он. С местного пива их уже легонько пронесло. Пришлось даже к помощи аптечки прибегнуть. – И все-таки, как ты оцениваешь ситуацию?

– Оцениваю ее так, что надо нам шмотьем обзавестись, – уклонился от темы командир. – Сдохнем мы в «пингвинах».

– Понял. Намекну завтра этому Книве, что гостям цивильная одежка нужна. Мол, на земле по-земному желаем одеваться. Они дадут.

– Нет, – возразил Черепанов. – Хватит халявы. У диких народов положено: за подарки – отдариваться. Иначе уважения не будет. Так что будем ченч делать: они нам – полный комплект обмундирования, а мы им – наше серебряное великолепие. Как думаешь, покроют наши «пингвинчики» стоимость гардероба?

– Даже с лихвой, – заверил Алексей. – Зуб даю: они их даже носить не станут: повесят в углу и молиться будут. Как своим идолам. Только вот…

– Что?

– Отчитываться за «пингвины» как будем? – Алексей повернулся и посмотрел туда, где скрытый мраком командир откровенно подбивал на расхищение казенной собственности.

Ответом было молчание, которое Коршунов истолковал вполне определенно.

– Значит, все-таки думаешь, мы тут навечно?

– А хрен его знает, – буркнул командир. – Нет, ты, Леха, хвост в грязь не роняй. Подполковник Черепанов сдаваться покамест не собирается. Для подполковника Черепанова не бывает безвыходных ситуаций, напарник. Бывают ситуации, требующие нестандартных решений, понял?

Коршунов промолчал.

– «Пингвины» – чешуя, – уверенно произнес командир. – Спишем. У нас, брат, в СА – два скафандра остались. Вот это – да.

– Ну ты ж люк запер, – сказал Коршунов. – Хотя там запор, конечно… Три раза повернуть и дернуть.

– Ничего. Для местных сгодится. Это ж еще сообразить надо, что повернуть требуется. Что-то я у них винтов-гаек не видел. Но вот за скафандры нам точно нагорит, если вернемся.

– Слушай, командир, а ты сам-то веришь в это «если»? – спросил Алексей.

– Ты будешь смеяться, Леха, но верю.

– Из-за радиосигналов?

– Да.

С полминуты Черепанов яростно чесался и матерился сквозь зубы. Алексей полностью разделял его чувства.

– Наверное, ты прав, – заметил он. – Насчет источников. Сколько отсюда до ближайшего?

– Километров четыреста.

– Неслабо.

– Ближе было не сесть. С нашей дебильной орбиты. А, зараза! Всего искусали.

– А если не искусственные радиоисточники? Если это природное явление какое-нибудь?

– Не думаю. Ты про подобные явления слышал когда-нибудь?

– А ты, командир, слышал когда-нибудь, чтобы космические корабли в прошлое перемещались? Чтобы вместо стыковки – медвежий угол с головорезами и блохами?

Черепанов промолчал. А что тут скажешь?

– Эх, нам бы в статусе богов подольше продержаться! – вздохнул Алексей.

– Продержимся, – буркнул Геннадий. – Мы только в роли богов и продержимся. Не знаем ведь ни хрена. Ни языка, ни обычаев. Побудем богами, а там, глядишь, что-нибудь да и нарисуется.

– Слушаю я тебя, Генка, и дивлюсь. Ты же авантюрист чистой воды. Как тебе в свое время «сушку» доверяли? – Коршунов захихикал.

– Тебя не спросили. Ты, кстати, обратил внимание, что у этого Хундилы в доме на столбах развешано?

– Щиты, что ли?

– Они самые. Щиты. Копья. Книва сопляк, а вон с копьем не расстается. И наверняка умеет с ним управляться. А ты?

Управляться с копьем Алексей не умел. Но был уверен, что может научиться. Если успеет.

– Усекай, Леха, вот как я все это вижу. Мы из себя изображаем богов. Сидим в этой роли, сколько получится. Одновременно знакомимся со здешним бытом. Осваиваем местное оборудование: как кашу варить, лепешки печь. Язык изучаем. С местным оружием навыки нарабатываем. В систему встраиваемся, одним словом. Вот таким макаром.

Алексей полежал некоторое время, обмозговывая слова командира. Звучит, как бред. Это ж надо… Им, КОСМОНАВТАМ, учиться на огне лепешки печь? Полная шиза. А с другой стороны, черт его знает. Генка – мужик парадоксальный. Во время подготовки им самые разные ситуации подсовывали. Так ведь ни разу не облажался подполковник.

– Командир, ты погоди спать, – позвал Алексей. – А чудеса как же?

– Какие чудеса?

– Что мы за боги, если чудеса творить не будем?

– А в этом-то, Алексей, вся хитрость. – Алексей услышал смешок. – Чудеса мы творить не будем.

– Как это не будем? Нас же мигом расколют!

– Не боись! Если это все не грандиозная подстава, мы действительно в прошлом, а аборигены и вправду такие дикие, то наше появление здесь само по себе чудо. А чудес много не бывает, так что наш спуск выработал нормальный лимит чудес на год вперед. И просить о других чудесах они не решатся.

– А вдруг решатся?

– Значит, откажем. Сделаем вид, будто не врубаемся, чего от нас хотят. Или дадим понять, что от чуда могут быть большие неприятности. Я к этим ребятам присмотрелся и могу тебе твердо сказать: не те это парни, что любопытства ради на риск пойдут.

– Это Книва-то не пойдет? – засмеялся Коршунов. – Да он…

– Книва-то, может, и пойдет, – перебил Геннадий. – Да кто его пустит. Я не о молодежи говорю, а о тех, что тут шишку держит: о мундилах местных – Ханале с Хундилой. И есть у меня серьезное подозрение, что Книва уже свой авантюризм проявил. На пару с корешем, который в болоте с перерезанным горлом остался.

– Почему так думаешь? – насторожился Алексей.

– Потому что одежда на покойнике – точно такая же, как на живых. Следовательно, он – из здешних. А старшина в этой роте – мужик серьезный и за просто так глотки резать не станет. Конечно, я обычаев здешних еще не знаю, но могу предположить, что в такой небольшой общине каждый взрослый или почти взрослый мужик – слишком большая ценность, чтобы их так просто списывать. Землю сохой пахать, знаешь ли, крепкие руки нужны. И чем больше, тем лучше. Опять-таки, если враги нападут. Значит, причина была, и причина серьезная, поскольку и нашего Книву тоже определенно в расход пустить пытались. Но тут уже мы вмешались – не дали.

– А может… – Алексей запнулся. – Слышь, Генка, а может, это из-за нас?

– Что – из-за нас?

– Парня того зарезали. Ну, мы же боги, а дикари богам всегда жертвы приносили… Ну вот и эти…

– Что, совесть мучает? – насмешливо спросил Черепанов. – Ладно, не напрягайся. Во-первых, это нормальные крестьяне, фермеры. Такие если и приносят богам жертвы, то не из числа собственных перспективных молодых людей, а из второсортного материала: рабов, чужаков вроде нас. Во-вторых, если даже они и решили своих зарезать, то уж точно не с кондачка. Тут люди неторопливые, обстоятельные. А фактически как все было? Мы и выйти из аппарата не успели, а они уже одного порешили. Нет, брат, причина точно не в нас. А вот повод – возможно. Так что расслабься, Леха. Стоит только намекнуть, что от наших чудес село пострадать может, и местный сельсовет тут же на чудеса свое вето наложит. Логично?

– Вроде бы. Слышь, Генка, а ты про подставу серьезно?

– Какую подставу?

– Ну… Тихо!

– Что? – понизив голос, спросил Черепанов.

– Ходит кто-то снаружи.

– Может, и ходит, – согласился командир. – Что ж ты им – по своей деревне ходить запретишь?

– Да нет, вокруг дома кто-то бродит. Как бы не зарезали нас ночью… Эй, ты куда?

Но подполковник уже был снаружи. Алексей с секундным опозданием последовал за ним.

Снаружи не было ни души. Под низким темным небом спал неведомый мир. Черными тушами маячили во мраке приземистые хижины. В той стороне, где нашел в болоте свой конец спускаемый аппарат, кричала выпь.

Алексей с удовольствием вдохнул сладкий чистый воздух.

– Вон, – прошептал командир, – там. Видишь?

– Где?

– Да вон там. Видишь пятно темное? Залег, зараза! Сейчас мы его пуганем.

– Да это куст.

– За кустом.

Алексей всматривался в темноту. И впрямь что-то там…

– Сейчас… – В шепоте командира послышался азарт.

– Слышь, Генка, может, не стоит…

Но командир, бесшумно ступая, уже направился туда, где и вправду за кустом что-то темнело… И, не дойдя пяток шагов, вдруг издал оглушительный вопль. Темное «пятно» подскочило, обернувшись нормальным двуногим прямоходящим, и рвануло по направлению к селу. Геннадий хмыкнул и пошел назад.

– Вот так-то, – сказал он назидательно. – А ты «ходит, ходит». Пойдем-ка спать. Этот сегодня точно больше ходить не будет.

Они вновь вернулись в избу. Залегли на шкуры – на радость мириадам блох.

– Ты про подставу говорил, – напомнил Коршунов. – Что, может, не в древности мы, а подстава это. Ты это серьезно?

– Не то чтобы серьезно. Хотя…

– Хотя что? – насторожился Алексей.

– Нереально все как-то. Будто специально смоделировано… Ты к их языку прислушивался?

– Ага. Странный он какой-то. То на немецкий похож, то на русский, то – на литовский. А сидим мы, я полагаю, километров на четыреста восточное, чем я намечал, то есть где-то в Приднепровье. Жаль, мы с тобой в истории не очень. С другой стороны, местные как-то подозрительно на викингов смахивают. Не на голливудских, конечно, а на тех, о которых в учебниках пишут. И при этом – на наших каких-нибудь сибиряков-хуторян. Это я тебе точно говорю: сам – из Красноярской области.

– Но есть один факт, – продолжал Геннадий после паузы, – который полностью исключает возможность того, что для нас с тобой устроили грандиозное представление на историческую тему.

– Какой же?

– Я тут уровень радиации замерил…

– И что? – насторожился Алексей. – Фонит?

– Наоборот. Существенно ниже нормы. И это в квадрате, где полвека интенсивно загрязняли окружающую среду. Не говоря уже о Чернобыле. Вот так вот, Леха. Можно нацепить на современного мужика старинные шмотки, соорудить избы и щиты по столбам развесить. Но радиационный фон подделать – это задача нереальная. Хотя есть, конечно, еще один вариант…

– Какой?

– Такой, что лежим мы с тобой, Леха, в ложементах «Союза» и грезим на пару. И лепит наше подсознание, понимаешь, некую псевдореальность. – Геннадий негромко засмеялся.

– Ты что, серьезно думаешь, что все это – глюк? – очень осторожно поинтересовался Коршунов.

– Все может быть… – уклончиво ответил Геннадий. – Космос – это не по Арбату прогуляться. Но имей в виду, Леха, – тон командира стал жестким, – этот вариант в расчет мы брать не будем. Как бесперспективный. Уяснил? Это приказ.

– Так точно, – отозвался космонавт-исследователь. – А я уж подумал, не потекла ли у тебя «крыша», командир. Или у меня.

– Едет крыша не спеша, тихо джипами шурша… – немелодично пропел Черепанов.

В животе у него вдруг так же немелодично забурчало. Жидкая бурда, которую местные ошибочно полагали пивом, бродила внутри и намекала, что ей пора наружу.

– Нам бы сейчас джип, командир, – мечтательно проговорил Алексей. – И горючего литров сто. И рванули бы мы прямо к источнику радиосигнала… Кстати, а почему бы нам на своих двоих туда не рвануть? Прямо сейчас? Зря, что ли, нас выживанию учили?

– Ответ отрицательный, – сказал Геннадий. – Обстановка не благоприятствует. Выживанию нас – да, учили. Но в другой ситуации. Один раз нам повезло – с неба грохнулись и в боги попали. Но, сам понимаешь, боги из нас – так себе. А чужих, если они, конечно, не боги, тут не любят. Им, если ты успел заметить, головы отрезают и другое нехорошее делают. Поэтому если мы сейчас рванем, как ты предложил, в увлекательное путешествие, то закончим, скорее всего, со стрелой в спине или копьем в брюхе.

– А что делать? Так и сидеть всю жизнь на этом диком хуторе и блох кормить? – с досадой воскликнул Коршунов.

– Не нервничай, Леха. Знаешь, как древние римляне говорили: Festina lente. «Спеши не торопясь».[4] Я, конечно, истории не знаю, но могу тебе точно сказать, что был и в древности один сравнительно безопасный способ путешествия.

– Это какой же?

– Верхом на боевом коне. Во главе собственной армии.

Коршунов присвистнул:

– Ну ты загнул, Генка! Ты хоть на лошади ездить умеешь?

– Нет. Но научусь.

– А местные – с детства в этом живут. Ты меня извини, подполковник, но на хрена им нужен такой командир?

– Да, – спокойно отозвался Геннадий. – Кое в чем ты прав. И на лошади я действительно ездить не умею. Но я не думаю, что научиться орудовать копьем и управлять конем сложнее, чем истребителем-перехватчиком. У нас с тобой, Леха, есть существенное преимущество перед аборигенами. И оно не в том, что мы знаем про порох с динамитом, а в том, что мы мыслим по-другому. В том, что мы умеем учиться. И здоровье у нас не хуже, чем у них, и реакция. Иначе не взяли бы нас с тобой в космонавты. Так что поставленную задачу – выйти в местные полководцы – я, подполковник Черепанов, считаю реально решаемой. А вот средства и способы ее достижения нам с тобой следует продумать. После тщательного изучения обстановки, для чего требуется здоровое тело и здоровый дух. Потому слушай приказ, космонавт-исследователь Коршунов: забыть о блохах и сомнениях и использовать темное время суток для полноценного отдыха, то бишь – сна. Задача ясна?

– Вполне, – буркнул Алексей.

Выполнить приказ оказалось не так-то просто, тем не менее на душе у Коршунова полегчало. Все-таки молодец Генка! С ним не пропадешь!

Глава восемнадцатая
Алексей Коршунов. Первое утро в новом мире

…Поисковая группа все-таки добралась до района посадки. Сперва Алексей увидел, как из-за дальнего леса возникла «вертушка». Прошла над селом (на приличной высоте, судя по звуку) и снова удалилась в сторону леса. Ненадолго. Прошло совсем немного времени, и все ночное небо затряслось от рева. Прожектора чиркали по земле, выхватывая серые соломенные крыши. Горели габаритные огни. «Вертушки» садились повсюду, даже за рекой.

В небе повисли осветительные ракеты. Все пространство села заполнилось военными. Из-за дальнего леса, где, согласно полученной от местных оперативной информации, скрывались Ибба с Квеманом, доносились глухие раскаты. Похоже, Иббе с Квеманом приходилось кисло. Почему-то Алексей точно знал, что из-за Иббы с Квеманом все и случилось. Известные террористы, они их с командиром и похитили. Вместе с кораблем. Свели, падлы, с орбиты. Вынудили совершить незапланированную посадку в незапланированном квадрате. Только просчитались. Болота не учли.

Внезапно появились еще люди. В брониках, с автоматами. Много людей. Окружили. Алексея с Геннадием хлопали по плечам, тормошили, кричали что-то в лицо. Растолкав всех, появился генерал, огромный как медведь. Облапил Коршунова, затряс будто куклу…

Алексей открыл глаза. Это командир тряс его за плечо.

– Вставай давай. Хорош дрыхнуть. День уже на дворе.

Кряхтя, Алексей сел. Помотал головой. Обвел глазами неказистое убранство избы. Нет, не пришли спасатели.

Сразу накатила тоска.

Командир тоже угрюм был. Бродил по дому взад-вперед.

Очаг потух. Снаружи проникал свет: шкура у входа откинута.

– Пожрать бы, – размечтался Коршунов.

– Пожрешь, – обещал командир. – Но кофе в постель не жди. Не будет.

М-да, подумал Алексей, вспомнив «гениальный» командирский план. Далеко им еще до полководцев, ой далеко.

«А ведь ТАМ нас сейчас хоронят вовсю, – подумалось с тоской. – В новостях дикторы-некрофилы воду в ступе толкут, смакуя подробности… И не знают, дебилы, что мы еще небо коптим».

А может, и нет никаких дикторов. Может, из всего мира только они с командиром одни и остались.

Нет, не раскисать! Раскисать будем потом. А сейчас надо действовать.

– Нет, Леха. Ты только погляди. Каково, а?

Командир стоял возле стены.

– Ну чего там? Таракана, что ли, увидел? – буркнул Коршунов.

– Дурачок. Ты задницу от койки оторви и оглянись, – посоветовал Геннадий. – Тебе понравится.

Алексей послушно поднялся и обозрел интерьер избы.

– Ну?

– Ничего не замечаешь?

– В смысле?

– На это посмотри! – Черепанов похлопал по вкопанному посреди избы столбу. На столбе виднелись явственные «следы насилия»: кто-то с большим энтузиазмом опробовал на нем различный рубящий и колющий инструмент.

– Я когда на практике в общаге жил, у нас дверь такая была, – поделился воспоминаниями Алексей. – Мы в нее ножи кидали.

Судя по глубине зарубок, в столб кидали не ножи. Что-то посерьезнее.

– А на это что скажешь? – Командир показал на стену. На стене виднелись явные следы поджога.

Алексей пожал плечами. Еще раз мрачно оглядел непритязательный интерьер.

– Бомжатник местный, – пробурчал он. – Комната для гостей. Особо буйных. Слышь, командир, пошли искупаемся. У меня после ночи все зудит, как у паршивого пса.

– Пошли, – согласился Черепанов.

Село стояло на высоком берегу. Но домишко, в котором разместили космонавтов, строили на отшибе. Здесь спуск был более пологим.

«Странно, – подумал Алексей. – Зачем строиться там, где к речке приходится лазить по глинистой круче? Или в этом есть какой-то смысл?»

Солнце стояло высоко, ощутимо припекало. День обещал быть жарким.

– Давай там, – сказал Алексей. И показал направо, где имелось нечто вроде маленького пляжа.

Они стянули «пингвины».

Алексей взялся уже было за подштанники, но командир вдруг сказал негромко:

– Отставить! Там, за ивняком.

На речке они оказались не одни. Чуть подальше оттягивалась местная ребятня. Завидев «богов», детвора, естественно, игры прекратила и уставилась на новый аттракцион. Поскольку чудес не последовало, юные аборигены вернулись к прежним занятиям. Развлечения, что характерно, были те же, что и в начале третьего тысячелетия от Р. X. Пронестись над обрывом на привязанной к дереву «тарзанке» или просто сигануть сверху в теплый мягкий песок и прокатиться кубарем до самой воды. Но в саму воду никто из малышни не заходил. Должно быть, родители запрет наложили.

Но «богам», естественно, бояться воды было не обязательно.

После «блошиной» избы, в теплой чистой водичке без малейшего следа химии и радиации было хорошо. Алексей с Черепановым минут тридцать гоняли наперегонки от одного берега к другому, потом принялись нырять – на выносливость. Выиграл Геннадий. Зато Алексей обнаружил, что в реке полно раков.

Накупавшись, выбрались на песочек и затеяли бороться. Собственно, честной борьбой это назвать было нельзя. Коршунов неплохо владел ударной техникой, но бить в голову и по другим уязвимым местам – опасался. А все остальное у Черепанова было совершенно деревянное. Может, какой-нибудь черный пояс «кекушинкай» и смог бы пробить железобетонный пресс подполковника… Вероятно, мог бы. Но для Алексея, как только Геннадию удавалось его ухватить, поединок тут же и заканчивался. Непродолжительным полетом с последующим приземлением в лучшем случае на четыре точки. Правда, Черепанов тоже гуманизм проявлял: захваты выполнял аккуратно, без болевых, и бросал аккуратно.

Минут через пять космонавты обнаружили, что, помимо ребятни, у них появились зрители постарше.

В частности, Книва, сын Фретилы, белобрысый молодой мужик Вутерих, один из тех, кто вчера намеревался пустить Книве кровушку, и Книвин брательник Сигисбарн, такой же белобрысый облом.

Увидев, что «боги» их заметили, Книва просиял, Вутерих нахмурился, а Сигисбарн нагло ухмыльнулся. Затем соскочил с обрыва, сдернул куртку и сделал Черепанову приглашающий жест: мол, давай и меня так кидани! Слабо?

– Ну что, Леха, поддержать славу богов? – спросил Геннадий.

– Ты его только не попорть, – озабоченно проговорил Коршунов. – Зарежут.

– Не учи батьку водку пить, – усмехнулся Черепанов. – Не покалечу. Вон какой здоровый лось!

«Лось» тем временем скинул башмаки, потоптался, уминая песок. Был он и впрямь здоровенный. На полголовы выше Черепанова, широкоплечий, мускулистый, румяный – кровь с молоком.

Геннадий сделал приглашающий жест: давай, мол, атакуй. Книвин брательник торопиться не стал. Набычился, сделал страшную рожу, заревел медведем: то ли напугать пытался, то ли просто боевой дух в себе поднимал.

Алексей стоял по щиколотку в воде, дышал сладким воздухом, пахнущим рекой и ранними травами. Солнышко грело ему грудь, а ветерок приятно охлаждал разгоряченную спину. Коршунов вдруг почувствовал себя так, словно он – на отдыхе. Пикничок на природе с друзьями. Позагорать, поплескаться, удаль молодецкую потешить, ну и водочки выпить, конечно, под сочный шашлычок…

Местный парень Сигисбарн закончил «разминку», подпрыгнул, рыкнул и обрушился на Черепанова. По-простецки: сгреб, придавил и, помогая себе ногами, попытался завалить на песок. Геннадий дал ему немного порезвиться, потом небрежным движением освободился от захвата и красивой «мельницей» отправил верзилу в песок. Публика одобрительно завопила. Особенно громко орал Книва. А вот Вутерих молчал, но ухмылялся.

Сигисбарн происшедшее не осознал. Поднялся, поглядел на противника несколько удивленно. Как это так? Только что я на ногах стоял, и вдруг – лежу?

Геннадий опять сделал ручкой: давай, родной, еще разок.

Сигисбарн рыкнул и кинулся…

Черепанов нырнул и послал красавца через себя. Зрители восхитились, а верзила опять не понял, что случилось.

Алексей его очень хорошо понимал и даже отчасти сочувствовал, поскольку имел удовольствие испробовать на себе командирские приемчики. Только что Генка стоял перед тобой, с косой ухмылочкой, и – р-раз! – уже куда-то исчез. И земля из-под тебя тоже исчезла, а сам уже летишь куда-то, летишь… И приземляешься.

После четвертого «полета» Сигисбарн решил, что с него – хватит. Тут дело нечисто, решил он. Не иначе – колдовство какое.

С большим подозрением косясь на Черепанова, он взобрался наверх, где между ним и Вутерихом тут же развернулась оживленная дискуссия. Судя по жестикуляции, Сигисбарн пытался доказать, что победили его нечестно, колдовством. Вутерих же утверждал (призывая в свидетели Книву), что наоборот, все было честно. Никакого колдовства. А что побили Сигисбарна, так это исключительно из-за его, Сигисбарна, неуклюжести и хилости.

Сигисбарн пришел в ярость. Попытался треснуть «свидетеля», но тот увернулся. Тогда оскорбленный в лучших чувствах Сигисбарн ничтоже сумняшеся врезал оппоненту между глаз. Вутерих в долгу не остался, и кореша принялись молотить друг друга кулачищами. Аж гул стоял.

Алексей было кинулся разнимать, но командир поймал его на полпути:

– Не лезь, сами разберутся.

И оказался прав. Минуты через две бойцы притомились и помирились. Последствия сокрушительных ударов оказались на удивление незначительными. Пара ссадин, юшка из носа да лопнувшая губа. Вероятно, здоровая жизнь обеспечивала повышенную крепость организмов.

– Обратил внимание, как дерутся? – спросил Черепанов.

– Угу. Русский кулачный бой в лучших традициях. С замаха в морду. Без подлянок.

– И без блоков, защита на уходах и уклонах, да и то редко, – резюмировал Геннадий. – Вывод?

– Вывод такой, что мы с тобой на пару весь этот поселок сделать сможем.

– Вывод неправильный, – отметил подполковник. – Правильный вывод: в настоящей драке они не кулаками орудуют, а кое-чем посерьезнее.

– Понимаю. Против топора на блоках не поработаешь.

– Да нет, можно и против топора, – сказал Геннадий, еще не подозревая, что ему очень скоро придется доказывать это заявление на практике. – Против меча, да, сложновато, а против топора – ничего, можно. Только этому надо специально учиться. И все равно щит будет эффективнее.

Сигисбарн спрыгнул с обрыва, сполоснул в реке окровавленную физиономию, повернулся к космонавтам, выпрямился и произнес торжественную тираду.

Его не поняли. Пришлось прибегнуть к помощи «толмача» Книвы.

Оказалось, почтенный отец достойных сыновей Фретила приглашает «богов» разделить с ним скромную, нет, скорее, обильную трапезу. В смысле, позавтракать зовет.

«Боги», само собой, отказываться не стали.

Глава девятнадцатая
Книва. Богатырская потеха

Книва, затаив дыхание, смотрел, как чужие боги играют с божеством реки. Чужие боги по очереди ныряли и подолгу под водой пребывали: должно быть, было о чем им с божеством поговорить.

Чужие боги знали все. И место выбрали не простое, а то, где три зимы назад Гиба утонул. Книва дружил с Гибой.

В те дни, когда можно входить в воду, они с Гибой вот именно здесь купаться любили. Потом речное божество Гибу к себе взяло.

Ублажив речное божество, чужие боги взялись плавать наперегонки. Как странно они плавают. Книва так не умел, и никто в селе не умел. Да что в селе, и в бурге не нашлось бы никого, кто бы мог так плыть.

Надо будет попробовать. Дождаться дней, когда можно купаться, и попробовать.

Рядом пошевелился Сигисбарн. Книва знал, что брат думает о том же.

– Не нравится мне это, – тихо проговорил Вутерих.

К Вутериху боги не благоволят. Они еще вчера, на болоте, яснее ясного дали это понять. Опозорили Вутериха, принудив на четвереньках по болоту бежать. Сегодня ночью Вутерих, чтоб храбрость доказать, ходил к богатырской избе. Но чужие боги узнали, что он за кустом таится, и напали на Вутериха.

Вутерих уверял, что злой ворожбой из богатырской избы тянуло. И что заесть его хотел старший бог. Но Сигисбарн поднял его на смех. И другие тоже смеялись. Должно быть, и чужие боги тоже над тугодумием Вутериха вволю потешились.

В селе только о богах и говорят. Хундила-старейшина сказал: если боги сегодня прочь не уйдут, назавтра он в бург пошлет. Раз неслыханное творится, то в бурге об этом знать должны. Пусть Одохар, военный вождь, и Стайна, вождь мирный, разбираются, кому богов принимать. Богам следует великое гостеприимство оказывать, а в селе разве такое возможно? Только в бурге.

Дивные одежды богов лежали на берегу. Вот бы в такой да в бурге показаться. Все бы от зависти умерли. И в бою такая одежда подмогой бы была. Не случайно руны на одеждах у богов – от меча да от стрелы такая одежда была бы защитой. Да и от молний, ибо одна из рун явно громовая.

Когда богам надоело в воде тешиться, они из реки вышли. Постояли, озираясь, думая, чем бы себя повеселить, а потом единоборствовать принялись. Младший бог Аласейа все бил и бил в старшего бога Гееннаха. Но тщетно. Ибо великим воином и борцом преискусным был Гееннах. А оземь раз за разом падал Аласейа, бог водный, ибо о том имя его говорит. «Безмерная водная ширь» – вот что имя это означает.

Сигисбарн первым не выдержал. Вдруг встал во весь рост, не таясь.

– Ты куда? – прошипел Книва. – Одурел.

Но Сигисбарн будто не слышал. Пошел туда, где боги тешились.

Старший бог Гееннах к Сигисбарну снизошел. Бросал его и так и эдак, и животом в песок, и спиной. По-всякому. Если без понятия глядеть, покажется: крупнее Сигисбарн бога. Но это лишь видимость, потому что каждый знает: боги не таковы, какими кажутся. Настоящих богов воинам Овида-жрец показывает. На воинском посвящении. Это великая тайна. Но даже и без посвящения видно: мал для бога Сигисбарн. Подбрасывал бог Сигисбарна вверх, словно щенка, сам при этом вовсе не утруждаясь. Сигисбарн потом сказал: бог его волшебством победил. Исчезал с глаз, а потом неведомой силой схватывало Сигисбарна и оземь бросало. Вутерих еще над ним посмеялся: мол, ночью он волшебство богов на своей шкуре испытал, а Сигисбарн просто дурной. Вот и Книва видел: без всякого волшебства, одними могучими руками бог Вутериха поборол. Тут Сигисбарн рассердился и драться начал. У них с Вутерихом часто споры так заканчиваются.

«Не будь героем, но дружи с героем». Так Фретила, отец, говорит. А бог – это побольше героя. Даже и чужой бог.

Сигисбарн был очень доволен. Еще бы! Много ли найдется тех, кто с богами единоборствовал?

Даже забыл, что отец велел: пригласить богов трапезу с родом Фретилы разделить. Но Книва брату напомнил. И напомнил, что благодаря ему, Книве, боги именно роду Фретилы благоволение выказывают. Но Сигисбарн слова Книвы мимо ушей пропустил. Книва уже не раз замечал: если брат – старший, так туповат. Вот и Сигисбарн такой же.

Глава двадцатая
Алексей Коршунов. Фретила-гостеприимный с домочадцами

Как выяснилось, приглашение к завтраку на Вутериха не распространялось. Не доходя до цели, этот молодец свернул в сторону, буркнув нечто невразумительное. Книва откомментировал его уход в смысле: «баба с возу – кобыле легче», а Сигисбарн как бы вообще не заметил: вышагивал впереди, гордо выпятив распухшую губу. Статный парень. На любой дискотеке имел бы у девчонок гарантированный успех, отметил Коршунов. Кстати, и Книва был парень хоть куда, несмотря на то, что почти мальчишка. Рост, пропорции… Тощий, правда, но мясо нарастет. И двигался хорошо: мягко, пластично. Таких Лехин сэнсэй называл: «идеальная заготовка». В смысле: реальный кандидат на черный пояс. Если характер есть. И желание. Коршунов, например, в черные пояса не вышел, хотя тоже хорошие данные имел. И характер. Желания настоящего не было. Охота была себя гробить! Видел он этих молодых «перспективных». Что ни соревнование – то травма. Несмотря на щитки-протекторы. Оно, конечно, кумитэ – не шахматный турнир, и Алексей, если надо, мог за себя постоять и ответить по-мужски, как полагается. Но он слишком любил свой организм, чтобы калечить его ради каких-то поясов. Вот Генка, тот другой. Генка если уж чем занимался – до упора. До самой верхней планки то есть. Зато и чувствовалось в нем нечто… леденистое. Вот они с Коршуновым – друзья. Причем Генка – друг настоящий, разговора нет. Но Коршунов отдавал себе отчет, что есть в личности подполковника Черепанова некая «закрытая зона», куда другу Лехе ход запрещен. Скажем, уродец Буратино, Генкин «талисман», он явно оттуда. И то, как Черепанов труп парнишки на болоте изучал, дотошно и безэмоционально, словно медэксперт, – тоже оттуда. Ну да ладно. У каждого – свои тараканы. Это нормально для взрослого мужика. А из Книвы толк будет. Если не убьют, конечно. Здесь, похоже, с этим просто.

Дом Фретилы оказался чуток поменьше, чем у Хундилы-старейшины. Но как-то… ухоженней, осанистей.

И сам Фретила, по всему видать, солидный мужик. Крепкий хозяин.

Когда они к дому подошли, он уже у плетня стоял, будто заранее поджидая. А может, так оно и было.

Псов на дворе не наблюдалось. Видимо, их заранее где-то привязали.

Ворота распахнулись, последовал короткий, но бурный диалог. Говорил в основном Книва, то на Коршунова с Черепановым показывая, то на Сигисбарна. Сигисбарн поддакивал, шамкая раздувшейся губой.

Хозяин, показав на эту самую губу, вполне дружелюбно поинтересовался, не бог сынку рожу расквасил?

Угадать, о чем речь, было нетрудно, поскольку – «годс» и «Гееннах» в сопровождении соответствующей жестикуляции.

Узнав, что над физиономией Сигисбарна трудился Вутерих, Фретила заметно огорчился. Даже сплюнул в сторону соседского плетня.

Сигисбарн запротестовал, но папаша пресек протест короткой фразой и обратился к Геннадию с Алексеем. Говорил долго, торжественно, театрально жестикулируя.

Алексею вдруг пришла на ум мысль, что если бы этого папашу Фретилу побрить да одеть соответствующе, то был бы он в точности похож на какого-нибудь политика муниципального уровня из бывших профсоюзных лидеров.

Черепанов кашлянул. Многозначительно. Он это умел. Мол, не хватит ли во дворе стоять? Не пора ли – в дом? К столу?

Ну разумеется! Папаша Фретила чуть ли не ритмизованной прозой начал говорить. В лучшем виде. Непременно.

Он сделал широкий приглашающий жест.

– Пошли, – сказал Геннадий.

Однако повел Фретила гостей вовсе не в дом.

Оказывается, перед трапезой по программе была еще и ознакомительная экскурсия.

Просто, блин, в традициях Противника номер один. США то есть. «Не хотите ли, гости дорогие, осмотреть жилище?» И морда прямо сочится счастьем: вона какой у меня отдельный хауз выдающийся!

Побывали в хлеву. Там было пусто. Оно и понятно, скотина сейчас пасется. Ее к вечеру пригоняют.

Курятник. Амбарчик. Склад сельхозтехники. Непонятного назначения пристройка, размером едва побольше собачьей конуры.

Дом. Крыша. Солома, к которой имел отношение Книва. И отношения эти были довольно напряженными.

Неизменные пятнистые свиньи. Кстати, свинья на местном языке была «свиин». Почти как по-русски.

Дом назывался и «хузом» и «разном». «Разн» звучало чаще. А «гаразна» – это «сосед». «Гаразном» Фретилы был Вутерих. И мордоворот Герменгельд, которому бог «Гееннах» (Да живет он вечно!) ручку изволил повредить. Герменгельд, оказывается, «брозар» недостойного Вутериха. Братан, стало быть.

Фретила вещал, Книва исправно «толмачил». Сигисбарн ходил следом, но помалкивал. Судя по всему, тут царит суровый патриархат. Когда старшие говорят, младшим положено держать клюв на замке. Пока не спросят.

Каждый раз, когда Геннадий с Алексеем изображали восхищение – а что еще оставалось? – папаша Фретила сиял, как начищенный чайник.

Когда все, что можно было осмотреть, было осмотрено, Фретила повел «богов» в дом. Судя по всему, осмотр хозяйства был отвлекающим маневром. Чтобы хозяйка успела на стол собрать.

Представлена была и сама хозяйка – тетенька сурового вида и могучего телосложения. Звали тетку под стать внешности – Брунегильдой. Имя было знакомое. Что-то из того, прежнего мира. Ассоциировалось с чем-то крутым. Но с чем, Коршунов не помнил.

А вот и гвоздь программы. Дщерь Фретилы.

По виду дщерь была совершеннейшей оторвой. Правда, оторвой симпатичной. Эдакая, кровь с молоком, разбитная девочка. Светленькая с рыжинкой и с веснушками на носике.

Звали дщерь Рагнасвинтой.

Перед «богами» Рагнасвинта слегка оробела. Робость ей шла.

Фретила вновь толкнул пространную речь. На стол показывал, где дымился большой горшок с каким-то варевом, на Брунегильду, на улицу, на Книву. А закончил совсем неожиданно. Взял Рагнасвинту за плечи и легонько подпихнул ее к «богам» и сделал двусмысленный жест.

– Слышь, Генка, похоже, нам девочку предлагают, – сказал Коршунов. – Я бы взял. Классная девочка. Грудки просто наружу просятся.

– Расслабься, – притормозил его Черепанов. – Раскатал губу. Только попробуй, сразу по морде получишь. Причем от меня.

– Ты что, командир? – изумился Коршунов. – Я в монахи не записывался!

Черепанов поглядел на него, как на идиота.

– Ты, космонавт-исследователь, мозги-то подключи. Откуда ты знаешь, что этот бородач имеет в виду? Хочешь, чтоб на рогатину поддели? Сначала с языком и прочим разберись, а потом кобелюй. И рожу не криви! – прикрикнул он на посмурневшего Коршунова. – Тут дипломатию соблюдать надо. Вдруг он и впрямь тебе девку сватает? Улыбайся и молчи.

Рагнасвинта, запинаясь, вякнула что-то. И показала на стол. И покраснела.

Папаша Фретила гулко захохотал. И Сигисбарн захохотал, с торжеством глядя то на Геннадия, то на Алексея. И даже Книва прыснул. А Рагнасвинта, зло зыркнув на родителя, бросилась на улицу.

– Дела, – откомментировал Геннадий. – Все-таки обидели девушку. Будем надеяться, что не мы.

Кормились все из одного горшка, по очереди. Нечто вроде тушеного с курятиной зерна. Но курятины было больше. Не скупился хозяин. Откушали. Фретила тут же проставился пивком. Сигисбарн с Книвой приволокли здоровенный кувшин. И чашки деревянные. Себе – примерно на пол-литра, гостям – раза в три побольше. Эдакие ковши с ручками. Учли, значит, масштабы личностей. Космонавты, памятуя о последствиях вчерашнего пивопития (обоих, не к столу будь сказано, понос пробил), поначалу отнеслись к напитку осторожно. Однако были приятно удивлены. Пиво оказалось заметно лучше, чем вчерашняя кислятина. Алексей не преминул об этом сообщить. Фретила подтвердил величественно: его пиво – это Пиво, а у Хундилы так, собачья моча. Книва «перевел» жестами, показал, как «хундс» лапу задирает, а Хундила оный собачий продукт – в кувшин. И пьет с удовольствием. И гостей угощает. В лицах показал. Определенно, незаурядный актер в парне пропадает. Фретила тут же внес дополнение: пиво Брунегильда варила. Он ее научил. И дщерь юную она тоже научила сему хитрому искусству. Отметьте сей факт, гости дорогие.

В общем, складывалась неспешная беседа, попутно обогащавшая словарный запас Черепанова с Коршуновым. Фретила вещал торжественно. Однозначно давал понять, что готов плотно закорешиться с гостями. Благодарил, что они оказали такое почтение его роду: Книву приголубили, Сигисбарна отмутузили. Одним словом, проявили крайнее благоволение. Он, Фретила, добро понимает. Он, Фретила, для дорогих костей – хоть что. Вот хоть тот первоклассный котел готов подарить. Нужен богам котел или они пищу земную лишь из уважения к нему, Фретиле, вкушают?

Алексей посредством языка жестов и смеси немецкого, французского, русского и малороссийского дал понять, что «боги» теперь по земным правилам живут, следовательно, и кушать будут, что все прочие двуногие на земле кушают. Обычай такой. Одно нехорошо: у них, «богов», одежда небесная, а это непорядок. Вот ежели бы кто им, «богам», земную одежду подарил, вот такую, как на Сигисбарне, то это был бы очень правильный поступок.

Наглая просьба вызвала оживленную дискуссию.

– Может, зря ты так, в лоб? – проговорил Черепанов.

– Нормально. Ты что же хочешь, чтоб я, без языка, без понятий местных, полунамеками изъяснялся?

Однако все срослось в наилучшем виде. Фретила, прихватив сыновей, удалился и через некоторое время вернулся с продукцией местных кутюрье. В комплект входили две холщовые рубахи с завязками и затейливой вышивкой, пара штанов типа «бермуды» с завязками из веревочек, еще – по паре кожаных курток и кожаных же штанов отличной выделки. В такие только молнии вставить – на любом блошином рынке с руками оторвут. Один недостаток – полное отсутствие карманов. К одежде прилагалось два комплекта обуви типа мокасин и шесть пар обмоток. В довершение расщедрившийся Сигисбарн положил на кучку, предназначавшуюся Черепанову, шикарный пояс, настоящее произведение искусства из толстой тисненой кожи шириной сантиметров пятнадцать, изукрашенное железными и бронзовыми бляшками и оснащенное множеством крючков и петель. Восхищение, которое выразил Черепанов, было вполне искренним. Робко улыбаясь, Сигисбарн дал понять, что хотел бы увидеть, хорошо ли будет смотреться подарок на старшем «божестве». Поскольку напяливать пояс на «пингвин» подполковнику показалось дурным тоном, он удалился в чуланчик, откуда появился, облаченный по местному обычаю. Даже с точки зрения Коршунова, командир смотрелся неплохо. Очень внушительно. Этаким могучим древним воином.

– Тебя бы еще оружием увешать, – ухмыльнулся Алексей.

Видимо, та же мысль пришла в голову и Сигисбарну, потому что он выскочил из «столовой» и вернулся с приличных размеров ножом в кожаном чехле. Сигисбарн лично прикрепил ножны к одному из крючков на поясе. К всеобщему удовольствию Черепанов извлек нож и с подчеркнутым вниманием его осмотрел.

– Говно сталюга, – произнес он нараспев, широко улыбаясь. – Я бы такой штукой даже огурцы резать постеснялся. Но баланс ничего, приличный. Надо бы им тоже чего-нибудь подарить, как думаешь?

– «Пингвин» свой отдай, – сказал Алексей. – Сам же говорил: шмотье на «пингвины» сменяем.

– Это мысль, – одобрил Черепанов. Улыбнулся еще шире, поднял двумя руками свернутый комбинезон, произнес очень торжественно своим рокочущим басом: – Вручаю вам, Фретила и сыновья, сей небесный прикид. Желаю вам никогда не надевать его, ибо ходить в нем вне условий невесомости просто омерзительно. Тем не менее эта совершенно бесполезная для вас вещь замечательно блестит и переливается, а также имеет надписи на двух языках, в которых сообщается, что она есть собственность российского космофлота и изготовлена персонально на меня, Геннадия Черепанова.

Фретила с домочадцами внимали речи командира стоя, с такими благоговейными лицами, что подполковнику стало неловко, а Алексей изо всех сил сдерживался, чтобы не ухмыльнуться.

Расстались также крайне торжественно.

Половину пути к «гостинице» Коршунов неоригинально иронизировал над речью командира и его внешним видом. Но потом Черепанов походя заметил, что юморист Коршунов потеет и мучается в «пингвине», а он, Геннадий, чувствует себя вполне комфортно. Коршунов обдумал этот факт и заткнулся.

Глава двадцать первая
Алексей Коршунов. Утонувший кораблик

– М-да, – пробормотал Черепанов. – Надо было вчера прийти.

От спускаемого аппарата осталась только макушка, украшенная шпилем антенны.

– Как же он мог утонуть? – изумился Алексей. – У него же положительная плавучесть.

– Это болото, а не океан, – сказал подполковник. – Ладно, давай стропы резать: парашют вытаскивать будем.

Коршунов поглядел на двухцветное полотно, испещренное грязными пятнами и желтыми лужицами болотной воды. Парашют накрывал маленькое болотце почти целиком: от края до края.

– А смысл? – спросил Алексей, уже представляя, какая это морока: освобождать и вытаскивать тысячи квадратных метров шелка. – Отмахнем кусок этой хреновины – и хорош.

– А такой смысл, что на эту хреновину мы с тобой весь этот поселок с хундсами и хундилами сменять сможем. Давай, не валяй дурака, лезь, а я подстрахую.

Провозились они изрядно, почти до вечера. В грязище перемазались по уши. Ткань пришлось разрезать на десяток кусков, иначе было не управиться. Добычу выполоскали в реке. И сами помылись. Разложились на травке: на просушку.

– Эх, – вздохнул Коршунов, глядя на акры бело-красного шелка. – Какой ориентир с воздуха!

Но командир думал о своем, мечтам не предавался.

– Может, и хорошо, что аппарат затонул, – сказал он. – Целее будет. Местные – народ предприимчивый. Залезут – еще испортят чего-нибудь. Или пустолазные скафандры сопрут, а они – по лимону баксов каждый.

– Брось, Генка, – сказал Коршунов. – Никто тебе счет не предъявит. Некому. Давай лучше о приятном поговорим: о той девчонке, как ее – Рагнасвинте.

– Ага, – ухмыльнулся Черепанов. – Женимся, хозяйство заведем, землю пахать будем… Лепота!

– Да ты что? – испугался Алексей, представив описанную перспективу. – Не хочу я – в фермеры. Ты же говорил, помнишь? Ну, про полководцев?

– Говорил, – согласился подполковник. – Я – в полководцы, а ты – в фермеры. Будешь тут землю пахать, хундсиков с хундилками плодить… А я Рим возьму и императором заделаюсь. Как думаешь, есть тут Рим?

– Понятия не имею, – буркнул Коршунов. – Но землю пахать да блох кормить я точно не буду. Ты что же, бросить меня нацелился? Не выйдет! – Он с опозданием сообразил, что Геннадий шутит.

– Нервы беречь надо, – назидательно произнес Черепанов. – И желания свои – ограничивать возможностями. – Он широко ухмыльнулся. – Или крестьянка Рагнасвинта, или гарем из римских куртизанок. Что предпочитаешь?

– У меня как-то две подружки были, сестренки троюродные, – мечтательно произнес Коршунов. – Татарочки. Так вот однажды…

Глава двадцать вторая
Хундила, Вутерих, Ханала и прочие

Пока «боги» в поте лица отвоевывали у болота движимое, вернее, летающее имущество, в доме старейшины и основателя поселка почтенного Хундилы имела место весьма серьезная беседа, напрямую касавшаяся этих самых «богов».

Участниками беседы были сам старейшина, почтенный старец Ханала и племянник Хундилы Алзис, пришедший к дяде занять мешок зерна – да так и оставшийся до обеда. Присутствовали также заявившиеся с важной информацией Вутерих и Герменгельд.

Вутерих был мрачен, Герменгельд – задумчив. Хотя насчет дум Герменгельда никто в селе давно не обольщался. Невелик умом Герменгельд. Что ему было от богов выделено, все в рост пошло, на ум ничего не осталось.

Как сказано, речь шла о пришлых «богах». Вутерих, уже составивший о них свое мнение, высказался однозначно:

– Чужие это боги – и весь сказ.

От волнения он даже кулаком по столу двинул.

– Чужие это боги. И зло замышляют. – Вутерих угрюмо посмотрел на Хундилу. Старейшина сидел, целиком погруженный в думы.

Алзис вместе с Герменгельдом налегали на пиво, оставшееся после вчерашнего совместного пиршества. Оно, конечно, неважное пиво варят в доме Хундилы, кислое и водянистое. Но коли другого нет…

Вутерих пива почти не пил, ораторствовал.

Это же неслыханное дело, чтоб боги к чужим племенам приходили. Это же нарушение всех обычаев, что земных, что небесных! У каждого народа – свои боги, коим и следует жертвы приносить и у коих помощь испрашивать. А чужие боги – что? Даже и захотят помочь чем, так откуда им ведомо, что чужому народу требуется? И опять же, свои боги обидятся. Уж своих-то богов мы знаем. Если обидятся – беда. А эти? Что у них на уме?

– М-м-м… – протянул Хундила, вроде бы и соглашаясь и вроде – с сомнением. – Так говоришь, единоборствовали на берегу?

– Единоборствовали. – Вутерих нахмурился. – А прежде с божеством реки общались. Только я вот что думаю. Не воинские это боги. И Герменгельд так считает.

Герменгельд хрюкнул, соглашаясь.

– Может, это скотские боги, – подал голос Алзис, племянник, тощий, рыжий, с оттопыренными ушами. – Пригнать к ним скотину и посмотреть. Если это боги скотские, то благословят скот.

– Ага, они благословят! – насмешливо сказал Вутерих. – А через седмицу твой скот и падет. А богов – поминай, как звали.

Вутерих повернулся к Хундиле.

– Вот и Травстила-кузнец тоже сомневается, – сказал он.

– Что говорит кузнец? – Хундила помрачнел. Одно дело – Вутерих, другое – Травстила. У кузнеца глаз верный.

– Сам же слышал, – напомнил Вутерих. – Сомневается он. Кузнец, он как обычно – себе на уме. Только, заметь, от богов он стороной держится.

– Он от всех – в стороне, – буркнул Хундила. – А ты почему думаешь, что чужие боги зло замышляют? – Старейшина зыркнул на Вутериха из-под кустистых бровей.

– А как мне еще думать? Что хорошего от них? А дурного – пожалуйста. Вот Герменгельду руку повредили. Скажи, Герменгельд.

Дюжий верзила Герменгельд поддакнул:

– Ага! – и потряс рукой.

Правду сказать, рука его уже забыла, что ее «повредили».

– Ты, Хундила, сам подумай. – Вутерих наклонился сначала к старейшине, потом быстро повернулся к Ханале: – И ты, Ханала, подумай. Ты же мудр, все повидал. Как было? Злые квеманские духи сперва в Нидаду вселились. Нидаду мы очистили, ладно. И что же дальше?

– Во-во, – поддакнул Герменгельд. – Что дальше? – и шумно отхлебнул из чашки.

– А дальше – ОНИ! – Вутерих поднял палец. – Они! Неведомые боги. Тут как тут. И что они делают?

– Что? – спросил Герменгельд с важностью.

– А они Книву привечают! – с торжеством воскликнул Вутерих. – Нечистого Книву, который с Нидадой был. Книва-то мало что нечист, так еще и глуп, молоко на губах не обсохло. Рад стараться! – Вутерих сжал кулаки. – Вот ты, старейшина, сам посуди: если бы наши боги пришли, нешто они бы так с нечистым поступили?

– Это точно! – насмешливо сказал Алзис. – Наши боги не только из Книвы кровь бы выпустили, но и из Герменгельда. Да и из тебя, Вутерих, тоже. Головы бы вам поотрывали за непочтение. А от этих я что-то зла пока не видал, так что в этом с тобой, Вутерих, согласен: не наши они боги. Да это и сразу ясно было, коли они языка нашего не ведают.

– Вот я к тому и клоню, – гнул свое Вутерих. – Хитрят они. Под себя нас гнут. Смотрите, что выходит. Сперва Книва. Теперь уже и Сигисбарн. Да что Сигисбарн. Вон и сам Фретила, на что муж уважаемый, а перед чужими богами стелется.

– И мне вон руку попортили, – напомнил Герменгельд и шумно отпил пива.

– Молчи, Герменгельд, – оборвал Вутерих. – Надоел со своей рукой. А ты, старейшина, думай. Вот и еще: сегодня Брунегильда на подворье у себя причитала. Чего блажишь-то, спрашиваю. А она в ответ: Фретила с чужими богами родниться хочет, Рагнасвинту к ним посылает.

Тут Вутерих метнул взгляд на Алзиса: как, понравилось, защитничек?

Алзис враз помрачнел, а Хундила аж подскочил:

– Что-о?! Этот? Фретила? С богами породниться? Пришлец бурговский! Да кто его в селе приветил? Я! Стало быть, и мне…

– Сжечь их – и всех делов! – рявкнул Алзис.

Все посмотрели на него.

– А что, – заговорил Алзис. Его узкое, вытянутое, будто у хоря, лицо дернулось. – Пойти всем миром да в богатырской избе их и сжечь. Ясно уж – это квеманские боги обличье чужих богов приняли. Ну так и что ж, что боги? Сжечь их вместе с богатырской избой! Не устоять болотным исчадиям против огня!

Осерчал Алзис и осмелел на диво. Да и не без причины. Все в селе знали, что Алзис и так и эдак к Рагнасвинте подкатывается. Нравится ему Рагнасвинта. Как же ее – чужим богам? Вот и вскипел гневом Алзис. Сам, сказал, пойду и пожгу и избу, и богов этих праздных, негодных…

Но Хундила отваги племянника не разделил. А вот слова насчет Фретилова сватовства крепко ему в сердце запали. Увидел он в этом великую несправедливость. Кою исправить надобно. И можно исправить.

– Нет, – отрезал Хундила. – Молод ты еще, Алзис, про богов понимать. Может, и впрямь зло от них, а может, и благоденствие на село сошло вместе с чужими богами. Сперва все обдумать надо, присмотреться. Да и не нам тут это решать! – рубанул ладонью воздух. – Если Одохар или Стайна узнают, что мы дружеских чужих богов от земель наших отвратили, в большой гнев войдут. А я Одохара в гневе видел. Это похуже божьего гнева будет. Посему так сделаем.

Ты, Алзис, глупости свои забудь, бери моего коня, рыжего, да скачи в бург. По дороге, глядишь, и дурь из тебя вытрясется.

В бурге сперва к Одохару иди. Скажи: неслыханное дело случилось. Чужие боги пришли из краев неведомых. И не так, как приходят боги, а иначе. Либо напасть великая с ними пришла, либо великое благо. Не оборонить Хундиле село. И гостеприимство, богам подобающее, оказать мы не в силах. Не осень, чай, оскудели все. Пусть военный вождь дружину поднимает и в село немедля идет. И пусть торопится вождь, ибо неведомо, чего от богов ожидать. А ну как не сумеет им, по скудости своей, угодить Хундила? Тогда как? Разгневанного бога утишить – великий труд. Так что отправляйся, Алзис, прямо сейчас и к завтрему уж в бурге будешь. Оба вождя сейчас там – и Одохар, и Стайна. Коли не будет Одохар мешкать, то через три дня в селе у нас будет. Так я говорю?

И на Ханалу посмотрел.

Помолчал мудрый старец, пожевал губами, может, от важности помолчал, может, думал о своем. Долгую жизнь он, Ханала, прожил и много великого видел, и много мерзостного. Долго молчал Ханала, а потом заговорил, медленно, важно, как обычно.

Глава двадцать третья
Алексей Коршунов. В плену воспоминаний

Было это примерно за месяц до первого, отложенного, старта. Вызвал их к себе Петрович, начальник Центра подготовки. Порасспрашивал о разном, несущественном. А потом вдруг предложил:

– А не пойти ли нам прогуляться, мужики?

Когда генерал-майор и непосредственный начальник предлагает, отказываться не принято. От конторы до столовой – дорожка метров двести, с липами по сторонам. Вот по этой аллее они и ходили туда-сюда: слева Алексей, справа командир. А посередине Петрович. Как младшие по званию, Коршунов с Черепановым вежливо внимали.

– Тут, мужики, главное – очку в плен не попасть, – говорил начальник ЦП.

– Это в каком смысле? – позволил себе вопрос Коршунов.

– А в том, что когда оно, очко, играть начинает, поддаваться этому нельзя.

Петрович – начальник Центра подготовки. В отряде он – бог и царь. Все через него идет. И беседу эту он тоже явно неспроста завел. Гнул к чему-то.

– Я ваши бумаги смотрел, мужики. Вроде все нормально у вас. Но это – здесь, на Земле. А там… – Петрович помолчал. – Я вам вот что сказать хочу, мужики. Люди вы опытные. И не дураки оба. Но иногда лучше дураками друг перед другом оказаться, чем друг дружке в глотку вцепиться.

Алексей с Геннадием не понимали.

– Это я, мужики, не про «тут» говорю, а про «там». Там, мужики, мозги иначе работают. Особенно поначалу… Как бы это попонятнее объяснить. Вот, Гена, ты ведь налетал немало…

– Это с кем сравнивать, Сергей Петрович, – уклончиво ответил Черепанов.

– Ты погоди. Я не о том. Ты знаешь, сколько всяких инструкций и положений по нашей работе есть. Опять-таки – и уставы. И приказы… Но в половине случаев никакие приказы-инструкции тебе не помогут. Ты – сам себе приказ и инструкция… Потому что там, – он показал вверх, – все иначе. И те, кто внизу, это понимают тоже и помогут… Но тем, кто ТАМ, им сверху виднее. ТАМ все очень по-другому, чем здесь. Вас, конечно, пасти будут, но тем не менее. Все эти тесты – они здесь, внизу, хорошо работают, а ТАМ… Всякое бывает – и истерики, и прочее.

Генерал умолк. И его подчиненные тоже молчали. Поскольку им тоже было неплохо известно о том, что бывает ТАМ. Но пока известно только теоретически.

– Про «Салют-5»[5] знаете, поди? – нарушил молчание Петрович. – Вот вам классический пример.

Про космическую станцию «Салют-5» они знали. С ней и вправду сплошная мистика была. Запустили ее в 1976 году, к 35-й годовщине начала Великой Отечественной. И дату запуска выбрали – нарочно не придумаешь – 22 июня.

Первыми туда полетели Волынов с Жолобовым на «Союзе-20». Через две недели после вывода станции на орбиту.

Что там творилось, никто не знает доподлинно. Только и у Волынова, и у Жолобова на борту сразу самочувствие резко ухудшилось. И во время сеансов связи о странных вещах докладывали. Будто стоит на станции отвратительный запах и становится все сильнее. А еще в жилом отсеке то ли свечение, то ли туман серо-голубой клубится.

Дошло до того, что видеть они друг друга не могли. Сидели в разных углах жилого отсека. Врачи на Земле на ушах стояли, а тоже поделать ничего не могли. Парни и лекарства разные принимали, а все без толку. Кончилось тем, что их досрочно на Землю вернули. Всего полтора месяца на борту и пробыли. А программа полета огроменная была.

Сразу же после посадки на «Салют-5» отправились Быковский с Аксеновым. И тоже всего месяц там пробыли. Вроде для геодезических исследований летели. Только липа это все была, слишком дорогая штука – запуск, чтобы ради геодезии миллионы долларов вколачивать. Впрочем, тогда секретили все по-черному.

И этот экипаж на станции всего месяц пробыл, в сентябре уже вернулись. А в октябре «Союз-22» туда летит. Стыковка отменяется, экипаж совершает срочную посадку. И садились в нерасчетном месте: на озеро Тенгиз, к тому же ночью.

В феврале семьдесят седьмого на станцию корабль «Союз-24» запускают. Этот экипаж всего 17 суток на борту «Салюта-5» пробыл. Больше на «Салют-5» не летали, в том же семьдесят седьмом затопили его в океане.

И с туманом этим непонятно все так и осталось. Грешили на систему жизнеобеспечения. Даже газоанализатор потом на борт доставляли. Все в норме.

И у штатников сходная ситуация была. Они когда свой «Скайлэб»[6] запустили, то при старте от вибрации механика повредилась. И солнечные батареи полностью раскрыться не смогли. Да еще противометеоритный экран отлетел и заклинил. Первой экспедиции пришлось в жуткой жаре работать. Из-за того что солнечные батареи не полностью раскрылись, система охлаждения почти не функционировала. И ничего. Экспедиция отработала, чувствовали себя нормально. А вторая экспедиция – то же самое, что у наших. Так и не оклемались до конца полета.

«Скайлэб», к слову сказать, тоже невезучим оказался. И его затапливать пришлось.

Петрович дал им проникнуться аналогией, затем продолжил:

– В общем, тема такая, мужики: если ситуация вас корежит, ломает, злит, вы не поддавайтесь. И чем больше злость в себе чувствуете или там отчаяние, тем больше вы к этому делу – с юмором. Вас плющит, а вы веселитесь. Меня это не раз выручало. Такие дела, мужики. Главное – к очку в плен не попасть.

Такой вот странный разговор тогда получился. Впрочем, потом выяснилось, что и с дублирующим экипажем Петрович таким манером беседовал. На той же самой аллее.

«Интересно, что ощущают сейчас Серега с Толиком, дублеры? В прессе да на телевидении сейчас небось сущее светопреставление. Еще бы, никогда такого не было, чтобы корабль исчез. В Думе снова грызня затеялась, парламентские комиссии и все такое. Как всегда. Петровича имеют, поди, все кому не лень. Будут стрелочника искать, пока не найдут. Или пока еще какая-нибудь катастрофа не приключится. Тогда о нас забудут…»

Алексей тяжело вздохнул.

– Слышь, Леха, а даки кем были? – Голос командира вывел Коршунова из задумчивости.

– Какие даки?

– Ну ты что, не помнишь, что ли? Фильм еще такой был, «Даки» называется. Неужто в детстве не смотрел?

– Смотрел, конечно. У него еще продолжение было, «Колонна».

– А даки кем были? Вроде не славяне, а?

– Не славяне. Они же с римлянами воевали, а славяне позже появились.

– Может, это даки, местные-то? – выдвинул предположение Черепанов. – Не похоже?

– Да нет. – Алексей перевернулся на бок, почесал искусанную блохами шею. – Даки вроде побогаче жили. И горы там. Фильм же румынский был.

– Слышь, а там с даками еще какие-то хмыри то дрались, то вместе воевали. Ну, они их еще подставили в конце. Кто эти хмыри были, не помнишь?

– У которых вождь в страшной маске такой на качелях качался?

– Ага.

– А хрен его знает. Варвары.

– На здешних похожи, точно?

Леха хмыкнул. Встал, потянулся.

– Эх, сейчас бы перед видиком завалиться. И чего-нибудь этакого для оттяжки. Современного. «Матрицу» какую-нибудь.

– Будет тебе «Матрица»! – хмыкнул Черепанов. – Будет тебе и какао с чаем. Поднимайся. Пойдем барахло оттащим, пожрем и до холма прогуляемся. Хочу я на крепость их поближе поглядеть. И с комендантом ее, Гардой, познакомиться, про которого Книва говорил. Любопытно мне…

Глава двадцать четвертая
Ханала. «Истощился мир…»

Долгую жизнь прожил Ханала, много удивительного видел. Видел, как истощался мир и лжи становилось все больше. Он как думает, Ханала: ни к чему могучим богам во вместилище железном странствовать. Нету в этом величия, как нет величия в поросенке, которого в мешке несут. Вот сидел он, Ханала, с богами чужими за одним столом. И не видел в них величия. А страх скрываемый видел. Будто у юнцов, которые впервые переступили порог мужской избы.

Не знает он, ох не знает. Может и так статься, что и боги в оскудевшем мире в ничтожество впали. А может, изгнанники они, оттого и странствуют по миру неприкаянно.

Тотила-жрец – он бы сразу сказал, боги пришлецы или люди. Но нет Тотилы, много зим уже нет. А тем жрецам, что ныне богам служат, с Тотилой не сравняться.

Вот когда был Ханала у тиудов, народа дикого, что сторожит путь к Скандзе, видел он чудное. Есть в тех краях холм великий, а у подножия холма роща растет. В рощу ту никто не ходит, ибо в ней злое божество обитает. И для ублажения того божества тиуды делают так. Берут они пленника из племени, на которое набег учинили, и ведут на холм. А на вершине холма столб вкопан. К тому столбу и привязывают пленного. И оставляют. А сами вниз идут и прячутся.

Он, Ханала, собственными глазами это видел, оттого и говорит. И нету лжи в его словах.

В тех местах летом ночи нет, а лишь сумерки. И в сумерках из рощи заповедной облачко малое исходит и вверх по склону холма движется. И на вершине до рассвета стоит. А потом исчезает бесследно.

Когда день начинается, вновь идут тиуды на холм. Ханала сам с ними туда поднимался и видел все собственными глазами. Труп обескровленный на веревках, к столбу привязанных, висел.

То – божество истинное. А эти…

Не до́лжно богам от народа своего уходить. Никогда прежде не слыхивали о таком. Но – о многом прежде не слыхивали. А ныне – вот оно, есть.

К концу мир идет, ибо обветшал. Как ткань истлевшая расползается. И незачем в суть вещей вникать, ибо не стало сути. Изолгался мир, к концу стремясь. И люди мелкими стали и убогими. И боги, видно, измельчали.

Когда по широкой реке плывешь, берега медленно движутся. А узкой река делается – и берега назад быстро убегают.

Так и мир. Все суетно и ничтожно. Раньше все неторопливо шло. А ныне? Не упомнишь ничего, столь быстро все меняется. Да и помнить неохота. Нет ныне такого, глядя на что – радуешься.

Да, смотрел он, Ханала, на чужих богов. И на вместилище их смотрел. И вроде по облику боги они, а все равно сомнение гложет. И вот что он, Ханала, думает: праздные это боги[7]. Вроде луговых божеств. Или тех, которые на лесных опушках живут. И с этими, как с теми, поступать должно. А что есть праздные боги – то ведомо.

Глава двадцать пятая
Геннадий Черепанов. Форт

Деревянный форт был построен грамотно. Посажен на ближайшую к селу возвышенность. Частокол из двойного ряда вкопанных в землю бревен спиралью охватывал вершину холма, с «захлестом» примерно в пять метров. То есть желающие войти внутрь вынуждены были эти пять метров протискиваться между стенами. Один-два хороших бойца могли перекрыть доступ в крепость без всяких ворот. Сама стена тоже была довольно крепкой. Пространство между двумя рядами заостренных поверху бревен (внутренний несколько ниже внешнего) было заполнено глиной, доступ на стены изнутри облегчался двумя накатами и несколькими лесенками. Доступ на стены снаружи затруднялся небольшим наклоном внешнего ряда навстречу нападающим. Внутри форта оказалось три строения: два дома и амбар. Дома обычные, местного стандарта, с очагами, лавками и тому подобным. Запасов провианта в амбаре не было. Была груда булыжников примерно одинакового размера. Для нужд обороны, надо полагать.

В домах тоже было – шаром покати.

Хлынул дождь. Проливной. Но кончился быстро и снова – солнышко. Геннадий с Алексеем вышли во двор.

Во дворе имелся колодец, довольно глубокий, с кожаным ведерком на веревке.

– Где, интересно, этот Гарда, про которого Книва толковал? – пробормотал Алексей. – Может, вот он? – Коршунов похлопал ладонью по столбу, вкопанному в центе форта.

На столбе были грубо вырезаны три хари с вытаращенными зенками и раззявленными ртами. Создавалось впечатление, что хари собираются блевать.

Черепанов на предположение Коршунова никак не отреагировал, молча полез на стену.

Сверху открывался отличный вид на окрестности. Да, стратегически превосходное место. И, учитывая местную технику, почти неприступное. Хотя – кто его знает? Стенобитные орудия еще древние греки научились строить. И китайцы. Впрочем, такие форты не для настоящих войн строили. Так, отсидеться при внезапном набеге. До подхода помощи… Черепанов отдавал себе отчет в том, что еще не научился мыслить категориями века мечей и копий. А с точки зрения пилота тридцать пятой «сушки», оснащенной для удара по наземным целям ракетами класса «X» с телевизионным, телекомандным, тепловизионным и лазерным наведением, ракетами крылатыми и аэробаллистическими, бомбами управляемыми (калибром до 1500 кг) и свободнопадающими, бомбовыми кассетами и НАР… Короче, одна только встроенная в крыльевой наплыв тридцатимиллиметровая пушка (оружие просто ничтожное в сравнении с перечисленным выше), выплевывающая полторы тысячи снарядов в минуту, превратила бы этот «могучий» бастион в кучу щепы и мертвого мяса за долю секунды.

Черепанов вздохнул. И еще раз вздохнул, вспомнив, что скорость, развиваемая «сушкой», на высоте составляет 2440 км/час, а у земли – 1400. Если сравнить со скоростью верховой лошади… Нет, даже сравнивать не хочется. Да, матушка-Земля, конечно, осталась прежней: те же 40 тыс. км – по экватору. Но вместе с тем стала намного-намного больше, потому что две или даже четыре ноги никак не тянут ни на четырехступенчатый ЖРД «Союза», ни на ТРДДФ АЛ-35Ф истребителя Су-35, ни даже на четыре колеса отечественного внедорожника по кличке «козлик».

Черепанов вздохнул третий раз и поглядел на село. На подворье Книвина папаши Фретилы бродила свинья. Тихо в селе. Но пока ничего подозрительного не видно. Ну тут, как говорится: «Errare humanum est»[8]. А тишина, как известно, предвещает грозу. Впрочем, если местные и установили за ними наблюдение, то маскируются наблюдатели грамотно.

Пахнуло дымом от местной кузницы. Дымом и еще чем-то индустриальным завоняло. Правильно, что подворье кузнеца – на отшибе. А сам кузнец – мужик занятный.

«Надо бы с ним поближе познакомиться, – подумал Черепанов. – Устроим тут промышленную революцию. Хотя – что мы можем реально? Я – военный, Лешка, правда, физик, но узкий специалист, мать его. От его кристаллографии при здешнем уровне техники толку – ноль».

Правда, математический аппарат может пригодиться. Чтобы оптимальный изгиб сохи просчитать…

«Ну это я и сам могу», – не без удовольствия подумал Черепанов и поглядел на своего товарища.

Коршунов подхватил один из булыжников, сваленных под стеной, примерился, крякнул и метнул через частокол на манер ядра. Булыжник описал красивую дугу и шлепнулся в траву по ту сторону стены, прокатился пару метров.

– Камешки, камешки… – пропел Коршунов. – Слышь, Генка, мне как-то один старый журнал попался, «Знание – сила», что ли… Так вот, в журнале статья была. Про мужика одного, австрийца, который после аншлюса в лагерь угодил. То ли антифашистом был, то ли нет, не помню. Короче, попал он в лагерь смерти. Ну а там как. Вот валуны лежат, гора. Их надо перетаскать в другое место. И месяц все корячатся, эти валуны таскают. А как перетаскают – снова на старое место таскать заставляют…

– Ты к чему это? – удивился Черепанов.

– Слушай дальше. А мужик этот психолог был и не дурак. Вот он мозги подключил, попытался понять, что же вокруг происходит. И главное – для чего? Так и эдак прикидывал – ничего не выходит. Совершенно затратная штука получается. Экономический целесообразности нет. Взад-вперед валуны таскать, какой в этом смысл? А потом до него доперло. Смысл, оказывается, в том, чтобы у заключенных особый рефлекс выработать. Чтобы приказ в ноги шел, минуя голову. А мужик-то австриец, он и раньше до аншлюса все немецкую пропаганду по радио сто раз слышал. Ну там еще много чего в статье было. Но смысл в том, что нашел этот психолог ключ. Это была система по выявлению сверхчеловеков среди заключенных или что-то в этом роде. Ну и стал психолог, коль скоро систему нашел, пытаться в нее встроиться… – Коршунов поднял еще один булыжник, приложил к щеке и метнул с раскруткой, как ядро толкают. Получилось неплохо, лучше, чем в первый раз.

– Прекрати, – негромко сказал Черепанов. – Их сюда не для того принесли, чтоб ты тяжелой атлетикой развлекался.

– А для чего?

– А я почем знаю. Так что там дальше, с тем австрийцем?

– С австрийцем нормально. Преуспел. Встроился в систему.

– Сверхчеловеком стал?

– Вроде того. Он оказался единственным за всю историю рейха заключенным, которого на хрен выгнали из лагеря смерти. Система его отторгла. Усек?

– Не вполне.

– Ну ты и тормоз. А еще летчик. Если человек оказывается в ситуации, когда все вокруг иррационально, он, зная, что за этой иррациональностью стоит нечто рациональное, которое иррациональностью маскируется, делает вид, будто эту иррациональность приемлет. И тут же рациональное начало, которое за всем этим стоит, его выпинывает из ситуации.

– «Рациональное», «иррациональное»! Ты что, попроще не можешь выразиться?

– Могу. Смотри, мы сейчас вроде того заключенного мужика. Возможностей у нас почти никаких, изменить ситуацию под себя мы не можем. Воспринимаем ее как абсурдную, поскольку не знаем, что за всем этим стоит. Единственная зацепка – то самое радиоизлучение. По всем признакам – искусственного происхождения. Ты следишь за моей логикой?

– Слежу. – Геннадий отколупнул кусочек засохшей смолы с бревна частокола. Смола была естественного происхождения. Сосновая.

– В общем, идея такая, гражданин начальник. Мы с тобой в этом мире – как тот мужик в лагере смерти. И выход у нас один – ситуацию принять как данность и с ней максимально слиться. Тогда, возможно, она нас отторгнет. Обратно домой. Что нам, собственно говоря, и нужно.

– Понятно, – кивнул Черепанов. – Гипотеза интересная. И не противоречащая первоначальному плану. Но – только гипотеза. – Командир нагнулся, сорвал травинку. Пожевал. – Значит, надо сделать так, чтобы нам тут стало хорошо. – Геннадий спрыгнул с наката.

– Раз надо – значит, сделаем. Ладно, пошли отсюда.

Протиснувшись между бревен, они выбрались наружу. После дождя глинистый склон холма сделался скользким.

– Ну что, командир, начнем? – бодро спросил Коршунов.

– Ты о чем?

– В этот мир встраиваться. Не слабо́ отсюда, как с горки, съехать?

– Давай, – согласился Черепанов. – Заодно проверим, как координация восстановилась.

Глава двадцать шестая
Алексей Коршунов. Тернистая дорога к звездам

Когда Алексей Коршунов был мелким сопляком, принято было внушать подрастающему поколению, что у каждого в жизни должна быть великая цель. Ну просто у каждого. Мол, конечно, у нас все профессии равны, но некоторые – значительно равнее других. Космонавты, например. Космонавты – это идеально. И сверху им все видно, и их видно отовсюду. Сплошная геройская романтика. Ежели бы в те времена пройдоха – официальный биограф ваял историю Лехиной жизни, то написал бы, что с сопливых лет Алексей Коршунов так только и мечтал – космонавтом стать. В школу ходил – мечтал, после – тоже исключительно к этому стремился. Оттого и полетел в конце концов – и в герои выбился.

И было бы все это – чистое вранье. Ни в какие космонавты Лешка Коршунов не собирался. Да и планов на будущее никаких особенных не имел. Жил себе, хулиганил помаленьку. Как все сверстники.

После школы поступил в университет, на физфак. Физфак к тому времени уже за Петергоф перевели. Дорога в один конец два часа занимала. Так что прогуливал студент Коршунов, ну… Как большинство. Хорошо, на факультете порядки были либеральные, а Леха – активный спортсмен, что в те, советские еще, времена кое-что значило. Так что терпели Коршунова в деканате, не выперли. Тем более, сессии прилично сдавал. Первые два курса Алексей в основном лоботрясничал. А на третьем вдруг с головой ушел в учебу. Сам не понимал, как это получилось. Просто в один прекрасный день ему интересно стало. И сразу направление определилось – кристаллография.

В общем, определился и распределился Коршунов – удачнее некуда. Был направлен в очень серьезный закрытый НИИ. Тогда полным ходом шли работы по «Бурану»[9]. Туда-то он и попал. Хотя перестройка уже началась, и все слегка пошатывалось.

Вот Горби ругать принято. Мол, развалил страну. Алексей его всегда защищал. Потому, наверное, почему отец его, «шестидесятник», Хрущева хаять запрещал. В свое время Алексей этого не понимал. Понял позднее. Когда уже прожил кусок собственной жизни.

Просто на время правления Горбачева пришлись Лехины лучшие, самые развеселые годы. Как лучшие годы его отца – на хрущевскую «оттепель».

Дома Алексей в то время почти и не жил. Дневал и ночевал на работе. Или же по стране мотался. Но спортивную форму держал: осенью-весной два раза в неделю в зале мордобойничал, зимой – горные лыжи, летом – в горы. В 1987-м, когда они с Черепановым познакомились, Коршунов считался уже очень неплохим скалолазом. С Генкой они первый раз встретились в августе 87-го. В Капустином Яре. Там космодром старейший. Оттуда первые баллистические ракеты запускались в 50-х годах.

27 августа был пуск «Модели-504»[10]. Так назывался предпоследний аппарат серии «Бор-5». Представлял собой уменьшенную копию «Бурана» в масштабе 1: 8. Пускали его в сторону озера Балхаш. Алексей принимал участие в создании «Модели-504», потому и был откомандирован конторой на стартовый комплекс. Не один, конечно, а в числе рабочей команды. И Генка туда приехал. От своего ведомства.

Познакомились. Но пообщаться в тот раз не удалось, некогда было. У Черепанова свои дела были, у Алексея – свои. И работы по горло.

15 ноября 88-го запустили первый «Буран». В беспилотном варианте. Все прошло на ура. Начали готовить второй пуск. Кое-что нужно было дорабатывать.

Наступил 1989-й. Газетно-журнальный бум, съезды народных депутатов по «ящику», академик Сахаров. А финансирование начали урезать. Причем – пугающими темпами. Перспектива второго пуска все отдалялась и отдалялась, тая в неопределенности.

К тому времени Алексей уже знал, что Генка включен в состав экипажа этого второго «Бурана». А в мае им снова довелось встретиться. В Москве. У обоих «окно» образовалось. Пошли на пару по Москве бродить. Смешное тогда было время, переменчивое. Матрешечники, певцы уличные…

Побродили – да и расстались.

В отличие от Лехи Черепанов в Звездный городок не волею случая попал, а своей собственной. С детства летать хотел. В смысле – летчиком стать – на космос не замахивался. Он был практичный юноша. Но так вышло, что по окончании Качинского ВАУ[11] был отобран в отряд космонавтов. Прошел подготовку к работе на «Салютах». Почти прошел. Потому что потом пошли в его жизни разные сложности и начался тот период его биографии, о котором рассказывать не положено. А потом период этот кончился, и Черепанову вдруг предложили пройти перепрофилирование. Тогда как раз стали формировать будущие экипажи для полетов на «Буранах». Геннадий и согласился. Он потом признавался, что это, наверное, самой большой ошибкой в его жизни было. Но кто же мог предвидеть? Перспективы с кораблями многоразового использования открывались головокружительные. «Буран» ведь намного совершеннее американских «Шаттлов», те когда еще проектировались – в семидесятые-восьмидесятые. С тех пор технология вперед на сто километров ушла.

Короче, все впустую оказалось. Работы по «Бурану» свернули. «Законсервировали», согласно официальной формулировке.

НИИ, где Алексей работал, тоже потихоньку начали переориентировать на программу работы со станцией «Мир». И группу Генки постигла та же участь. Несколько человек ушли, в авиацию вернулись. А Генка при его упертости, как Алексей теперь ясно понимал, остался. Прошел еще одну переподготовку – для полетов на кораблях «Союз-ТМ» и на борту орбитального комплекса.

И полетел бы. Да тут очередная хрень вылезла. Черепанов по росту чуть-чуть не подходил. Тут все дело в ложементе. На Земле все нормально. А на орбите, при долговременном нахождении в условиях невесомости, рост чуть-чуть увеличивается. Буквально на сантиметр-другой. Даже и не увеличивается, а позвоночник несколько деформируется. На Земле его сила тяжести прессует, а там-то – невесомость. Вот мышцы поначалу, пока еще крепкие, и «выпрямляют» спинной хребет.

По идее, что требовалось? Ложемент индивидуальный сделать. И оказалось, что сделать его ну никак невозможно. На программу «Мир» деньги выделялись все в меньшем количестве, как и на космос в целом, – не до того было. А уж после павловской реформы и вовсе тоскливо стало. «Мир»-то когда запустили? В 86-м, сроком на пять лет. А в 91-м планировали «Мир-2» запускать. Только в 91-м в стране бардак был, потом путч этот карнавальный…

Короче говоря, ситуация так и оставалась в подвешенном состоянии. До 92-го. В девяносто втором вдруг решили ложемент для Лехи сделать. И сделали. А в 94-м он лететь должен был. И все было бы хорошо, да случайность помешала. Прямо перед стартом Геннадий как-то умудрился грипп подцепить. Полетел другой экипаж. Черепанов потом признавался Алексею, что тогда почти решил уйти. Тем более что и было куда уходить. Но – остался. Амбиции пересилили. Упрямство врожденное, опять-таки. Правда, сам Черепанов эту свою черту не упрямством, а упорством называл.

Короче, остался. Прошел переподготовку на командира корабля – до этого бортинженером был. А полететь все никак не удавалось. С одной стороны, были в отряде и те, кто хорошо полетал уже, – им, разумеется, предпочтение отдавали, с другой – те, кто помоложе.

На МКС Черепанов уже и не надеялся слетать. Возраст был слишком большой.

И вдруг привалила Генке удача. Где-то в недрищах нашей аэрокосмической бюрократической системы выродили решение – Черепанова к старту готовить. И вот в один прекрасный день Геннадия Петрович к себе вызвал и сообщил. И Алексея Генке представил: вот твой бортинженер.

Пока Черепанов за космос бился, Коршунов мирно занимался наукой. Влиянием микрогравитации на рост кристаллов. Казалось бы, крошечный участок науки, только для специалистов, но на самом деле – страшно важный. И где надо, это понимали. Работай Коршунов в Штатах, золотой ложкой ел бы. Но… Не то чтобы Алексей жутким патриотом был… Просто тема напрочь закрытая. Да и бывал он в этих Штатах. Ничего хорошего, кроме денег.

В тот день Алексею жутко везло. Все выстраивалось как нельзя лучше. С утра приходит на работу – докладывают: процесс, над которым несколько месяцев кряду бились, пошел. Значит – расширение темы и новые дотации. Час прошел – из бухгалтерии звонят. Деньги, которые с доисторических времен проплатить не могли, а тут нате вам, сподобились: придите и получите.

А к вечеру к директору института вызывают. Не хотите ли в космос слетать, Алексей Викторович?

В общем, Алексей тогда не очень серьезно к этому отнесся. Согласился, конечно: отчего не попробовать. По дороге домой решил еще раз судьбу попытать. Зашел в зал игровых автоматов (первый раз в жизни) и с первой попытки изрядный выигрыш отхватил.

По правде говоря, на космос Коршунов согласился больше из-за денег. Деньги впереди светили действительно большие. Плюс карьера. На науку серьезных надежд уже не приходилось возлагать, здесь Алексей свой потолок отчетливо видел. Поскольку почти до него дошел.

Отбор Коршунов проскочил со свистом. Сам не верил, что пройдет, но – легко. И оказался в паре с Геной.

Судьба? Наверное. Это Черепанов к космосу пер с потом и кровью, мелкими перебежками, Алексея туда буквально катапультой выкинуло.

Вокруг МКС возня началась еще на первом этапе эксплуатации. Все пытались побольше урвать. Россия, само собой, приняла в этом самое активное участие. Что ни говори, а «Заря» и «Звезда»[12] – базовые модули, без которых МКС вовсе бы не было, – нашей разработки. «Заря», правда, на штатовские деньги сделана, зато «Звезда» – полностью российская. Несостоявшийся «Мир-2». У Америки нет и не было опыта в создании долговременных обитаемых орбитальных станций, а в СССР недаром рекорды длительности полетов устанавливали.

На МКС, как выяснилось, проводились опыты с микрогравитационной лабораторией. Программа была сверхплотная, но какое-то окно намечалось. И это окно должен был заткнуть российский специалист.

Вышло так, что этим специалистом оказался Коршунов. Повезло?

Тогда он полагал, что да. Но прав был древнегреческий философ, заявивший легендарному богачу Крезу, что о человеке нельзя сказать, что он – счастливчик, пока этот человек не помер. Лидийский царь Крез получил возможность в этом убедиться. Коршунов… Нет, даже сейчас говорить о его удачливости-неудачливости было рановато. Во-первых, Алексей был еще жив (что лично ему было весьма приятно), во-вторых, царь Крез изначально был царем, а Алексей Коршунов – нет. Хотя… Чем черт не шутит…

Глава двадцать седьмая
Алексей Коршунов. Топорик

Когда космонавты вернулись домой с твердым намерением пообедать, то выяснилось, что возник дефицит дров. То есть дров было навалом: рядом с избой, под навесом, имелся внушительный штабель отличных сухих жердин. Но жердину в очаг не запихнешь, ее следует сначала разделать на чурочки. Последнее можно было проделать с помощью тесаков, но хлопотно. Топором – куда проще.

– Давай-ка, Леха, прогуляемся, – предложил командир. – Попросим взаймы топорик, а заодно круг знакомств расширим и словарный запас. Нет возражений?

Возражений не было, и они отправились к ближайшему подворью.

Минут через двадцать они уже стояли у чужой калитки, по другую сторону которой исходила лаем кудлатая дворняга.

Минутой позже откинулась шкура, прикрывающая вход в избу. На пороге нарисовался бородатый детина.

Увидев Алексея с Геннадием, детина заметно притрухал. Но тут же – молодец! – взял себя в руки: пинком урезонил дворнягу, открыл калиточку и знаками пригласил в дом.

Однако, как заметил Алексей, в глаза гостям детина старался не смотреть.

Вошли.

Интерьер оказался стандартный: как у Хундилы с Фретилой. Только победнее.

Помимо хозяина в избе присутствовал еще один мужик, постарше, две девчонки-малолетки и толстая тетка с малышом. Все дружно уставились на гостей. Без восторга.

Алексей с Геннадием переглянулись.

Командир прокашлялся.

– Нам бы топор, – сказал он, – сучья порубить.

Все ужасно изумились, когда он заговорил. Даже рты пооткрывали.

– Топор, – поддержал его Коршунов. И, лоб наморщив, выродил: – Гибанд.

«Гибанд» по-местному «дай». Вчера выучили.

– Топор, – повторил Леха и, ухватив воображаемый топор, занес его над головой. Опустил резко, будто полено расколол. – Гибанд. – И на второго мужика, который постарше, посмотрел. – Топор гибанд, плиз, мы вернем.

Тетка прижала к себе пацана. Что-то пробормотала тихо. Пожилой мужик с натугой размышлял.

– Меки? – наконец переспросил он. Ни на командира, ни на Алексея он не смотрел. В пол уставился.

– Топор, – повторил Алексей. – Топор нужен.

И снова изобразил, будто перерубает воображаемый сук.

Не понимают. Или делают вид.

Алексей огляделся в поисках подходящих для разъяснения предметов… И взгляд его наткнулся на вожделенный топор. Как он его раньше не заметил? Топор был прислонен к стене, неподалеку от очага.

– Вот, – показал он на топор. – Топор. Мы его сейчас вернем. Гибанд.

– Да, – подхватил командир. – Гибанд.

Мужик перевел взгляд на топор. И молодой верзила тоже. И все семейство уставилось на топор, будто впервые его видело.

– Ну так мы возьмем? – фальшиво обрадовался командир. И, прошипев Алексею: «Не стой столбом, мудила», – подошел к топору. Взял его, взвесил на руке, снова поставил на место. И, снова обратясь к немолодому мужику, осклабился: – Гибанд.

Алексей тоже радостно оскалился. И вдруг почувствовал, что сделал что-то не так. Атмосфера в доме как-то опасно сгустилась.

Детина тоже осклабился. Но как-то нехорошо. И на стену покосился. А на стене, как нетрудно было заметить, щит висел, а рядом – копье. С внушительным, шириной с ладонь, наконечником.

– Ладно, – бросил Черепанов, – отбой. Пошли-ка отсюда, не будем нарываться.

Тут одна из девчонок что-то пропищала. Белобрысый верзила переспросил, та повторила.

Немолодой мужик вдруг просиял лицом. И верзила просиял. Мужик ухмыльнулся и что-то бросил верзиле. Тот пошел в глубь дома, пошуровал там, в полумраке, и вернулся…

Нет, это был не топор. А если и топор, то точно не сучья рубить. Руки-ноги – да. Головы – милое дело.

– Секир-башка… – пробормотал пораженный Алексей.

Да, это была серьезная вещь. Длинная рукоять, хищно выгнутое лезвие, уравновешенное с противоположной стороны заостренным клювом. Секира и есть.

Верзила протянул орудие убийства командиру. Показал на топор у очага, презрительно хмыкнул. Потом постучал заскорузлым пальцем по лезвию секиры и поощрительно что-то прорычал.

Командир принял оружие. Кивнул верзиле, потом оглядел все честное семейство:

– Мы это… вернем скоро.

И – из дома бочком.

Алексей тоже, улыбаясь как болванчик, за ним следом.

– Уфф! – выдохнул он, выйдя во двор. – Пошли отсюда.

Двинулись к «своей» избе. Командир впереди, с секирой на плече, Алексей рядом. Вдруг что-то заставило его оглянуться.

– Ядрен корень! Эй, командир, обернись-ка!

За ними, сохраняя почтительную дистанцию, шли владельцы секиры. Нет, не только… Вон, и из другого двора выходят.

Из избы, где они только что были, выскочил пацан, побежал к соседнему дому.

– Пошли, – сказал командир Алексею, – не обращай внимания. Делай вид, что никого кроме нас, тут нет. И вообще… соберись. Они от нас ждут чего-то.

– Есть собраться, товарищ командир, – бойко ответил Коршунов. – Будем готовиться к подвигу.

Настроение у Алексея неожиданно улучшилось.

Вернувшись, космонавты сразу за дело приниматься не стали: укрылись в избе. С нехитрым расчетом, что аборигены заскучают и разойдутся. Не тут-то было. Народу, наоборот, прибыло.

– Пошли, – сказал Геннадий решительно. – Пока все село не собралось.

Командир, напустив на себя беззаботный вид и посвистывая, направился к навесу. Местные (их уже человек двадцать собралось, не меньше) столпились за плетнем. Смотрели, переговаривались.

Рядом с навесом, укрывавшим от дождя запас топлива, имелся пень, совершенно определенно предназначенный для рубки дров.

Черепанов долго рылся в сучьях, вытащил сук покороче, на пень положил. Ухватил секиру, поднял над головой и – р-раз!..

Узкое хищное лезвие прорубило в суке щель и глубоко ушло в пень. Командир выматерился. За плетнем воцарилась тишина.

Алексей, изображая из себя беззаботного бога, пришедшего с неба, подошел развязной походочкой…

– Командир, – процедил тихо сквозь зубы, – дай я…

– Тихо, Леха, не суетись… – пробормотал командир. – Блин, легкая, стерва, совсем веса нет, никак не примериться.

– Ты сосредоточься, Гена, – озабоченно проговорил Коршунов. – Представь, что ты один.

– Не учи отца… А-ах!

Со второй попытки сук разлетелся надвое. Одна половина огрела Алексея по морде, другая, взлетев по баллистической траектории, упала на крышу избы.

В толпе за плетнем раздался несмелый смешок, потом еще один. А дальше – хохот. Местные ржали и неуважительно показывали на «богов» пальцами. На квадратном лице Черепанова румянец смущения смотрелся совсем неуместно.

Потирая оцарапанную скулу, Алексей обозрел толпу. Потом – мрачного командира… Осклабился во весь рот и отобрал у Геннадия «инструмент». Изобразил знаками, для публики: вот у нас Каумантиир какой шутник. Побаловаться решил, как ловко товарища по морде съездил. Трюкач.

Вытащив из-под навеса подходящий сук, Коршунов помахал им в воздухе, уложил на пенек и – бац-бац-бац – «разобрал» его на аккуратные отрезки.

Сообразительный Черепанов тут же подсунул новый сук. Местные перестали ржать: заинтересовались.

Минут через десять у колоды уже набралась приличная куча.

– Что, хорош? – спросил Алексей.

– Угу. Представление окончено.

– Почти… – пробормотал Алексей, покосился на командира, шагнул в сторону и вдруг завертел секирой со скоростью вентилятора. Это оказалось на удивление легко: баланс у орудия убийства был – что надо. Алексей поизгалялся минуту-две, так и эдак раскручивая боевой топор, перебрасывая его из руки в руку – под вполне одобрительные возгласы аборигенов, потом лихо запулил орудие в стойку навеса. Попал. Стойка жалобно крякнула, навес содрогнулся, но устоял.

Алексей глянул на командира. Тот кивнул. Тоже вполне одобрительно.

И тут некто долговязый перескочил через плетень. Сигисбарн. Вразвалочку подошел к секире, выдернул, жизнерадостно оскалился, сверкнул светлыми наглыми глазами.

Оттолкнув кого-то, к плетню притиснулся Книва. Вчерашний «фонарь» дозрел и налился цветом, так что один глаз Книвы совершенно заплыл.

Долговязый Сигисбарн ухватил рукоять поудобнее… И понеслась!

В отличие от Алексея он не только вертел и размахивал секирой, но и вертелся сам, да еще подпрыгивал и издавал жутковатые вопли, от которых у Коршунова шерсть на затылке сама собой вставала дыбом. От того «танца с саблями», который перед этим изобразил Алексей, представление Сигисбарна отличалось примерно как балетные па – от конкретной уличной драки.

«Прикончив» очередного недруга с особо яростным воплем, белобрысый остановился, тяжело дыша и шаря взглядом по сторонам: чего бы еще такое учудить? Отыскал: подхватил с земли обрубок, раскровенивший Алексею скулу, подкинул и, хекнув, перерубил на лету.

Тут в толпе возникло движение. Расталкивая всех, к плетню прорывался папаша Фретила. Прорвался. И с ходу заорал.

Алексею сперва показалось, что орет он на них с командиром. Оказалось, нет. На сынка. Сигисбарна.

Тот как-то сразу стушевался и сник в ожидании нехорошего. И не зря. Громогласный папаша ловко форсировал плетень и немедленно учинил расправу. Ухватил чадо за патлы, принялся таскать по двору, сопровождая сие деяние громкими восклицаниями. Чадо терпело, только покряхтывало. Прочая публика шумно комментировала. Через несколько минут Фретила утомился. Утомившись же, пинком направил великовозрастного отпрыска прочь и строго оглядел двор. Осмотром явно остался недоволен. Но смолчал. Величественно кивнул Геннадию, после чего медленно, с достоинством покинул подворье. На этот раз воспользовавшись калиткой.

Глава двадцать восьмая
Алексей Коршунов. О трудностях адаптации в незнакомой среде

Алексей старательно карябал в блокноте. При свете лучины. Словарик составлял.

«Хвас?» или «хват?» – «куда?»

«Хвадре?» – тоже «куда?». «Хидре» – «сюда».

«Ну» – «теперь». «Наух» – «еще». «Ни» – «нет», «нии» – тоже «нет».

«Нинаух» – «нет еще». «Ситан» – «сидеть», «ситья» – «сядь».

Время от времени приходилось обращаться за помощью к Черепанову, который тоже был занят делом. Жарил на углях поросенка. Поросенка незадолго до заката приволок Книва. Фретила послал. От нашего стола – вашему, так сказать. И еще мешочек соли. Так что НЗ можно было поберечь.

Обустроились они почти по-человечески. Даже постельное белье образовалось. Из парашютного шелка.

«Говорить» – «спиллан». «Пить» – «дринкан». «Есть» – «итан».

«Меч» – «меки». Меки – это серьезно. Мечи тут не у каждого есть, а только у великих воинов. Так Книва объяснил. У соседа, который им секиру в аренду сдал, меча нет. Поэтому и пришел он в такое смущение, когда потребовали у него боги оружие, чтобы на битву идти. Он же не знал, что богам оружие надо не для воинской потехи, а так, поразмяться. И тут же любознательный юноша не замедлил поинтересоваться: когда боги эту самую битву планируют? Может, завтра? Или послезавтра? Такие вещи лучше не откладывать…

Коршунов ответил уклончиво: скоро, мол. Может, завтра-послезавтра… Там видно будет. Как время наступит, Книва сам увидит. Мимо него не пройдет. Пацан жутко обрадовался: неужели боги его с собой возьмут, ратоборствовать?

Коршунов великодушно пообещал. Если что, потом всегда можно сослаться на языковой барьер: мол, не так ты меня понял, брат Книва.

«Мыться» – «твэхан» или «свэхан». С «твэхан» тут, похоже, большие проблемы.

Запах подрумянившегося поросенка смешивался с запахом дыма. Коршунов проглотил слюну.

«Я» – «ик». «Ты» – «зу». Или «су», никак не понять. «Мое» – «миина». «Дай» – «гиба». А если строго потребовать – «гибанд».

Командир плеснул на угли водичкой: чтоб не подгорало.

– Ну что, – сказал он. – Будем считать, что первый контакт у нас прошел удачно.

Дурацкий эпизод с секирой имел неожиданные последствия. Местные перестали прятаться по домам.

Странный какой-то этот мир.

– Кстати, Генка, а у НАС в том месте, откуда излучение засекли, что находится? Я тут прикидывал и так и сяк…

– Я бывал в тех местах, – сказал Черепанов. – Ничего там особого нет. Водохранилище. А вокруг несколько совхозов. И все. Это-то меня и удивляет. – Командир пошевелил палкой угли. – В том месте вроде никаких объектов нет. Там затопленные районы. Их после войны затопили, когда Днепрогэс восстанавливали. Каскады водохранилищ…

– А-а-а…

Дерево на здешнем языке будет «багмс» или «бахмс». А еще – «терва». Правда, в чем разница между «багмс» и «терва», непонятно. Книва тщился объяснить, но не смог.

Все-таки странный язык у здешних. Иногда полное ощущение, что по-русски говорят, иногда – будто финскую речь слышишь. А вслушаешься – что-то безмерно чужое ощущается.

– Надо бы нам, Леха, бабки подбить, – сказал Геннадий.

– В смысле?

– Чем мы располагаем и тому подобное.

– Опись имущества?

– Нет. Навыков. Ты, к примеру, землю пахать умеешь?

– Я же сказал, что в фермеры меня не тянет.

– Я помню. Так умеешь или нет?

– Нет, не умею. И ты тоже, могу поспорить.

– Не умею. А охотиться?

– Нет. Да и что толку – был бы я охотник? Ружье где взять? А с луком да рогатиной – это же совсем другой расклад.

– Не скажи! – возразил Черепанов. – Зверь, он зверь и есть. И следы такие же оставляет, и привычки…

Коршунов с интересом поглядел на командира.

– А ты в этом рубишь? – спросил он.

– Самую малость. Считай, что я больше с тем самым ружьишком, которого у нас нет, на номере стоял. Плюс навыки выживания.

– Ну, навыки выживания и у меня есть! – самонадеянно заявил Алексей.

Подполковник хмыкнул, но комментировать не стал.

– Зато я, Генка, рыбачить умею! – сообщил Коршунов. – А рыбы тут – прорва. Я сегодня видел, как барбоска одна голову рыбью жрала. Так если по голове судить, здесь в этой реке такие рыбины ходят… Мечта! Нам и не снилось! Слышь, командир, давай завтра на рыбалку сходим?

Черепанов встал. С наслаждением потянулся.

– Давай! – настаивал Коршунов. – Ухи поедим. Я – рыбак заядлый.

– Угу. – Черепанов ухмыльнулся. – Спереди крючок, сзади дурачок, что это?

– Шутки твои брить пора, – буркнул Коршунов.

– Дурачка я вижу. – Геннадий сделал соответствующий жест, если вдруг непонятно, кого он имеет в виду. – А вот все остальное… Хотя леска и крючки в НЗ должны быть….

– А я знаю, как рыба по-здешнему будет! – похвастался Коршунов.

– Как?

– Фиск. Или фиске, как больше нравится. Они все равно понимают. Со жратвой разберемся. А вот с оружием….

– Это ты верно поймал, – согласился Черепанов. – Было бы тут житье спокойное, не стали бы аборигены частокол на холме ставить. Соображения есть по этому поводу?

– Кислые у меня на этот счет соображения, – сообщил Коршунов. – Но – однозначные. Надо оружием обзаводиться. Вот секиру заначим, к примеру.

– По мне – так наши тесаки сподручней, – сказал подполковник. – Но с оружием вопрос нужно решать кардинально. Нужно и можно. – Черепанов почесал колючий подбородок. – Кузнец в селе имеется. Надо только подход к нему найти. Но оружием, сам понимаешь, еще и владеть надо. – Командир перевернул поросенка на другой бок. – Вот ты, например, где это так ловко топориком махать наловчился? На каратэ своем?

– Я не каратэ занимался, – с некоторой даже обидой возразил Алексей. – А то ты не знаешь!

– Уймись. Шутка. Отвечай на вопрос.

– Нет. На тренировках мы с палками, с нунчаками, с ножами – да, бывало. А с топором – это на мелиорации.

– Не понял?

– Я в студенческие годы на мелиорации халтурил, – пояснил Коршунов. – Канавы от кустарника всякого чистили. Это в основном топором делается. И хороший навык нужен, чтобы быстро.

– О том и речь. Чтобы БЫСТРО орудовать тем же топором, которым ты так ловко рубишь сучья, но уже не в быту, а в бою, – нужен навык. Безусловно, мы с тобой сможем действовать и топором, и рогатиной – на примитивном уровне. Кроме того, мы с тобой благодаря тренировкам и предполетной подготовке – в отличной физической форме. Но и у местных она не хуже.

– Судя по тому, что мы видели сегодня утром, – заметил Алексей, – реакция у местных – не ахти какая. Хотя сила есть, этого не отнимешь. При том, что ты местного главного силача, Герменгельда этого, одним движением на три точки поставил.

– Болевым, – уточнил Черепанов. – При том, что навыков освобождения от захвата у него никаких. Да он вообще о сопротивлении даже не помышлял.

– А Сигисбарн?

– Ты пойми, Леха, – проникновенным голосом произнес Черепанов. – Это же не воины, это крестьяне. Пусть у них в каждом доме щиты висят – все равно.

– Думаешь, такая существенная разница?

– Еще какая! Примерно как между обычным срочником и полевиком из «Вымпела» или «Альфы». Ладно, хорош лясы точить! – Он снял поросенка, подкинул в очаг дровишек, чтоб светлей было, и дареным ножом в три секунды расчленил жаркое на две примерно равные части. – Давай похаваем, а там и на боковую. Утро вечера… Сам знаешь.

Глава двадцать девятая
Алексей Коршунов. Девушки

Но выспаться как следует в эту ночь полковнику Черепанову не удалось. Равно как и Алексею Коршунову.

– Сдается мне, кто-то там ходит, – внезапно произнес Черепанов.

Оба прислушались. Точно, кто-то возился у плетня. Довольно шумно. Потом притих.

– Псина приблудная, – предположил Коршунов. – Или зверушка какая…

– Может, и зверушка, – с сомнением проговорил Черепанов. – Пойду-ка я гляну. Отолью заодно, – и потянулся за тесаком.

– Фонарик возьми, – посоветовал Алексей.

– Ни к чему. – Командир качнул головой. – Нефиг аккумуляторы сажать. Я в темноте вижу, как кошка.

Прежде чем Коршунов придумал, что бы еще такое сказать, командир уже откинул шкуру и исчез в темноте.

Буквально через несколько секунд снаружи раздался его голос, затем другой голос, потоньше, что-то пискнул – и оба, полковник и нежданный гость, ввалились в избу.

– Глянь-ка, какую зверушку я поймал! – Очень довольный, Черепанов подтолкнул в спину Фретилову дочь, Рагнасвинту.

Девушка застыла посреди избы. Потупилась скромно.

– Ты только глянь, Леха, сколько на ней навешано! – насмешливо произнес Черепанов. – Я и не знал, что Фретила наш под нового русского косит.

Коршунов пригляделся: а ведь верно! Неровное пламя очага отражалось в желтых плоскостях незамысловатых украшений из вполне узнаваемого металла.

– В сумме на полкило потянет, – заметил командир, похлопал гостью по плечу: – Ну, что молчишь, красавица? Говори, зачем пришла? И к кому? К нему небось? – Он жестом показал на Коршунова.

– Кончай наезжать на девушку, командир! – возмутился Коршунов. – Иди сюда, милая, присаживайся… – Он протянул ей руку.

Рагнасвинта сделала шажок, потом вдруг вскинула голову, быстро проговорила что-то и тут же умолкла.

«Красивая девочка, – подумал Алексей. – Хотя в этом возрасте все девочки – красивые. Если не колются или еще какой дрянью не испорчены. Любопытно, какая у нее фигурка?»

То, что угадывалось под балахонистым платьем, казалось многообещающим. А вид – забавный. Особенно косы баранками. В сочетании с ожерельями из золотых монет. Ба, у нас даже косметика имеется: брови начернены.

Маленькая ладошка оказалась жесткой, а пальчики сильными. Понятное дело, крестьянская девочка: сорняки полоть, козу-корову доить.

Алексей представил, как Рагнасвинта, присев на корточки, доит корову… Картинка показалась эротичной.

– Так, ладно, – сказал Черепанов. – Вы тут общайтесь, а я пошел.

И вышел из избы.

– Эй, погоди! – Алексей рванулся за ним, остановился, глянул на Рагнасвинту: – Присядь, милая! Ситья! Я сейчас вернусь!

Рубаха командира смутно белела в темноте. Геннадий направлялся к реке.

– Стой, погоди! – крикнул Коршунов. – Да погоди ты!

Черепанов остановился.

– Ты зачем девушку бросил? – спросил он. – Да не стремайся ты! – Геннадий негромко засмеялся. – Иди-ка обратно, а я часика два погуляю. – Он глянул на светящийся циферблат часов. – Хватит вам двух часов? Или давай я спальник возьму…

Со стороны избы донесся пронзительный женский вопль.

Космонавты, чуя недоброе, бросились к дому…

В избе шел бой. Отчаянно визжа, вцепились друг другу в волосы Рагнасвинта и Алафрида, беленькая дочка старосты.

– А ну прекр-ратить без-зобразие!!! – грянул с порога командирский рык Черепанова.

Девушки отпрянули друг от друга, как кошки, которых окатили водой.

Обе – растрепанные, раскрасневшиеся и очень похожие. Разве что Алафрида – повыше ростом и потоньше. В коротком бою их внешность еще не успела понести потерь, но глаза гневно сияли, и обе были донельзя очаровательны.

Черепанов солидно откашлялся.

– Так, – произнес он грозно. – Почему бардак на вверенной территории? Кто разрешил безобразничать?

Рагнасвинта посмотрела сначала на него, потом на Коршунова. На мордашке нарисовалось мучительное стремление понять. Алафрида не удержалась, что-то презрительно бросила: мол, не слушайте вы эту дуру, милорды боги. И украдкой покосилась на постель Коршунова.

Но взгляд не был намеком на нечто интимное, поскольку был обращен конкретно на алый лоскут парашютной ткани, приспособленный в качестве простыни.

– Короче так, командир, – быстро сказал Коршунов. – Беленькая твоя, рыженькая моя. Договорились?

– Ты думаешь? – с сомнением произнес Черепанов.

– Ну, Генка, ты даешь! Если две девицы приходят ночью в гости к двум мужикам, то уж не чаю попить, а? Так что давай действуй. А мы пошли.

Коршунов вытащил из мешка свернутый спальник, кивнул Рагнасвинте:

– Комон, бэби!

– Постой, ты куда? – ухватил его за рукав Черепанов.

– На речку, – ухмыльнувшись ответил Алексей. – Люблю ночью в теплой водичке искупаться.

– Опасно, ночь…

– Не смеши! Двум девчонкам – не опасно, а здоровому мужику – опасно. Ладно, специально для тебя топор возьму. – Он поднял секиру, продел рукоять в петлю на поясе, взял за руку Рагнасвинту и покинул помещение.

Блондиночка Алафрида, открыв рот, взирала на беседующих богов. Когда младший бог отдал явное предпочтение Рагнасвинте, дочь Хундилы нахмурила бровки, но когда стало ясно, что младший бог собирается уходить, а старший – нет, ее личико разгладилось.

Результаты «дележа» пришлись ей по душе. Тщеславная девочка.

– Ну что ж, – произнес Черепанов, не без некоторого смущения. – Будем знакомиться. Меня Геннадием зовут…

Взошла луна, озарив мир синеватым романтичным светом. Рагнасвинта покорно шла рядом. От нее вкусно пахло свежей травой и волнующим ароматом чуточку разгоряченной юной девушки. Она крепко держалась за руку Коршунова, но на него не глядела. Когда Алексей свернул к реке, Рагнасвинта неожиданно заартачилась. Потянула в сторону родного дома, затараторила что-то, размахивая руками. Алексей не очень понял, чего она хочет. Похоже, предлагала идти к ним домой, выгнать всех домочадцев и предаться любви в ее родных пенатах. Мол, аттила Фретила будет только счастлив переночевать под елкой, чтобы бог Аласейа с комфортом потешился с дочкой. Чтобы у бога не возникло сомнений насчет характера развлечений, юная девушка сначала показала на Лехины штаны, потом похлопала себя по интимным местам и, наконец, обрисовала жестом внушительный живот.

Но Коршунов счел налет на избу Фретилы действием бестактным и ненужным. Решительно помотав головой, он не без удовольствия подхватил Рагнасвинту за гибкую талию и увлек с дороги вниз, к речному берегу, где утром они с командиром так славно единоборствовали.

Фретилова дочь попыталась сопротивляться, но ее слабая попытка не увенчалась успехом.

Остывший сверху песочек на глубине ладони еще сохранил тепло. Ночь вообще была теплой. Мягкий ветерок. И приятное отсутствие комариных полчищ, неизменного атрибута всех питерских пикников.

Коршунов показал на воду, сделал пару «плавательных» движений.

Рагнасвинта запротестовала, даже попятилась от воды.

– Дело твое, – не стал настаивать Коршунов. – А я сполоснусь.

Он быстро скинул с себя одежку и нырнул. Вода была теплой и мягкой. Поплескавшись пару минут, Алексей выбрался на бережок. Нехорошо оставлять даму в одиночестве.

Рагнасвинта сидела на песочке, подобрав колени. Выглядела маленькой и беззащитной. Лунный свет играл на золоте бус.

Коршунов подумал, не надеть ли портки? Решил: ни к чему. Все равно снимать. Мучительно мешало незнание здешнего ритуала ухаживания. И языковые проблемы. По правилам хорошего тона, которого свято придерживался Коршунов, девушку сначала следовало уболтать, а уж потом – все остальное.

Алексей вытерся рубахой, развернул спальник, жестом пригласил Рагнасвинту устраиваться. Та не шевельнулась.

Коршунов вздохнул, присел рядом на песок, обнял хрупкие, нет, если честно, не такие уж хрупкие, довольно сильные плечи.

– Ах, какие мы сладкие… – прошептал он, приподняв «баранку» косы и проводя языком по маленькому ушку.

Девушка вздрогнула и напряглась. Чертов «культурный барьер»!

– Девочка, девочка, милая девочка, что же нам делать с тобой? – воркующим голосом проговорил Алексей и погладил ее по спине. Даже под слоем грубой ткани чувствовалось, что спина – теплая.

Продолжая молоть всякую нежную ерунду, Коршунов попытался снизу проникнуть под защитный слой ткани: по гладкой голени вверх, к твердой коленке и теплому твердому бедру, выше… Ах ты… До нижнего белья в этом мире пока не додумались.

Рагнасвинта коротко, отрывисто вздохнула… И встала.

«Сейчас возьмет и уйдет?» – с легкой паникой подумал Коршунов.

Черт! А он даже не может ей слова внятного сказать…

Она не ушла. Узкий пояс скользнул на песок рядом с Алексеем. Потом тяжело упало золотое монисто. Еще одно движение – и платье взметнулось вверх, обнажая белые ноги, белый живот с темным пятном внизу… Платье оказалось на песке.

Коршунов смотрел снизу на обнаженную девушку. Любовался. И ждал.

Освобожденные «баранки» кос змеями упали вниз. До самых круглых икр.

Рагнасвинта шагнула вправо, опустилась на спальник, медленно опрокинулась на спину, раскинула стройные ноги…

– Ах ты, моя девочка, – нежно проговорил Алексей, устраиваясь рядом и проводя по впалому нежнокожему животу, по внутренним сторонам бедер. – Может быть, я и не бог, но мне совсем не хочется быть с тобой грубым.

Его ладони заскользили вверх, накрыли теплые холмики грудей, губы коснулись шеи чуть пониже уха…

Чуть позже он взял ее руки и начал водить жесткими ладошками по своей груди, плечам…

– Не бойся, маленькая, все будет как надо, – шептал он, лаская ее. – Тебе будет хорошо, Рагнасвинта. Я обещаю.

Ее дыхание стало чаще. Пальцы сжали плечи Алексея, потянули вниз, но он не поддался.

– Еще рано, крошка, еще рано… – продолжая ласкать ее кончиком языка, губами, руками – везде, пока спина девушки не напряглась, выгибаясь, а бедра не начали дрожать.

Тогда он опустился на нее и медленно, очень медленно…

Короткий стон, даже не стон – всхлип… Ладони Алексея накрыли ее ягодицы, помогая, заставляя двигаться, навязывая свой ритм, мягкий, бережный… Совсем не такой, какой хотелось бы телу Коршунова, но именно тот, что нужен.

Прерывистое дыхание, скользкий пот между мягких грудей, расплющенных его грудью, пальцы, впившиеся в его широкую и тоже влажную спину… Немного быстрее, еще немного… Только когда она задохнулась и вскрикнула, Алексей отпустил вожжи. И они оба взлетели над песком. И над рекой – одним протяжным криком.

– Ах ты, моя милая Свинка, – нежно говорил он ей полчаса спустя. – А ты, оказывается, страшно страстная женщина!

– Йа-а, Аласейа… Йа-а… – хрипловатым голосом отвечала она. – Квено? Йа-а? Аласейа…

Это была чужая ночь, чужой мир и, наверное, чужая женщина… Но для Коршунова сейчас это не имело ровно никакого значения. Да и кто придал бы значение такой ерунде на его месте?

Глава тридцатая
Травстила. Ночные размышления

Травстила сунул в жерло плавильни остывший наполовину выкованный серп, несколько раз качнул мехи. Мысли кузнеца неотступно возвращались к пришельцам.

Перед глазами стояло вместилище, его нутро, скупо освещенное мертвенным светом.

Кто же они такие, эти чужаки? И откуда? Ромляне?

Нет, не могут они быть ромлянами. Травстила немало повидал вещей ромлянской работы. Иные они. И не сказать, в чем они иные, а только одно он, Травстила, может сказать – не ромлянской работы вместилище. Опять-таки, никто и слыхом не слыхивал, чтобы ромляне в небе путешествовали.

Спору нет, многое ромляне могут. Но не это.

Хотя кто знает. Может, и научились. Ромляне умны, и много их. Вдруг да нашлась среди ромлян светлая голова.

Нет, чушь. Ромляне по-другому бы вместилище выковали. И железо у них другое.

Да еще и парус этот громадный из дивной ткани.

Зачем парус нужен, это ясно. Чтобы железное вместилище ветром по небу несло, как корабль – по морю. Только мал сей парус для настоящего полета. Видел Травстила, как падали чужаки. Лист древесный – и тот лучше летает.

Тогда вопрос, как чужаки на небеса сумели забраться? Вот в чем загвоздка. Видно, кто-то бросил вместилище вверх, где-то в краю далеком, и упало оно здесь.

Чужаки говорили – «Байконур». Травстила никогда не слышал этого слова. Может, так край прозывается, откуда чужаки родом?

Интересно у чужаков вместилище запечатывается. Хитро придумано. Хотя, если вдуматься, все просто. И ему, Травстиле, под силу такое сделать.

Ну, птицу железную можно заставить кричать. Но ведь это потешки детские. А вот зачем сучки внутри, которые шевелить можно, непонятно.

Наверняка есть во вместилище более важные сучки. Да и иных вещиц занятных там в изобилии. Только назад во вместилище чужакам не улететь. Нечем вместилищу летать, волшебством разве? Да и не своим хотением они, похоже, здесь оказались. Может, спьяну? Эк их шатало, когда наружу вылезли.

Своим ли хотением иль нет они в село попали, а засиживаться долго не будут. Что им тут сидеть? Чужаки или в бург пойдут, или в свои края отправятся, коли их сюда случайным ветром занесло. Как семечко. А может, и есть вместилище сие – железное семечко, из которого чужаки произросли? Вряд ли. Не припомнит Травстила, чтобы ветер в здешние края семечки с чужаками приносил. Не слыхал никогда, чтобы боги вот так с неба падали. Или люди… Кузнец усмехнулся. Чего только на свете не бывает. И не поверишь, а вот оно, перед тобой.

Непонятно только, как с пришельцами обходиться. Да им и самим непонятно. Бродят по селу, не знают, куда себя приткнуть, на берегу в потешки воинские играют.

Нечего им в селе делать. Значит, скоро в бург уйдут. И чем скорее, тем лучше.

А когда уйдут чужаки восвояси, тогда можно и о вместилище подумать. Волов подогнать, глядишь, и удастся из болота на твердую землю его вытащить. А там и разобраться можно будет. Может, и польза от этого всем выйдет. Там, откуда чужаки родом, много чего напридумывать успели, по всему видать. И еще любопытно было бы с самими чужаками потолковать, да как с ними потолкуешь, если языка людского не разумеют? Пальцами много ли покажешь в таком хитром деле, как Травстилино. А все-таки – любопытно…

Глава тридцать первая
Алафрида. Болотный демон

Когда Алафрида проснулась, чужого бога рядом не было.

Алафрида села на лавке, огляделась.

Чужой бог был добр к ней. Это очень хорошо, что он выбрал ее, а не Рагнасвинту. Старший бог сильнее. И по справедливости выбрал старшую из двоих, потому что старше дочь Хундилы-старосты, чем дочь пришлеца из бурга. А теперь, под покровительством старшего бога, еще более усилится род Хундилы.

Алафрида сделала все, чтобы понравиться чужому богу. Она пыталась объяснить ему, что почетно родство с родом Хундилы. Когда в бурге мирный вождь собирает большой тинг, слово Хундилы-старейшины значит многое.

Алафрида не знала, понял ли ее чужой бог. Это ничего. Если не понял сейчас, то поймет потом.

Вот только… Утренний дар. Чужой бог хотел дать кусок небесного паруса. И сказал: вот тебе, Алафрида, утренний дар. Так она поняла.

Одно плохо. Алафрида хотела красный кусок. Красный – это красиво. А бог дал ей белый. Белый – это цвет снега. Цвет снега – цвет смерти.

Алафрида не взяла дар. Показала, что хочет другой кусок – красный. И бог забрал подарок, а нового не поднес.

Неужели чужой бог дал ей понять, что она, Алафрида, умрет?

Нет, он же бог. Как он захочет, так и будет. Но только она, Алафрида, теперь имеет власть над богом. Чужой бог алчет ее, он это недвусмысленно дал понять.

Алафрида заплела волосы, подумала немного и решила: вот вернется старший чужой, нет, не чужой – ее, бог, и Алафрида попросит еще раз утренний дар – алый отрез небесного паруса. Как это красиво!

Некоторое время она представляла, как, гордо выпрямившись и выпятив губу, как делает мать, когда полагает себя оскорбленной, Алафрида протянет руку и потребует у бога дар…

Нет, конечно, она не осмелится. Уж больно грозен бог. Этой ночью он показал, насколько властен над телом Алафриды. По его воле она испытала великую радость. Она знала, как бывает, когда соединяются мужчина и женщина. Она многажды видела и слышала это: как же иначе, если весь ее род спит в одном доме? Но с богом было не так. Страшный бог совсем измучил ее радостью. Сначала она боялась, и все у нее сжималось от страха, как от холода. Но бог коснулся ее лона небесной амброй и дал ей глотнуть огненной влаги, от которой горло ее сначала объяло пламя, а потом грудь наполнилась солнечным теплом. И бог взял ее и дарил ей радость, пока ее силы не иссякли и она не стала просить бога, чтобы тот перестал. Но бог не понимал ее или не желал понять, и Алафрида совсем истаяла и ничего от нее не осталось, кроме бога у нее внутри…

И даже сейчас, когда она вспомнила об этом, в низу живота вновь затрепетало. И перехватило горло…

Нет, Алафрида не посмеет требовать, она просто попросит красный отрез… Красный, как кровь, которую она пролила. И у нее будет красный плащ. А белый… Пусть в белом Рагнасвинта ходит! Пусть Рагнасвинта и умрет по зиме. В хель ей, выскочке, дорога.

Да, именно так и будет. Уж Алафрида сумеет прельстить чужого бога. Она была уверена в этом.

Но где же бог? Куда он подевался?

Алафрида подумала немного и вспомнила, что не слышала, как он уходил. Она непременно услышала бы и проснулась: она всегда спит очень чутко.

Странно.

Может, бог стал невидим, как лесной дух? Ведь богу многое по силам. Да, наверное, так и есть. Бог стал невидим и сейчас наблюдает за ней исподтишка…

Алафрида встала с лавки, прошлась по избе, красиво покачивая бедрами. Жаль, что бедра у нее не так широки, как у матери. И грудь меньше. Но богу пришлось по нраву ее тело, бог ласкал ее тело и смеялся, значит, бог счел Алафриду красивой. Покрасовавшись перед невидимым богом, Алафрида надела рубаху. С любопытством оглядела избу. Алафрида никогда не была здесь, в богатырской избе. И не потому, что женщинам сюда воспрещалось ходить, вовсе нет. После того как ушли богатыри и не вернулись, в богатырскую избу мог войти каждый. Но никто не входил. Так повелось.

Алафрида провела пальцем по горшку. Из этого горшка едят боги. А возле этого очага боги греются вечерами. Интересно, нужно ли богам греться? У очага лежали завернутые в листья остатки печеного поросенка. Поросенка прислал Фретила. Об этом вчера Рагнасвинта кричала. Фретила прислал богам поросенка, а Хундила – ничего. Боги съели поросенка Фретилы, но все равно старший бог выбрал Алафриду. И нужна ли богам еда? Может, боги просто притворяются от скуки?

Алафрида прошла в глубину дома. Там лежали гладкие мешки из небесной ткани. У богов много всего. Большое богатство. Алафрида нахмурила светлые брови. Покусала губу… Старшему богу – большая часть положена. Уж она, Алафрида, проследит, чтобы в дележе доля ее бога большей была. Алафрида покажет старшему богу, что значит быть рачительной.

Алафрида – квено бога. В селе небось все умирают от зависти. И в бурге умрут. В бессильной ярости по земле кататься будут и локти кусать. И хорошо, и пусть себе катаются. Алафрида улыбнулась.

А может, и так станется, что удастся уговорить старшего бога назад на небо слетать и еще богатств принести. Вот только обдумать надо, как сделать так, чтобы вернулся чужой бог. Ну ничего. Хундила-отец – он мудрый, он наверняка что-нибудь измыслит, дабы вернулся чужой бог в род Пса.

А может быть, чужой бог и риксом станет. Отчего нет? Кто может с богом равняться, пусть и с чужим? Никто. Даже Одохар. Чужой бог уже показал свою силу, победив Герменгельда и Сигисбарна. Бог – он над риксами рикс. Станет бог Гееннах в походы ходить, добычу приносить.

Алафриде даже захотелось всплакнуть от радости, когда она представила, сколько добычи может принести бог.

Она вернулась к лавке, застеленной шкурами. Ей показалось, что под шкурами кто-то прячется. Может, чужой бог спрятался под шкурами? А вдруг чужой бог прячет что-нибудь под шкурами? Она, Алафрида, к примеру, частенько что-нибудь прячет.

Дочь Хундилы одолело любопытство.

Алафрида откинула край медвежьей шкуры.

Чужой бог был там. Никуда он не уходил. Просто принял свое истинное обличье. И это был никакой не бог.

На Алафриду смотрел маленький – с пядь всего – востроносый болотный демон, несущий лихоманку.

У Алафриды сердце остановилось.

Так вот кого она ублажала всю ночь!

Белый цвет. Цвет снега – цвет смерти.

Алафрида истошно закричала.

Глава тридцать вторая
Алексей Коршунов. Счастливое утро

Утром Алексей проснулся от солнышка. Приятно просыпаться потрясающим утром после потрясающей ночи с потрясающей девушкой, пусть даже эта девушка – ни слова по-русски.

А девушка, вот она, рядом. Уже проснулась, волосы заплела, улыбнулась счастливо.

Свинка! Господи, вот привязалось. Ведь ничего общего, ни малейшего сходства с поросенком. Высокие, почти азиатские скулы, зеленоватые глазищи, очаровательный прямой носик, прозрачный пушок над припухшей губкой…

Темное пятнышко подсохшей крови на серой ткани спальника. Рагнасвинта Фретиловна. Вот так, други мои. Это вам не карамельку съесть!

– Эй, – окликнул Коршунов. – Доброе утро, солнышко! Как спалось? Сладко?

Обернулась.

– Аласейа! Махта… – и еще что-то нежное. Спросила что-то. За спальник подергала. Нет, не за спальник, за вкладыш от спальника, мешок из тончайшего ярко-синего шелка.

– Нравится? – Улыбка сама растягивала губы. – Нравится – так возьми. Твое.

Удивилась. Даже сначала не поверила. Мне? Неужели? Ты, наверное, шутишь? Мне одной – это все?

– Тебе! – подтвердил Коршунов, энергично кивая. – Тебе одной, больше никому!

Выдернул вкладыш из мешка, вложил невесомую ткань в ладошку.

Господи! Вот это темперамент! Опрокинутый на спину, Алексей пытался совладать с бешеным клубком энергии и счастья. Его тискали и целовали, его облизали и взлохматили и даже укусили за нос.

Алексей хохотал.

– Ах ты Свинка-свинюшка! Прекрати! С ума сошла! Перестань!..

Ну чисто щенок!

Пресечь это можно было единственным способом, и Алексей был вынужден прибегнуть к крайнему средству.

Минуток через двадцать объятия распались. Алексей перекатился на спину, раскинул руки по песку. Засмеялся.

Его маленькая девочка тоже зашлась смехом.

Коршунов выгнул спину, лихим рывком вскочил на ноги.

Рагнасвинта села, подобрала было рубаху, потом вспомнила, бросила – и подхватила густо-синий шелк. Вскочила, накинула на плечи, закружилась, ловко перебирая ножками. Невесомая ткань оплела ее обнаженное тело.

– Купаться! – строго сказал Коршунов.

Отобрал вкладыш, положил на остальные ее вещи. Ну надо же: полкило золота на шее носит, а от какой-то яркой тряпочки – такой восторг.

– Купаться! – и потянул ее к воде.

Девушка неожиданно заупиралась. Быстро проговорила что-то, помогая себе жестами. Мол, нельзя купаться. Ни в коем случае нельзя!

– Со мной – можно! – твердо заявил Коршунов.

– Нии, Аласейа, нии! – И вдруг, другим тоном, вопросительно: – Аласейа? Й-а-а! – Радостно: – Аласейа! – таким голосом, будто перекореженное на местный лад имя все объясняло и разрешало. – Аласейа!

И с разбегу, увлекая за собой Коршунова, кинулась в воду.

И в этот момент Алексей понял, что покорило его в этой юной девушке. Нет, не славная мордашка. Не нежность кожи и сногсшибательный запах юности… Безоглядное доверие, вот что. Такое бывает у двух-трехлетнего малыша – к матери. Абсолютная вера и абсолютная готовность выполнить все, что ты скажешь. И Коршунов понял, что он пропал. Потому что такое доверие невозможно обмануть. Потому что, обманув такое доверие, тут же станешь полным дерьмом, окончательно и бесповоротно. Да, Алексей попал, вернее, попался. В полный рост. Но самое смешное, его это ничуть не огорчило. Потому что в этот момент он был так же окончательно и бесповоротно, чудовищно счастлив…

А плавала Свинка так себе. По-собачьи. Только-только на воде держалась…

Глава тридцать третья
Травстила. «Не боги они»

Травстила зачерпнул воды из бочонка, щедро плеснул на лицо. Грязные струйки потекли с его бороды на кожаный, порыжевший от жара фартук.

Вынул клещами из огня полоску железа, обстучал молотком, сбив окалину, оглядел. Потом покосился в угол, где на широкой лавке, упершись огромными ладонями в толстые колени, расселся Овида.

– Хундила – муж основательный, – сказал кузнец. – Но ум у него выше притолоки не поднимается. Говорит, что Ханала ему в ухо вложит. А Ханала, сам видел… Совсем стар стал Ханала.

– Так ты говоришь: не боги они, – задумчиво протянул Овида.

Голос у жреца был мощный, низкий, будто из самого дна объемистой утробы. Зов Вотана в голосе том слышался, даже когда не взывал Овида, а простую беседу вел. А уж когда взывал…

Кузнец сунул железку в огонь, качнул мехи. Пламя загудело веселей, металл налился багровым. Травстила вернул его на наковальню, ударил молотом: раз, другой, третий…

– Да, я думаю так. Не боги, – сказал кузнец. – К чему богам в железный горшок забираться?

Овида хмыкнул. Жрец пришел в село на рассвете. Один. Сначала к старейшине зашел, потом – сюда. Никто не удивился. Кузнец – тоже жрец, хотя и по-другому служит. Дружны Травстила с Овидой. Не раз Овида у кузнеца на подворье ночевал. Беседы с ним долгие ведет. О чем – другим знать не положено. Да и лучше не знать. Кузница на отшибе стоит. Сельчане стараются без дела сюда не заглядывать. Лишний раз мимо пройти – опасаются. Лучше кругаля дать, чем случайно кузнецовы тайны подсмотреть. Когда он с духами огня голосом железа говорит. Известно же: кто такое услышит – заболеет. А то и помереть может от нутряного жара. Но не Овида. Овида – могучий жрец. Его духи сами боятся.

Сидит Овида в кузнице. Не торопится. Оно и правильно. Мудрый спешить не станет. Сперва разберется, что к чему. Хундилу послушал Овида. К Фретиле заглянул. Тоже послушал, что у Фретилы говорят. Теперь кузнеца слушает.

– …Сказал я им: надобно чужаков в богатырской избе поселить, – говорил между тем Травстила. – Коль богатыри Они, герои небесные – там им и место. А коли боги, так тоже годится. Говорили же, что и боги у огня в той избе посиживали: и Доннар, и сам Вотан…

При этих словах сотворил кузнец особый знак, тайный, которые чужим видеть не должно. Но Овида – свой. И не просто свой – старший. Потому он тоже тайный знак сотворил. Но другой. Особый. Такой, что, ежели бы кто из Вотанова братства его увидел, понял бы, кто есть Овида, и старшинство его признал, ежели сам подальше от Вотанова трона стоит.

– …А где Вотан сиживал, там и иным богам жить – за честь, – продолжал Травстила. – Потому и сказал: пусть чужие в богатырской избе живут. Обиды не будет. Прав я был?

– Прав-прав, – пробасил Овида.

Про богатырскую избу он тоже все знал. Что строили ее давным-давно, много зим назад, когда скудость в мире почти не замечалась. Строили ее девять богатырей, что, от удали и силы изнемогая, решили из жилищ отцовских прочь уйти, дом воздвигнуть и там жить сообща, ярость священную в себе греть и тешить. Ибо умаляется воинский дух, когда день-деньской работой будничной себя утруждаешь.

И воздвигли богатыри избу, а перед ней – хильд, место для кровавых поединков. И был в ту избу иным вход заказан. Да и не отваживались в ту избу ходить. Лишь по особым ночам девицы туда хаживали. И одаряли их семенем богатыри, чтобы не перегорало зря богатырское семя, а в женском чреве новых богатырей зарождало.

Вот те девицы и сказывали, что и Вотана, и Доннара порой в избе той видели. Ибо не гнушались боги пиршествами богатырей. Шумом тех пиршеств округа полнилась, а огнем ярости, от избы исходящей, все село согревалось.

И в других селах в те времена так было, а о бурге и говорить нечего. Исходил силой бург, удаль голову кружила. Рабы и те отважны были, яростью сотрясаемые. Два вождя в бурге было, как обычаем положено, военный и мирный. И не выдержал мирный вождь, священной удалью переполненный. На военного вождя с дружиной малой край оставил, а сам собрал богатырей и в великий поход отправился.

И девять богатырей тоже в поход ушли. И вел их мирный вождь. И в землях далеких со славой пали богатыри. И мирный вождь тоже пал. Потому что не дело мирного вождя ратоборствовать. Нет у мирного вождя настоящей удачи, что одна лишь к победам и обильной добыче приводит, а только удаль в нем и ярость священная. Потому лишь немногие вернулись из того похода. Едва один из дюжины. Они-то песни о великом походе и сложили. А песни те и ныне поются.

Из девяти богатырей только Ибба вернулся. Не сумел Ибба ярость в походе избыть. Мелким ему и ничтожным все виделось. Иббе. А изба богатырская пустой стояла. Потому что не было в селе новых богатырей. Ибба избу сжечь хотел, но духи восьмерых павших не дали. Тогда Ибба Агила убил, деда Хундилы-старейшины. И вутьей[13] стал Ибба, вут на плечах из похода принес. Благословил Иббу Странник, божественный вутья, сыном сделал.

Ушел из села Ибба. На квеманов один походом отправился. Он и сейчас в лесах между нами и квеманами живет. Не раз его следы там примечали.

Все знал про священную избу Овида, потому и признал правоту Травстилы.

Травстила ухватил клещами железо и сунул в ведерко с водой. Зашипело железо, остывая.

– А что боги говорят? – спросил кузнец.

– Разное говорят, – уклончиво ответил Овида. – Расскажи мне: чем чужаки у вас тешатся, какие дела творят?

– Пустые дела, – буркнул Травстила. – По селу бродят, от скуки бесятся. В реке купаются в заповедные дни.

– И не боятся?

– Да вроде нет. Меньшого из них Аласейей зовут. Фретилин сын, Книва, видел, как они с духами речными беседовали. Может, и не врет: чужаки ему явно покровительствуют. Кровь его пролить не дали, как Хундила с Ханалой хотели.

– Хундила с Ханалой много взять на себя желают, – проворчал Овида. – Будто им ведомо, что богам требуется. Хундилино дело – землю пахать, а не богов обиженных тешить.

Внезапно Овида рассмеялся. Гулко, аж эхо под потолком прошло.

– Ты чего? – спросил Травстила.

– А крепко мальцы ваши квеманских богов обидели! Много ярости из такой обиды произойти должно. Великую доблесть может явить миру сын Фретилы, коли наставить его на путь правильный.

– Ты что же, одобряешь его? – удивился Травстила. – Что доброго в том, что сопляк, который даже простого воинского посвящения не удостоился…

– Не удостоился, так удостоится, – заметил Овида. – Я говорил с ним. Храбрость в нем есть. И умом не обижен. Не то что старейшины ваши. Что гневаются квеманские боги – это верно. И пусть гневаются. Надобно только за Одохаром послать, чтобы было кому на гнев тот еще бо́льшим гневом ответить.

– Одохар недоволен будет, – заметил кузнец. – Одохар в большой поход собирается. Ему сейчас с квеманами ссориться – не с руки. Но он приедет. Захочет на чужаков взглянуть, я его знаю. Наверняка в этом особый знак усмотрит.

– А ты? – спросил Овида. – Ты в этом разве знак не увидел?

– Может, и увидел, – отозвался кузнец. – Да знак знаку рознь. И чужаки эти… Фретила дочь свою к ним послать хочет. Может, и послал.

Овида встал, потянулся.

– Развели вы тут богов, – проговорил с усмешкой.

Подошел к порогу, остановился.

– Глянь-ка, не один ли из них сюда идет?

Травстила тоже подошел, посмотрел.

Точно, к кузнице по берегу реки шел, насвистывая, старший из чужаков.

– Гееннах его звать, – сказал Травстила.

– Ишь, высвистывает, – отметил Овида. – И не по-птичьи свистит. Сразу чужака видать.

– Второй – такой же, – заметил кузнец. – Даже и еще чужее.

Чужак углядел Травстилу. Издали помахал рукой.

– Ты прав, брат, – уверенно произнес Овида. – Не бог это.

– А кто?

– Узнаем. Он ведь к тебе идет.

– Только он по-людски почти и не говорит, – предупредил кузнец. – Только по-своему.

– Ничего, – сказал жрец. – Мало ли что не говорит… Я про человека и без глупых слов пойму: кто он таков. Гееннах, говоришь? А второй, значит, Аласейа? Ну-ну… Сейчас узнаем, какой это Гееннах.

Глава тридцать четвертая
Геннадий Черепанов

Травстила – правильный мужик. И башковитый. Настоящий деревенский самородок-изобретатель. Черепанов и раньше это подозревал, а теперь знал наверняка. Для этого было достаточно подержать в руках вещи, которые он делал посредством своей первобытной технологии. И схватывал, умница, все на лету, несмотря на языковой барьер.

Вопрос со «стандартным вооружением» решили быстро. Но тут среди прочих заготовок Черепанов обнаружил две длинные пластины из закаленной упругой стали, и ему моментально пришла идея заказать Травстиле арбалет. А что? Вещь почти знакомая: приклад, спусковой крючок, не то что из лука стрелы метать. Все навыки стрельбы из огнестрельного можно использовать.

Они выбрались на свежий воздух. Там, с помощью «наглядных пособий» и подробных рисунков, Черепанов объяснил, что ему требуется. А требовался ему сравнительно небольшой арбалет с «размахом» стальных «крыльев» в три четверти метра, с рычажным взводом и стременем, чтобы упираться ногой, натягивая тетиву. «Крылья» предполагалось сделать складывающимися, а в боевом положении удерживать с помощью штырей-фиксаторов. Технология использования штырей привела кузнеца в восторг, в то время как сама идея арбалета особого энтузиазма не вызвала. Оказалось: идея не новая. Видел кузнец такие игрушки, только взводились они иначе, чем-то типа ворота. Определенную трудность вызвали единицы, в которых должно измеряться натяжение тетивы. Черепанов прикинул: чтобы механизм бил метров на сто пятьдесят и в то же время взводить его можно было в любом варианте, хоть лежа, хоть одной рукой, – тяга должна равняться килограммам сорока. Но как это передать Травстиле?

Неожиданно на помощь пришел здоровенный мужик, который за все это время не проронил ни слова, якобы дремал: сначала на лавке в кузне, потом на чурочке во дворе. Оказалось, хитрован только изображал сонливость. Как только беседа зашла в тупик, он вмешался, подвел Черепанова к куче камней и предложил выбрать подходящий по весу.

Черепанов выбрал валун пуда на два с половиной. Здоровяк (почти на голову выше Черепанова, плечи минимум пятьдесят восьмого размера) взвесил камешек на ладони, ткнул корявым пальцем в бицепс Геннадия и высказал предположение, что маловато будет для Черепанова сорока кило. Можно и побольше. Подполковник с присущим ему чувством юмора объяснил: надо, чтобы стрела просто пробила «мишень» навылет. Больше не требуется.

«Как не требуется? – удивился здоровяк. – А если – щит? А если мишень – там, за рекой прячется? С луком, например».

Это было справедливо. Коршунов задумался… Но решил силу натяжения не увеличивать. А вот хороший прицел не помешает. В принципе, если как-то забраться в спускаемый аппарат, то можно было бы из подручных материалов даже оптический сварганить. Или монокуляр из спецкомплекта приспособить. Но вообще-то можно и обычным диоптрическим обойтись. С прицельной планкой. Трубку из толстого тростника сделать…

Для чего нужен прицел, Травстила так и не понял. Но понял, что именно требуется, и покивал. Решил, видно: сделаю – разберусь.

Осталось утрясти денежный вопрос. Сошлись на двадцати квадратах парашютной ткани. За стандартное вооружение. За арбалеты (Черепанов заказал два) – отдельно. Но Травстила тут же сообщил, что много не возьмет. Только за материалы. Поскольку работа ему самому интересна. А можно взглянуть на черепановский меч?

Геннадий вынул из чехла тесак, который был с интересом изучен и кузнецом, и вторым мужиком, который оказался отнюдь не мастером по вооружению, а представителем «мирного» духовного сословия: здешним шаманом по имени Овида. Причем не каким-нибудь мелким жрецом, а как бы архиереем.

Правда, то, как ловко и привычно ухватил Овида рукоять тесака, вызывало серьезные сомнения в «мирности» жреца. И вообще: такими лапами можно без всякого оружия головы отрывать. Черепанов, доселе уверенный, что любого местного жителя без проблем «поставит в партер» или кинет на лопатки, в отношении Овиды засомневался. Дело было даже не в первобытной мощи местного шамана. Если грамотно подойти к грубой силе – любого носорога можно завалить. Где навыки спортивной борьбы спасуют, можно и дзю-дзютцу применить. Фокус в том, что двигался Овида вовсе не как безмозглый носорог, а как гризли. И даже мастью – стального цвета жесткой гривой да бородой – смахивал на серого медведя, с которым как-то, вдали от родины, у Черепанова имела место неприятная встреча. И тогда у Геннадия возникли очень сильные сомнения, что гризли можно остановить полудюжиной ТТ-ных пулек. К счастью, проверять эти сомнения на деле не пришлось. И хотелось верить, что то же будет и в отношении Овиды. Тем более, мужик симпатичный. Да и Травстила – тоже мужик что надо. Похоже, что и он, Геннадий, им по нраву пришелся…

– Никакой он не бог, – уверенно сказал Овида. – Герой, это да. Правильный муж. Наш. Хоть и чужой. Ты, Травстила, присмотрись к нему.

– Уж присмотрюсь, – пообещал кузнец. – Я сегодня много полезного узнал. И еще больше узнаю. Там, на небе, много интересного есть. Тем более, он не с нашего неба, так?

– Молодец, – похвалил Овида. – Догадался. Да. Не с того он неба, где наши боги обитают и куда мы с тобой попадем, здешний путь пройдя. Но сила в нем – исконная. Наша.

– Ах вот ты про что… – проговорил Травстила, покосившись на чужака. Как-то не верилось, что такой умный человек – да вдруг почти совсем не понимает их речи. – Но он же – чужой. Не нашей крови.

– Кто знает? – задумчиво пробасил Овида. – Может, и не нашей, да ведь не хуже его кровь, чем у гепида, а? – Жрец гулко захохотал, разинув мохнатую пасть.

Гееннах глядел ему в рот с интересом. Травстила подумал, что у Овиды во рту есть на что поглядеть. Хоть и не молод Овида, а зубы – как у молодого: один к одному.

– Я вот что думаю, – сказал он, когда жрец перестал смеяться. – Непривычно чужаку наше оружие. И дивный самострел, который он мне изобразил, – тоже непривычен. Это сразу видно, когда о своем оружии говоришь, а когда – нет. Может, они там, на своем небе, вообще без оружия обходятся? Как думаешь?

– Думаю, нет, – уверенно ответил Овида. – Вижу я: многих убил Каумантиир Гееннах. Воин он.

– Но ведь и голыми руками убивать можно, – заметил Травстила и опять покосился на Каумантиира. Значит, многих убил Гееннах. Если Овида сказал: так и есть. Овида такое видит. Убил – и хорошо. Такой, как Гееннах, из пустой похвальбы убивать не станет. А воин на то и воин, чтобы убивать. Только какой он воин? Такой, как рикс Одохар? Или такой, как Овида-жрец? Или, может, такой, как сам Травстила?

Что ж, придет время – и Травстила узнает. Куда торопиться?

– Грхм! – Овида откашлялся, повернулся в сторону дверей. – Слышишь, Травстила, в селе шум какой-то?

Травстила не слышал. Работа в кузнице слух портит. Но если Овида говорит: шумят – значит, шумят. Сколько помнил Травстила, Овида-жрец никогда не ошибался.

Глава тридцать пятая
Алексей Коршунов. Счастливое утро (продолжение)

Они остановились во дворе.

– Эй там, на борту! – крикнул Коршунов. – Мы пришли!

Изнутри не отозвались.

Тогда Алексей откинул шкуры и вошел, потянув за собой Рагнасвинту. Внутри было пусто: ни Геннадия, ни Хундиловой дочки.

– Ага! – Коршунов обнаружил завернутые в лопухи останки поросенка. – Живем, Свинка!

Выбрал кусочек побольше, протянул юной подружке…

Рагнасвинта стояла посреди избы, разглядывая кучку золота на столе.

– Хм-м… – Алексей подошел поближе.

Так-так-так… Блондиночка Алафрида забыла не только золото, но и кое-что из одежды. Поясок, например.

Коршунов поднял за ремешок драгоценное ожерелье. А прилично весит, граммов на триста потянет… Стоп!

Среди безыскусных отливок затесалась… Ну точно! Самая настоящая монета! Небольшая, чуточку обкусанная по краям, но с выбитым на аверсе классическим римским профилем и изгибающейся надписью неровными буквами. Что-то вроде «TI. CLAVD. CAESAR. AVG. IMPR. VI».

Вероятно, сие означает что-то вроде «Клавдий-Кесарь-Август-Император-шестой»? Или шестой – это год? Клавдий, Клавдий… Вроде был такой император. Но когда? Этого Коршунов не помнил. Вернее, не знал. Но одно он знал точно: надпись на монете сделана латинскими буквами. Вот как оно выходит… Значит, вот оно как… Будто ледяная змейка пробежала по спине. Если есть римские монеты, значит, и Рим – есть! И уже не на уровне разговоров и предположений, а как явный осознанный факт, выгравированный в сознании: ЗДЕСЬ ЕСТЬ РИМ!

…Рагнасвинта тоненько пискнула и рванулась к двери… Коршунов великолепным броском перехватил ее по пути, сгреб в охапку…

Вопреки ожиданию, девушка даже не пыталась вырваться, наоборот, прижалась к нему, мелко дрожа.

– Ты чего? – спросил Коршунов. – Хвас? Не бойся, я с тобой, дурочка.

Рагнасвинта спрятала мордашку у него на груди, потом украдкой выглянула – и снова спряталась.

Коршунов перехватил ее взгляд и обнаружил цель.

На лавке-ложе валялся Генкин талисман, ублюдок Буратино.

Ах ты, Господи! Неужели пластмассового уродца мы так испугались?

Последующий эксперимент показал: да. Именно этот незамысловатый продукт китайской легкой промышленности вызывает у маленькой отважной (заявиться ночью к страшным богам – тут незаурядное мужество требуется) Рагнасвинты панический ужас.

Была проведена воспитательная работа. Взятый за нос Буратино был подвергнут серии унижающих достоинство процедур. Как и следовало ожидать, никакой мести и гнева со стороны уродца не последовало. Та же глупая китайская улыбочка.

Вроде помогло. Поняла, дурочка, что бог не боится и ей не советует, поскольку у него, бога, все под контролем. Под его, бога, присмотром поганая кукла никому не посмеет пакостить.

Рагнасвинта оживилась. Внесла предложение: почему бы не разжечь огонь и не предать поганца очистительному пламени?

Алексей воспротивился. Показал: большие неприятности последуют. Ибо принадлежит сей недомерок самому Гееннаху. Любит Гееннах над уродцем покуражиться в свободное от божественных трудов время.

Сошлись на том, что зловредного Буратино следует посадить в горшок и спрятать в дальний угол.

Так и сделали. Рагнасвинта немедленно оживилась. Поделилась злорадной идеей: мол, не просто так Алафрида Хундиловна ноги сделала, сокровища побросав. Перепугалась, дура, ничтожного Буратино. Иное дело она, Рагнасвинта…

Вредный Коршунов предложил, коли так, извлечь уродца на свет Божий: к чему его прятать, если Рагнасвинта столь бесстрашна?

Предложение было мягко отвергнуто. И внесено встречное: не позавтракать ли папашиным поросенком? Если, разумеется, поганый уродец не попортил пищу.

Коршунов уверил: с пищей все нормально. В доказательство откусил холодного мясца. Проголодался, черт! Ну, после такой ночи – неудивительно.

Ага! А Генка-то к спиртику из НЗ прикладывался! Ну коли так, то и нам не грех.

Коршунов капнул чуть-чуть Рагнасвинте, себе – граммов пятьдесят, девушке водички добавил: поперхнется с непривычки. Чистый этанол – не местное трехградусное.

Всосалось. Поросенка сообща доели в момент. От дамы поступило предложение: навестить папашу Фретилу. Жестами было показано: у папаши добра – хоть попкой жуй. А у Аласейи – как?

Есть немного, заверил Аласейа. На наш век хватит. А не хватит, так еще добудем.

Заявление было встречено с энтузиазмом. Ясно, Аласейа добудет! Какие вопросы!

Леха почувствовал, что и без языка вполне вписался в местный менталитет. По крайней мере, на уровне этой славной девочки.

– К Фретиле! – провозгласил он, откидывая шкуру…

В следующий момент он стремительно ушел в сторону, попутно отшвырнув Рагнасвинту к дальней стене, а внушительное копье с длинным и неприятно зазубренным наконечником вспороло воздух в четверти метра от его груди, с хрустом врубилось в стену за очагом и завибрировало. Сразу стало ясно, что тот, кто метнул копье, делать это умеет.

Во дворе разговаривали. По-местному. В углу тихонько попискивала Рагнасвинта.

Алексей ни черта не понимал. Хотя что тут понимать? И так ясно. Вот копье. И предназначено оно не спину чесать, а дырки в человеках делать. Так сказать, отверстия, не предусмотренные анатомией.

Судя по голосам, снаружи было не меньше дюжины человек.

Коршунов подхватил секиру, встал сбоку от входа. Кто сунется – сразу схлопочет. Мало не покажется. А вот наружу лезть – нежелательно. При таком явном численном перевесе.

Да, снаружи серьезная кодла. И пара голосов – вполне узнаваемые. Значит, местные. Значит, ситуации «мир, дружба, жвачка» – конец. Может, зря они с Генкой с девушками – это самое? Может, нарушили строгие местные законы? И где, кстати, Генка? Ну, если эти дикари командира обидели…

Коршунов почувствовал, как внутри поднимается ярость… А вот это неправильно. Спокойно, парень. Думай головой. Иначе без головы останешься.

Голоса снаружи зазвучали громче и пронзительнее. Потом раздался смачный звук плюхи. Если в рядах противника разброд, то это хорошо.

И тут снаружи потянуло горелым. А вот это нехорошо! Запалить эту соломенную хатку – плевое дело.

Коршунов покосился на Рагнасвинту…

Нет, на ее помощь рассчитывать бессмысленно. Перепугалась девочка до синевы. Точно дымом пахнет…

И тут Алексея осенило.

Он кинулся к спецкомплекту, выхватил сигнальную гранату, вырвал шнур и, мысленно перекрестившись, длинным прыжком, отбросив шкуры, вылетел из дома.

Сознание запечатлело картинку: с десяток местных, при оружии, очень решительных – на подворье. Впереди Вутерих с Герменгельдом – в полном боевом прикиде. При щитах, с копьями наизготовку. За ними – Хундила с корешами. У одного в лапе – горящий факел, у другого – горшок с чем-то наверняка горючим. Во втором эшелон – еще с полдюжины. Мелькнуло подбитым глазом напряженное лицо Книвы…

Коршунов не думал, не оценивал положение – он просто метнул гранату под ноги Герменгельду. А сам тут же отпрыгнул в сторону и прижмурился.

Сигнальная граната – это, конечно, не светошумовая. Не «Заря» и не «Радуга», после которой публика начисто отрубается. Но – мало не покажется.

Полыхнуло, бабахнуло – чуть уши не лопнули. Вверх повалил желтый вонючий дым. Вутерих с Герменгельдом шарахнулись в стороны. Тот, кто держал факел, метнул его в Коршунова, но промахнулся. Тот, что держал горшок, уронил его себе на ногу и завопил. Тут же еще кто-то завопил… Но Алексей с крайним огорчением осознал, что граната произвела ничтожный эффект. Он-то ожидал, что дикие варвары тут же разбегутся…

Куда там! Герменгельд уже обходил дымовой столб, намереваясь испробовать на Коршунове остроту своего копья. Хотя рожа у мужика была несколько обалдевшая…

Алексей не дал ему закончить маневр: крутанул «хвост дракона», подсек опорную ногу – и бородач плюхнулся на задницу, наверняка крепко приложившись копчиком.

Коршунов ухватился за копье Вутериха: тот (глаза мутные – от шока) потянул на себя, получил ногой по печени и сильно опечалился. Но копье не отдал, поганец.

В следующий момент Коршунов понял, что переоценил свои силы.

Их было немного: человек восемь. Еще трое (в том числе – Книва) остались за кадром.

Они взяли Алексея в полукольцо, но нападать не торопились. Окружили, оттеснив к стене избы.

Теснили – это не совсем то слово. Коршунову было совсем не тесно, наоборот, довольно просторно. Непривычно просторно, поскольку у его противников были копья и они, соответственно, держали именно ту дистанцию, на которой удобно работать копьем. То есть вдвое больше той, которую обычно держат рукопашники. Так что Алексею на оставленном ему пространстве было достаточно просторно, и его противники тоже не жались плечом к плечу. Но тем не менее Коршунова именно оттеснили, и он даже не пытался вырваться из кольца, инстинктивно понимая, что окажется в досягаемости железных наконечников куда раньше, чем те, кто их держит, станут досягаемы для его безоружной атаки.

Тем не менее его противники не торопились. Осторожничали. Видимо, полагали, что у Коршунова в загашнике еще какой-нибудь сюрприз.

В другой ситуации Коршунов их бы сильно зауважал. Напасть на бога, да еще после того, как тот «явил гром»… Но сейчас Алексею было не до уважения. Глядя на украшенные стальными и бронзовыми заклепками щиты, на хищные наконечники копий, он очень четко осознал, что перед ним уже не трудолюбивые, хитроватые и немного простодушные земледельцы, а воины. И поняв это, Алексей как-то особенно остро ощутил непрочную тонкость своей рубахи…

Коршунов лихорадочно прикидывал, что можно сделать, но выхода не было. Кинься на одного – остальные тут же взденут на копья. Преимущество в скорости, навыки рукопашной сводились на нет боевым оружием и численным превосходством.

Они казались очень похожими. Кожаные круглые шапки с железными нашивками, заросшие волосом лица, прищуренные глаза – над кромками здоровенных щитов. В какой-то миг он перестал ощущать живых людей за этими щитами, иссеченными в неведомых прошлых боях… В них чувствовалась безликая сила, абсолютно неуязвимая для безоружного человека. Непоколебимая незыблемая опора для треугольных, отточенных по краям наконечников копий, которым достаточно лишь легонько скользнуть вдоль шеи…

«Ну что ж, – подумал Коршунов. – Умирать – так с музыкой! После ночи с потрясающей девочкой, в настоящем мужском бою… Только хорошо бы сразу. А то проткнут живот…»

Мысль о том, как тридцать сантиметров острого железа погружаются во внутренности, не взбодрила. Но Алексей успел изгнать ее раньше, чем она обросла страхом и слабостью.

Коршунов сделал совсем маленький шажок вправо. И крайний справа тоже самую малость подался назад. Зато остальные приблизились. Ровно на столько же. Они очень четко чувствовали дистанцию. И словно поддерживали некое хрупкое равновесие. Если Алексей покажет, что отступает, а сам сделает бросок… Ничего не выйдет. Не успеть…

Свирепый, леденящий кровь рев ударил его по ушам почти с той же силой, что и взрыв гранаты.

От этого чудовищного звука его противники как будто просели… Как проседает упруго натянутая резина проколотой камеры. Щиты опустились, копья поникли. Но Коршунов не воспользовался этим для атаки, потому что и его собственные мускулы внезапно обратились в теплое желе. Только на одно мгновение, но этого мгновения было бы достаточно, чтобы проделать в этом желе дюжину дырок. Но никто не стал тыкать в Коршунова железом. О нем словно забыли. Недавние противники отвернулись от Алексея и глядели теперь на того, кто обрушил на них нечеловеческой силы звук. И Коршунов тоже разжал кулаки и уставился на кричавшего…

Представьте себе байкера. Откуда-нибудь из Айдахо. Который всю жизнь гонял на «Харлее», жрал пиво и бил морды в кабаках. Два метра ростом, брюхо – с пивной бочонок, рыжая бородища – веником, прикид, ухватки…

Коршунов настолько обалдел, что даже не сразу заметил, что за «байкером» маячит кузнец Травстила, а за кузнецом – очень озабоченный Черепанов. Живой.

При виде командира у Коршунова сразу отлегло от сердца. Ну раз командир здесь, значит, все будет в порядке!

«Байкер» неторопливо двинулся по дороге, миновал ворота (местные поспешно убрались с его пути), приблизился к Алексею. Отпихнул ногой сочащиеся дымом останки гранаты. Остановился. Бесцеремонно оглядел Алексея. Ражий наглый детина. Вид зверообразный и абсолютно асоциальный. На широкой, изукрашенной синими узорами морде – волосатая пасть, мясистый красный нос и кустистые брови, под которыми спрятались маленькие хитрые глазки.

Вокруг ощутимо сгустилась тишина. Коршунов услышал, как в избе всхлипывает Рагнасвинта.

Лапы у «байкера» были волосатые, в синих узорах татуировок. На правой костяшки сбиты – видать, недавно кому-то в пятак заехал. Подошел, навис над Алексеем. Весь в коже, заклепках и побрякушках, металлических, костяных, деревянных. С бизоньей шеи свешивается обильная коллекция клыков и когтей, а поверх всего, на кожаном ремешке, – здоровенный серебряный серп. Еще бы молот – и вылитый символ бывшего СССР.

Детина постоял немного, с носка на пятку перекатываясь, потом хмыкнул в бородищу и нацелился кулачищем – Лехе в живот. Коршунов перехватил. Удержал не без труда. У нормального мужика нога тоньше, чем рука у этого дяди. Померились немного: кто сильней. Сильней явно был «байкер», но он же и уступил. Отошел на шаг.

Тут вперед протолкался Черепанов, встал рядом.

«Байкер» проворчал что-то одобрительное. Хлопнул Геннадия по спине: аж гул пошел. Черепанов даже не качнулся. Борец, блин. Подмигнул Лехе и сам, точно так же, смачно приложил ладонью «байкеру» между лопаток. Тот крякнул. Похоже, удивился. Среди местных возникло некоторое движение и ропот. Но детина на них небрежно, через плечо рыкнул – и тишина.

В этой тишине детина опять подал голос: рявкнул нечто одобрительное, на Коршунова с Черепановым показал, потом повернулся и вразвалочку двинулся прочь. По дороге Травстилу с собой прихватил.

И как будто барьер рухнул. Вражда ушла. Местные смущенно заулыбались. Книва подошел. Его оттеснил Фретила, поспевший аккурат к шапочному разбору. Про дочь спросил.

– Рагнасвинта! – окликнул Коршунов.

Она тут же появилась. Синий вкладыш от спальника – вместо плаща. Надменно сообщила папаше: Аласейа подарил. Книва захихикал… И моментально схлопотал по загривку.

Смущенный Хундила что-то толковал Черепанову. Извинялся. В гости приглашал: показывал знаками, что готов проставиться. За обиду, значит.

Народ понемногу расходился.

Рагнасвинта вилась вокруг Коршунова, на своих поглядывала высокомерно, на Алексея – подобострастно. Ластилась, как котенок. Фретила на дщерь взирал с одобрением, Книва скалился.

– Ты где был? – спросил Коршунов.

– К Травстиле ходил, – ответил командир. – Насчет оружия пообщаться.

– И как?

– Нормально. Что у тебя здесь стряслось?

– А хрен их знает, чего они вдруг взъелись. – Коршунов пожал плечами. – Рассосалось, и ладно.

– Ну уж нет, – возразил командир. – Это надо выяснить. Чтобы впредь – без таких эксцессов. Если бы мы не подоспели – попортили бы тебе организм. Необратимо.

– Это точно, – согласился Коршунов. – А что это за мужик такой – с серпом и банданой?

– Главный жрец. Архиепископ местный. Овидой зовут. Его Травстила вызвал. Как я понимаю: нас с тобой протестировать.

– И каковы результаты?

– Сам видишь. Все путем.

– А если бы этот Овида нас не одобрил?

– А ты угадай! – Командир усмехнулся. – Ладно, проехали. Таможня дала добро. Он у них – высший арбитражный судья по религиозным вопросам.

– Значит, теперь мы с тобой – официально зарегистрированные боги? – спросил Коршунов.

– Не думаю. С богами так фамильярно не обращаются. Но, может, это и к лучшему. Лучше быть простыми авторитетными парнями, чем липовыми божествами. Тем более, мы теперь с местными вроде как родня. – Черепанов подмигнул Коршунову. – Как ночь прошла, по кайфу?

– Не то слово! – Алексей расцвел улыбкой. – А у тебя?

– Аналогично. Девочка меня навсегда запомнит, отвечаю.

– Угу. Интересно только, почему она смылась, даже золотишка своего не прихватив?

Черепанов нахмурился:

– Да? Это новость. Впрочем, ладно. И это выясним. Вот сейчас пойдем к Хундиле пиво пить – и выясним. Книва, спроси у аттилы Фретилы, он к Хундиле дринковать идет?

Книва-толмач осведомился. Его папаша с важностью кивнул.

Черепанов поглядел на Алексея:

– Давай, Леха, иди приведи себя в порядок, и двинулись. Что-то я проголодался.

– Пошли…

На полпути Коршунов вдруг сказал:

– А я гранату сигнальную рванул.

– Да, – кивнул подполковник. – Я слышал.

– Нет, ты не понял. Я эту гранату им прямо под ноги кинул, Герменгельду с Вутерихом.

– Ну и что?

– В том-то и дело, что ничего! Я бы на их месте полные штаны наложил, а этим – как с куста. Ну, оглушило чуток. Ей-богу, ты бы больше испугался!

– Вот это вряд ли, – сказал Черепанов. – Только с чего ты взял, что они должны были в штаны наложить?

– Ну, сам подумай: с их точки зрения, это – волшебство. Вроде огнедышащего дракона. Ну вот я сам сколько раз читал: какой-нибудь мужик закурит при дикарях – и те сразу на колени. Сверхчеловек, блин! Огнем дышит! А тут – ноль эмоций. Не укладывается у меня в голове такое, не понимаю.

– А придется, – усмехнулся Черепанов. – Поскольку – голый факт. И насчет сигарет… Ты, Леха, в какой такой литературе это читал? Что-то я не припомню…

– Ну… – Коршунов напряг память, вспомнил: – «Янки при дворе короля Артура»!

– А еще?

Алексей вторично напряг извилины, выдавил еще название:

– «Потомки скифов»! В детстве читал. Там, кстати, похожие мужики описаны. Даже серьезнее. Так те скифы сначала собаки испугались, потом курения…

Черепанов ухмыльнулся еще шире.

– Крутые у тебя источники информации, – заметил он. – Настоящие монографии по этнографии. Фантастика – она и есть фантастика. Тем более, тех времен: от писателей, которые писали про кабинетных ученых. В пенсне. Которым только трубкой попыхивать и умные слова говорить, поскольку больше ничего и не могут. Вот и приходится писателю изгаляться: табачным дымом дикарей пугать. Индиана Джонс – и тот авторитетней выглядит. Могу тебе точно сказать: реального дикаря сигареткой пугать – все равно что отморозка-ваххабита – фотографией летающей тарелки. Можешь мне поверить, я этих дикарей…

Тут подполковник осекся и закрыл, даже можно сказать, захлопнул рот.

Коршунову очень хотелось поинтересоваться, где это Генка успел пообщаться с дикарями, но он понимал, что бесполезно. Ничего командир не скажет. Поэтому он спросил о другом:

– И все-таки, Генка, объясни мне, темному, почему наши дикари моей гранаты не испугались? Я бы, например, точно испугался, если бы, скажем, из-за вон того холма огнедышащий дракон выскочил.

– Неверная ассоциация! – сказал Черепанов. – На дракона бы ты, в нормальных условиях, скажем на Дворцовой площади, вообще не среагировал бы. Решил бы, что голография какая-нибудь. А вот встреть ты в лесу тигра уссурийского… Ты ведь раньше на воле тигров не встречал?

– Не доводилось, – осторожно ответил Коршунов.

– Ну вот. Идеальный случай. Тигра ты в природе не встречал. Но как он выглядит, слышал. Даже видел. Так что элемент неожиданности есть, но несколько смягчен. Особенно если ты перед этим тигриные следы видел и в принципе допускаешь, что можешь его встретить. И встречаешь. Конечно, можешь в этой ситуации и в штаны наложить. Было дело, накладывали. Но, судя по моему собственному опыту и исходя из заключения психологов, которые тебя к полету допустили, твое поведение должно быть иным. Особенно если у тебя, скажем, карабин имеется. Что ты сделаешь, а?

– Хм… Тигр – животное серьезное, – признал Коршунов. – Не думаю, что я пойду на конфликт. Попытаюсь разойтись мирно.

– А если не выйдет?

– Буду стрелять. А куда деться?

– Вот именно. Улавливаешь связь?

– Не очень…

– Эх ты! Кабинетный ученый! – Черепанов засмеялся. – Ты со своей гранатой – вроде того тигра. Ты прикинь местный менталитет. Для них всякое волшебство-колдовство – не экзотика и статьи в желтой прессе. Для них это жизненная реальность. И они к этой реальности подготовлены. Даже получше, чем ты – к появлению тигра. У них на эту тему отлично проработанные инструкции. И тщательно разработанные законы. Вот они как раз появлению дракона не удивятся и даже не сочтут его галлюцинацией или, тем более, голографией. Они для начала попытаются этого дракона классифицировать, а потом будут совершенно точно знать, как себя вести. Если компетентные местные специалисты говорят, что при появлении такого дракона следует наложить в штаны – наложат. Если в инструкции сказано, что дракона следует порадовать девственницей – найдут девственницу. А если – копьем в глаз, значит – копьем в глаз. Улавливаешь ассоциацию?

– Все еще не совсем, – признался Коршунов.

– А я вот понемногу начал разбираться, – сказал Черепанов.

– Ну и?..

– Я это, понимаешь, допер, когда сегодня с Травстилой толковал. Который поначалу не знал, как со мной разговаривать… Как бы это сказать… В общем, статуса моего не знал. И ему это мешало. Хотя ему как раз намного меньше, чем прочим. А потом архиепископ местный ему пару слов сказал – и все на места встало. У меня знакомый был, опер. В серьезных чинах, но с юмором. Так он развлекаться любил. Зайдет в какой-нибудь отдел, где его не знают, сядет в уголке и сидит, присматривается. К нему, естественно, тоже присматриваются: что за мужик? А он внешне неприметный. Росту среднего, лицо обычное… Типичное даже. Так вот, к нему сначала присматриваются, потом беспокоиться начинают: непонятный мужик. Поведение нехарактерное. Кончалось обычно тем, что кто-нибудь поактивней все же интересовался насчет документов… Ну это уже отдельная история. Суть не в том. Суть в том, что, когда мой знакомый в конце концов удостоверение предъявлял, где четко написано: кто, что, должность, звание, – сразу все успокаивались. Вот и мы отчасти, как тот опер. И статус наш неясен был. До сих пор. А потом пришел специалист, изучил наши документы и верительные грамоты… Уж как он это сделал, не знаю, но, должно быть, есть у них свои методики богов от прочих отличать. В общем, Овида этот нас идентифицировал и выдал соответствующую информацию остальным согражданам. То есть тому же Травстиле сказал пару слов, пальцами что-то показал – и все прояснилось. И Травстиле сразу стало проще со мной общаться, а мне, соответственно, с ним. И с тобой вышло точно так же. Поглядел, оценил, выдал резюме: не дракон это, братцы, а нормальный травоядный динозавр. В хозяйстве пригодится. И все. Нет конфликта. Как, логично?

– Более-менее. Особенно мне насчет девственниц понравилось.

Оба расхохотались, очень довольные друг другом. Жизнь была прекрасна и удивительна. А впереди ждало много разнообразных сюрпризов. Сюрпризов. Разнообразных. М-да…

Глава тридцать шестая
Книва. Пир у Хундилы

Алафрида – дура. Коза наша и то умнее. В роду Хундилы все такие. Кроме Ханалы. Но Ханала тоже от старости из ума выжил. Поверить, что Гееннах, сам Гееннах, который в кузне у огня сидел да не только с Травстилой – с самим Овидой-жрецом умные речи вел, чтоб сам Каумантиир Гееннах – в квеманского болотного духа перекинулся! Даже глупой козе известно, как болотные духи огня боятся. Хороши, одним словом. Прибежала дурная девка, завопила – они и поверили. Всполошились, кинулись – как на рать. Немудрено, что разгневался Аласейа. Огнем и дымом ярость свою явил. Да так, что перепугал всех мало не до смерти. Поняли: сейчас разметает-разорвет всех Аласейа. И разорвал бы, да Овида вовремя подоспел. Закричал по-особому, тем голосом, которым к богам обращается. Не внял Аласейа, потому что не бог он, а великий герой. Но ярость поумерил. И умалился гнев Аласейи, потому что и богов умеет смирять Овида, и зверей диких. Вот и с героями небесными Овида – в равных. А Аласейа, небесный герой, Книве теперь – родич. И Сигисбарну. Сигисбарн уже сказал Фретиле-отцу: когда поедет небесный герой Аласейа к Одохару в бург – славы искать, Сигисбарн тоже поедет. Негоже родичу небесного героя в земле ковыряться.

Отец Сигисбарна обругал. А зря. Может, теперь и вовсе на земле работать не надо будет. Аласейа Рагнасвинте рассказывал: повинуются ему духи земные, водные и небесные. Квеманский болотный дух, что лихорадкой людей губит, у Аласейи на посылках. А скучно становится Аласейе – он духа бить начинает и тем от скуки спасается. Вот у Травстилы в кузне огненные духи трудятся: металлу крепость дают. Почему бы Аласейе земным духам не дать повеление, чтоб землю рыхлили?

«Хэй, Аласейа! – говорит Книва. – Подожди пить! Скажи, велишь ли духам земным землю рыхлить или зазорно тебе такое?»

Улыбается Аласейа. Книва ему говорит, а он не слушает. Пиво пьет. Чашей о чашу Овиды стучит. Должно, у них на небе обычай такой: на пиру грохоту щитов подражать. Эх, какой теперь родич у Книвы! Довольно только поглядеть, как он пиво пьет. Сигисбарн… Да что Сигисбарн, сам старший брат Книвы Агилмунд, что у Одохара в любимых десятниках ходит, – и половины того пива не выпьет, что Аласейа в нутро пенным потоком льет. Четверть выпьет – и упадет. А Аласейа только смеется и чашей о чашу Овиды стучит. А Гееннах меньше пьет. И утреннего дара Алафриде не дал Каумантиир Гееннах. Но роду Хундилы в том обиды нет. С этим и сам Хундила согласен. Кто таков Хундила? А Гееннах Каумантиир – ого-го!

Но Аласейа пиво пьет лучше Гееннаха. И от гнева его земля горит и дымом исходит. Книва толкает нового родича:

– Слушай, Аласейа, а ты не можешь опять в гнев прийти? Чтоб гром гремел и дым из земли шел? Страсть как я грохот люблю, Аласейа! И когда огонь из земли, и дым!

Улыбается Аласейа. Не хочет ярость будить. Хорошо ему. А Книве вдруг плохо стало. Желудок к горлу подскочил. И Книва тоже подскочил, выбежал из избы – и сразу пополам согнулся.

Полегчало немного. Выпрямился Книва. Услышал рядом похожие звуки. Кого-то тоже выворачивало.

Шевельнулась шкура у входа. Овида появился. Сошел степенно к плетню, шнурок развязал, помочился. Постоял немного. Потом обратно пошел. После Овиды Гееннах вышел. Вместе с Алафридой. Алафрида теперь – его тиви. Так вокруг и вьется. Гееннах за ворота вышел – струю пустил. И Алафрида рядом присела, пожурчала. И тут же на Гееннахе повисла, к берегу его потянула, где за кустами полянка с мягкой травой. Книве любопытно стало: как у небесных героев это дело происходит? Что они такое делают, что даже зловредная Рагнасвинта мягкой да пушистой сделалась, словно беличья шкурка.

Не утерпел Книва, прокрался тихонечко, за кустами присел. Ничего не видать, зато слышно все. Слышно, как Гееннах зачем-то всю одежду снял. И с Алафриды тоже. Потом пошуршали немного – и Алафрида кричать начала. Сначала тихонько, потом громче, громче…

Мать Книвы тоже, бывает, кричит, когда отец с ней возляжет. И Вутерих говорил: жена его брата, Герменгельда, шибко кричит. Но Вутерих и соврать может. Он Сигисбарну хвастался, что и сам с женой брата баловался. Только вранье это. Герменгельд за такое Вутериху бы все мужество оторвал.

А Алафрида все кричала и кричала. Потом заохала и засмеялась, счастливая. И принялась рассказывать Гееннаху, как ей хорошо было. А Гееннах ей что-то по-своему говорил ласково. А потом они опять говорить перестали. И снова кричала и стонала Алафрида, словно выпь болотная. И скучно стало Книве это слушать. И завидно немного. И подумал Книва, что, когда мужское посвящение примет, непременно попросит Аласейю его, Книву, небесным забавам научить.

Глава тридцать седьмая
Алексей Коршунов. Звезды и огни

Посреди ночи Алексей проснулся. Хотелось пить. Вокруг была темнота. Насыщенная, плотная. Воняло шкурами. Чесалась искусанная блохами кожа.

Да, для этого стоило жить. Вгрызаться в науку. Защищать диссертацию. Оказаться отобранным среди множества претендентов. Пройти безумно трудную подготовку. Полететь в космос. Зачем? Чтобы проснуться в дымной темной избе в компании блох?

Сон пропал. Коршунов лежал, думал.

Из головы не шла проклятая римская монета. «Клавдий-Кесарь-Август-Император-шестой». Где же мы, черт возьми? Где, черт возьми, то Приднепровье, которое тут было? Или будет? Рим – есть. Бизоны – есть. И Китайская стена… Немецкие, английские, русские слова в речи аборигенов. «Байкер» Овида. Невозможно низкий радиационный фон, будь он неладен… И эти чертовы радиосигналы… В мире, в котором электричества в принципе быть не может. И в который эта самая монета отлично укладывается…

«А что ты хотел? – сказал себе Алексей. – Серебряный доллар обнаружить? Или царский червонец?»

Да, именно так. Именно этого он и хотел. Вот если бы в дикарском монисте обнаружился доллар или червонец, все бы встало на свои места. На те места, на которые желало бы поставить факты коршуновское бессознательное. Есть в мире заповедные уголки, куда не проникла настоящая цивилизация, конечно, есть. (Заповедный уголок – в Приднепровье? Гм…) Но присутствие цивилизации, наличие хоть какой-нибудь Великой державы должно ощущаться. В виде жестянки из-под пива. В виде серебряного доллара. Присутствие Великой державы в дикарском поселке, затерянном в джунглях Амазонки. Рано или поздно оно должно было проявиться: коршуновское нутро чувствовало это. И ждало. И проявилось. Присутствие. Великой державы. Только не той. А бессознательное все цепляется, генерирует ощущение того, что все подстроено. Что вокруг декорации, не более. Ткни посильнее – и они рассыплются. А тут – объективная и вполне ожидаемая реальность. Но не та, которую хочется принять.

Очень знакомое состояние, черт подери! Помнится, был у Алексея приятель, коллега по работе. Жена у приятеля ушла. И до этого жили вроде нормально. А тут собрала вещички – и ушла. К какому-то бухгалтеру. И приятель, тоже физик с конкретным логическим мышлением, все никак этого в толк взять не мог. Рассказывал: «Вечером прихожу домой, дверь открываю – и удивляюсь, почему ее нет. В постели лежу, руку протягиваю… Ее нет. Все понимаю: знаю, что ушла, знаю к кому… А осознать не могу!» И так его это мучило… Не принимала душа голых фактов. Все логично, все понятно… Умом. А все равно не верилось. Вот так, должно быть, «крыша» и съезжает. Не когда факты в концепцию не укладываются, а когда факты как раз укладываются, а вот сама концепция – нет.

Алексея в детстве картинка одна очень занимала. Средневековая гравюра. «Монах, дошедший до края света» называлась. Там монах был изображен. Стоит на четвереньках, перед ним небо со звездами. А в небе дыра продрана, как в ткани. И монах в ту дыру смотрит. И видит механику мира. Круги светил, эпициклы Птолемеевы. Как в часах. А за спиной монаха Божий мир: реки, города.

Алексей тогда голову ломал, представить себе пытался, что этот монах чувствует. И как дальше жить будет? С тем, что увидел…

Еще он думал: вот наступит двухтысячный год: роботы, звездолеты фотонные и все прочее.

А мог ли он помыслить, что будет вот так вот в грязной избе валяться? И испытывать то, что тот монах с гравюры испытывать был должен, заглядывая в дырку в полотне мироздания…

Алексей понял, что уснуть ему точно не удастся, сел на лавке. Вот те на! А командира-то нет. Небось с Алафридой своей миловаться отправился.

А что? Это идея. Нет лучшего средства, чтобы примириться с действительностью, чем женщина. Обнаженная и желанная. Твоя.

Коршунов быстренько натянул штаны, обулся.

Со стороны поселка доносился приглушенный собачий брех.

«Надо будет палку взять», – подумал Алексей.

Со здешними хундсами у него складывались сложные отношения. Если без дубья. С дубьем же – просто замечательные. Дружба навеки. А вот к Черепанову, хоть с дубьем, хоть без хундсы неизменно почтение проявляли. Было что-то такое в Генке, от чего даже здешние хундсы застенчивыми становились…

Командир никуда не ушел. Стоял возле плетня. Алексей подошел к нему, встал рядом.

– Тихо, – сказал Геннадий. – Как тут тихо.

Словно в ответ ему в одном из дворов снова залаяла собака. Тотчас ей с готовностью ответила еще одна. И с подворья Хундилы послышался лай.

– Чего это они? – спросил Алексей.

– Перекличку ведут, – хмыкнул командир.

Коршунов поглядел на небо. То самое, с которого они пришли. В городе звезды почти не видны. Загазованность мешает плюс освещение. А тут – пожалуйста. Небо над тобой, звезды и тишина вокруг.

И вдруг…

У Коршунова даже дыхание перехватило. Схватил Черепанова за плечо:

– Генка, гляди! Вон там!

По небу, беззвучно пересекая созвездия, двигался огонек. Для метеора слишком медленно. И не гас…

Внутри все сжалось…

– Генка! Самолет!

Черепанов посмотрел. И сказал тихо так, мягко:

– Нет, Алеша, это не самолет. Это наш с тобой «Союз». Вошел в плотные слои. Ему как раз самое время. Вот ведь повезло увидеть…

Они стояли и смотрели на огненную смерть того, что связывало их с ТЕМ миром. ИХ корабль.

Огонек пересек небосклон и скрылся за горизонтом. Навсегда.

Глава тридцать восьмая
Алексей Коршунов. Набег

– Ты не дергайся, Леха. Все идет как надо, – сказал Черепанов. – Вникай. Исследуй. Адаптируйся. Человек, он везде выжить может. А мы с тобой – тем более. Помнишь, о чем вчера говорили? Последовательно. Без торопливости. Врастаем в общество. Обзаводимся связями и навыками. Завоевываем авторитет. Сначала – здесь, потом – на следующем уровне. И так далее. Принимаем реальность как она есть. Это главное. Не пинать реку, а выбрать ту струю, которая понесет нас в нужном направлении. Не обязательно к тому источнику сигналов. Это – дальняя цель. Сначала следует поразить те, что ближе. Поэтапно. Действовать, только когда все продумано и просчитано. Ты же физик, Леха, ты понимаешь. Эксперимент не ставят наобум.

– Вообще-то, по-всякому бывает…

– Нет. Если риск велик, то без методики ничего у тебя не выйдет. Чтобы наобум и в точку, надо опыт иметь и рефлексы.

– Но бывают ситуации… Вроде той, когда твоя Алафрида на Буратино наткнулась.

– Типичный случай непонимания, – кивнул Черепанов.

– Угу. Как бы, интересно, ты сам себя вел, подполковник, когда тебе в брюхо копье вогнать норовят? – осведомился Алексей.

– Остро бы реагировал. Активно. На явную агрессию только так и следует реагировать, Леха. Еще большей агрессией. Опережающей. Сокрушительной. Ты, вообще-то, неплохо действовал, но вяло.

– Ничего себе вяло! – возмутился Коршунов.

– Вяло, вяло! Следовало не одну гранату кидать, а две, три. И термитную шашку. И нападать сразу, пока не опомнились. Они же тебя и так боялись, Леха…

– Что-то я не заметил…

– Боялись-боялись, иначе не напали бы. А ты должен был их страх на другой уровень перевести, в панику превратить. Это не спортивный зал, Леха. Это – жизнь. Причем твоя. Тут воздействие не дозируют, броски не страхуют, а кидают так, чтобы сразу всей спиной – о землю. А еще лучше – на камень, чтоб хребет хрустнул.

– Не привык я так, – произнес Коршунов. – Чтобы хребет. Нос сломать или ребро – другое дело. А так…

– Только так, Леха. Иначе – пропадешь. В тот раз тебя Овида выручил, в следующий, может, некому будет выручать. Ничего, не расстраивайся. – Командир хлопнул Алексея по спине. – Надо будет – привыкнешь. Считай, что это часть твоей адаптации к местным условиям. Тем более если мы в полководцы метим. Ты меня слушай, Леха, и на ус мотай. Я ведь тебя не кристаллографии учу, в которой ты лучше меня разбираешься, а тому, что на собственной шкуре прочувствовал. Так что – слушай и запоминай. Пригодится.

– Да слушаю я, слушаю, – проворчал Коршунов, даже не подозревая, что пройдет не так уж много времени – и он будет по крупицам извлекать из памяти все, что успел ему наговорить командир за эти шесть дней. – Ты, Генка, мне лучше расскажи, о чем вы с Травстилой сегодня толковали?

– О! Травстила! – О кузнеце Геннадий мог говорить долго. – Толковали мы, брат, о том, что… – Внезапно он оборвал речь на полуслове.

Потому что собачий лай, тот, что доносился с ближайшего двора, вдруг так же резко оборвался визгом и скулежом.

Про общество охраны животных тут слыхом не слыхивали. Пинок или палка – основные средства общения. Надо признать, что здоровенные псы этот «язык жестов» понимали безукоризненно.

Теперь зашлись яростным лаем сразу несколько псов. На берегу, что ли?

– Это там. – Командир показал рукой туда, где в просвете между кустами виден был участок реки. – Что-то они разволновались.

В свете луны видно было, как по реке движутся какие-то пятна.

– Кто это, интересно?

– Не разобрать отсюда. Вроде уток. Нет, побольше будут. Птицы какие-то водоплавающие.

– Может, бобры?

Командир поглядел на Алексея, как на слабоумного:

– Ты бобров-то когда-нибудь видел?

– Только в зоопарке. А ты что, видел?

– Доводилось. В таких местах они не живут.

– Все равно охота тут знатная, – заметил Алексей. – Дичь прямо перед домом дефилирует. Ладно, хрен с ними.

Темные пятна на реке исчезли из поля зрения.

– Пошли в дом, – поежился Алексей. – Холодно что-то.

– Погоди, – незнакомым, неприятным голосом проговорил Черепанов.

С того двора, где взвизгнула собака, вдруг донесся яростный вопль, почти рев. И в тон ему низко и утробно завизжала женщина. Это там, где мы секирой одалживались, сообразил Алексей.

– Генка…

– Молчи! – Пальцы Черепанова впились в Лехино плечо.

– Да ладно тебе. Семейные разборки…

– Не думаю.

Алексей кожей ощутил напряжение, исходящее от командира.

Еще крик. На этот раз с другого двора. И вой, послышавшийся сразу из многих мест.

– Ч-черт! Марш туда! – Командир толкнул Коршунова к навесу и кинулся в избу.

– Ты куда? – крикнул Геннадий, и тут до него доперло.

Он мотнулся к навесу, затаился. Из избы раздался грохот. Черепанов своротил что-то в темноте. Вот он выскочил, упал на землю рядом с Алексеем. Сунул ему в руку тесак.

Вой встал над селом. Яростные крики мужчин, пронзительные вопли женщин…

– Генка! – Алексей дернулся: бежать, помочь…

– Лежать, – просипел Черепанов, прижимая его к земле.

Посреди двора вдруг возник черный силуэт. Без лица. Нет, с лицом. Черным.

Черный замер на миг, перед входом избу, прислушиваясь. Потом вдруг издал короткий, горловой вой и тут же метнулся в сторону, замер сбоку от входа. Отвел руку, изготовившись для удара.

«Вот пес! – подумал Коршунов. – Думает, сейчас выскочат и…»

И сработало бы. Он, Алексей, точно выскочил бы…

Тут он обнаружил, что командира рядом нет. И сразу за спиной изготовившегося убийцы поднялась широкая тень.

Противный хрустящий звук. Чужой осел на землю, командир перехватил копье… Вовремя. За плетнем послышался топот, мелькнул огонь, и во двор ворвалась целая толпа. По крайней мере так поначалу показалось Алексею. Все – чужие, черные с ног до головы, с оружием.

Один с ходу швырнул факел на крышу сарая.

Остальные кучей кинулись на Черепанова. Алексей вскочил, бросился на помощь, но перед ним вырос из темноты еще один, двигавшийся быстро и упруго, как кошка. Удар был стремительным. И почти точным. Копье пропороло рукав, оцарапав руку. Алексей махнул тесаком – черный отпрыгнул, не подпуская к ближнему бою, сразу ударил снова, целя в живот. Коршунов успел перехватить копье за древко, рванул на себя. Черный не догадался или не успел выпустить оружие. Тесак, хрупнув, вошел ему в череп. Алексею показалось: рукоять сама рванулась из пальцев, но он удержал. Лезвие выскочило из раны, и черный повалился Коршунову под ноги.

Раньше Леха никогда никого не убивал. Но сейчас не почувствовал ровно ничего. Не до того было. Коршунов быстро развернулся: как там командир?

В отблеске пожара – солома на крыше сарая уже занялась – увидел. На Генку, мешая друг другу, наседали сразу четверо, черные с ног до головы, в сполохах пламени – как черти в аду. Они бьют и колют, а Черепанов уворачивается (без копья, копье куда-то подевалось) и приседает, уходя от ударов и пытаясь выстроить противников в линию.

Алексей в три прыжка подскочил к дерущимся, с ходу всадил копье в чью-то спину. Попал во что-то твердое: противника швырнуло вперед, копье застряло. Другой чужак ударил Алексея сбоку, тупым концом копья – прямо в печенку. У Коршунова от боли пресеклось дыхание, он выпустил трофейное копье, но устоял, даже отмахнулся тесаком: попал куда-то. Чужак завизжал, как свинья, и пропал, а на его месте возник другой, с секирой. Морда – как негатив: сама – черная, а волосы и бородища – белые. Двумя руками вскинул секиру над головой… Алексей на рефлексе влепил ему, с носка, туда, откуда ноги растут. «Негатив» уронил секиру, взвыл. Коршунов наискось полоснул его тесаком по черной шее – кровь брызнула как из порезанного шланга.

– Леха! Сзади! – хлестнул крик Черепанова.

Коршунов развернулся и увидел, что на него летит здоровенный детина в рогатом шлеме со щитом в одной руке и мечом – в другой.

Алексей еле успел уклониться от падающего клинка… Удар щита отшвырнул Коршунова в сторону, детина с ходу налетел на командира, но Черепанов как-то успел нырнуть вниз, под самый край поднятого щита… В следующее мгновение здоровяк оторвался от земли, перевернулся в воздухе и с маху воткнулся головой в землю. Что-то хрустнуло: может, рог на шлеме, но скорее всего – шея чужака.

Коршунов вскочил на ноги… Но драться больше было не с кем. По двору были разбросаны тела. Некоторые – еще живы. Но самое удивительное, что живы были они с Генкой. Скулу саднило. Алексей потрогал: кровь. Это – здоровый. Щитом.

У командира рубаха вспорота в десяти местах, окровавлена, но не похоже, чтобы кровь была его.

Черепанов наклонился, мазнул пальцем по черной физиономии одного из убитых.

– Так я и думал, – сказал он удовлетворенно. – Краска.

– Ни хрена себе! – пробормотал Коршунов, оглядывая поле боя. – Где это ты так навострился, командир? Ты же летчик, а не коммандос!

– Всякое бывало, – уклончиво ответил Геннадий. – Ты как, не задели?

– Морду поцарапали… – Голос Алексея дрогнул.

Черепанов, выкручивающий меч из пальцев здоровяка – тот и мертвый оружие отдавать не хотел, – повернулся к Коршунову. Лицо у командира, в потеках крови, грязи, в отсветах пламени выглядело жутковато.

– Сам в норме, блевать не тянет? – медленно проговорил Черепанов.

– Да вроде нет, – пробормотал Коршунов, только-только начиная понимать, что изуродованные трупы вокруг – не кино и не муляж, а отчасти и его рук дело.

– Тогда марш в дом и вытащи наше барахло! – яростно рявкнул подполковник, и Алексей сорвался с места и кинулся в дом. Перекинется огонь с сарая – все сгорит, блин, к нехорошей матери. Когда он, выкинув последний тюк, кашляя от дыма, выбрался наружу, Черепанов бросил ему тяжелую куртень с железными нашивками, которую содрал со здоровяка. Скомандовал: – Надевай, живо!

– А ты?

– Надевай, мать твою! – и собственноручно натянул на голову Лехи сначала войлочный колпак, потом рогатый шлем. Коршунов даже успел удивиться: рога были настоящие, бычьи, но совсем легкие.

Над поселком стояло зарево. И маленькие огоньки прыгали у холма, где было деревянное укрепление.

– Село горит, – пробормотал Коршунов. На него вдруг накатила слабость и ощущение полной нереальности происходящего.

– На, жри! – Командир бесцеремонно запихнул в рот Алексею капсулу стимулятора.

Коршунов машинально проглотил, отметил, что пальцы Черепанова – в крови и грязи. Без всякой брезгливости отметил.

– Держи! – В руке Алексея оказался боевой топор на длинной рукояти, в другой – круглый щит с удобной скобой посередине.

Сам Черепанов вооружился копьем и мечом.

Сарай уже пылал по-настоящему. Шибало жаром.

– Вперед! – скомандовал Геннадий, и они побежали к поселку.

Глава тридцать девятая
Алексей Коршунов. Ночная битва

Шлем сполз на затылок. Навешанное на Алексея оружие звенело и бряцало, и весило все это барахло побольше, чем стандартная «полная выкладка», но бежать было легко: подействовал стимулятор.

Ближайший дом пылал, как копна сена, озаряя обширный двор. Живых тут не было – только мертвые.

Из хлева доносилось отчаянное мычание. Его стены уже начали дымиться.

– За мной, не останавливайся! – крикнул командир, и они побежали дальше.

Геннадий перепрыгнул через что-то, Алексей запнулся. Поперек дороги ничком лежала женщина. На какой-то миг пробило: Рагнасвинта!

Нет, не она, другая. Рубаха убитой светлела в темноте. Чуть поодаль белело еще одно пятно: ребенок.

– Ар-р-ха! – страшным голосом зарычал кто-то неподалеку.

Коршунов вскинул голову и увидел, что командира уже не видно впереди. Но звать или искать Черепанова не стал. Рванул вперед и минутой позже, перепрыгнув через опрокинутый плетень, влетел во двор Фретилы.

Во дворе было светло как днем. Но дом, слава Богу, стоял. Горел соседний – Вутериха с Герменгельдом.

Дом Фретилы стоял, и Рагнасвинта почти наверняка была внутри. Квеманы же, четверо, – снаружи. А у дверного проема плечо к плечу орудовали копьями сам хозяин и Сигисбарн.

Квеманы наседали. Орали, грохотали оружием. По двору носились ополоумевшие куры.

Коршунов быстро огляделся: не появился ли Генка? Командира не было. Может, свою Алафриду спасать побежал?

Ах ты…

Алексей увидел еще двоих чужаков. Один подставил спину, второй карабкался наверх, на крышу Фретиловой избы.

Внезапно в голове Алексея все как-то установилось и опустело. Это было знакомое чувство, сходное с тем, какое испытывает актер, когда поднимается занавес. Когда предстартовый мандраж куда-то уходит и остается только играть свою роль.

В несколько длинных прыжков Коршунов преодолел двор и с ходу рубанул верхом лезвия по толстой шее ближайшего чужака. С оттягом, будто сук отсекал. И на том же махе, петлей, снизу – по правой руке другого, наискось – и с каким-то кровожадным интересом увидел, как кисть руки с зажатым в ней древком отделилась от предплечья, в то время как рука, плечо, туловище чужака продолжали двигаться, нанося «удар».

Движение справа: Коршунов развернулся, увидел красный промельк железа сбоку, черную выпуклость щита прямо перед собой – и изо всех сил влепил подошвой прямо в щит. Узкий лист копейного наконечника дернулся и поразил лишь воздух, а сам копейщик отлетел назад, споткнулся… И захрипел, когда другое копье воткнулось ему в бок.

Сигисбарн мощным рывком выдернул оружие, выдохнул:

– О-о! Аласейа!

Коршунов увидел боковым зрением вынырнувшего из дверного проема Книву, замахивающегося копьем… на него?!

Копье, как чудовищный шмель, прогудело в дециметре от локтя Алексея. Глухой удар – Коршунов развернулся на сто восемьдесят – за его спиной сгибался пополам еще один чужак. Черная морда, вытаращенные белки, всклокоченная борода.

Чужак уронил топор, вцепился двумя руками в древко, разинул рот, выблевал на сапоги поток крови и повалился на бок.

Взгляд Коршунова заметался по сторонам в поисках новых врагов… И увидел, как двое чужаков удирают через плетень. Рядом возник Сигисбарн. С другой стороны – Фретила, дышащий надрывно, со всхлипом, как астматик. И Книва. Сосредоточенный, без всегдашней белозубой улыбки.

В дверном проеме (завеса из шкур висела клочьями) выглянула перепуганная мордочка: Рагнасвинта!

Увидела, рванулась к Алексею, но кто-то из своих сцапал ее и втянул обратно в дом.

– Квеман! – отрывисто, злобно, будто сплюнув, бросил Фретила. – Аласейа! Иди убивай квеман!

Коршунов понял. Трудно не понять.

В поселке горела половина домов. Вокруг холма, где стоял тын, мелькали огни. Видно, кто-то успел затвориться за стенами.

Горло першило от дыма.

– Аласейа! – полувластно-полужалобно выкрикнул Фретила. – Иди убивай квеман!

Коршунов быстро взглянул на него, показал знаком: ты остаешься. И бросился со двора.

Он мчался по улочке. Слева и справа от него, мягко, по-волчьи, бежали Книва и Сигисбарн. Мимо горящего дома Герменгельда (сам Герменгельд, с пропоротым животом, умирал в двадцати шагах от пожарища), мимо еще одного горящего дома, мимо поваленного плетня…

Нет, не мимо! Из дверного проема выскочил мужик с черной мордой – квеман!

Выскочил, замер на миг… Книва, хакнув, метнул копье. Квеман присел – и копье, пройдя над его головой, воткнулось в бревенчатую стену. Оно еще дрожало, когда Сигисбарн, набежав, ударил врага щитом, опрокинув на землю, и тут же добил коротким колющим ударом сверху.

Из черного дверного проема, как чертик из шкатулки, выпрыгнул еще один квеман, в прыжке ловко метнул копье… Алексей успел выбросить вверх руку со щитом – руку тут же отбросило назад. Железное жало с треском прошибло щит, высунувшись на добрую пядь. Коршунов бросил отяжелевший щит, увидел, как квеман, как-то ухитрившийся сбить с ног Книву, замахивается топором, одновременно отшибая в сторону копье Сигисбарна…

Не думая, Алексей метнул секиру, целя квеману в живот. Секира ударила не острием, а обухом, и не в живот, а в пах. Квеман дико завизжал. Книва вскочил на ноги, ухватил квемана за бороду и полоснул ножом. Вопль тут же перешел в бульканье…

Книва выдернул свое копье из стены. Алексей подхватил с земли новый щит, свой топор, махнул рукой: дальше!

И они помчались дальше. И Коршунов вел их и ощущал, как внутри вскипает яростный восторг. Будто он и впрямь «герой, пришедший с неба», ангел мщения.

Еще одно подворье.

Здесь дрались. Гулко бухало железо, истошно ржала лошадь в горящей конюшне…

Втроем они с тыла обрушились на врагов. Секунд десять, не больше, – и еще четверо мертвяков с перепачканными черным рожами.

А их уже пятеро. Двое старых знакомцев из тех, что чуть не вздели Коршунова на копья во время недоразумения с Буратино.

Дальше, дальше…

Двое черномордых волокут из сарая визжащую девчонку. Увидели. Бросили девку, схватились за топоры…

Коршунов прыгнул первым, сблокировал руку с топором, ширнул копьем в брюхо.

Получи, фашист, гранату!

Второго прикончили мигом позже.

Следующий двор. Аж трое. Один, с копьем, теснит к стене мужика с ножиком, а двое других уже разложили на земле женщину.

Ну все! Брошенное копье с хрустом пробивает грудь. Второй квеман подскакивает, но путается в спущенных штанах. Третий поворачивает голову – и мужик успевает ухватиться за древко копья. Рывок – и квеман летит на землю.

Сигисбарн наступает на спину запутавшегося в штанах, хищно оскалившись, дробит обухом топора его локти, колени. Квеман страшно кричит. Женщина перекатывается на живот, встает на четвереньки, полуголая; одежда на ней изодрана в клочья. Сигисбарн вынимает нож и бросает женщине, кивает на орущего квемана: он твой.

Их уже шестеро. Они бегут от двора к двору. Мимо пожаров, мимо трупов. Они проходят поселок насквозь. Подворье Хундилы горит, и живых там уже не осталось. Их уже больше десятка. Но Черепанова нет.

А на холме идет бой.

Коршунов делает знак: тише. Теперь они двигаются очень быстро и почти бесшумно. Даже амуниция на Коршунове почему-то больше не гремит.

Вот он, холм. Вокруг – целая прорва квеманов: в темноте не посчитать сколько. В тын наверху воткнуто несколько факелов. Враги теснятся у входа. Там, где стены образуют щель. Внутри – рубка. Кто-то закидывает на стену аркан, пытается влезть, но соскальзывает.

Коршунов проводит рукой по отнятому у квемана щиту, потом по лицу. Теперь он почти такой же черный, как квеман. Показывает: делай, как я.

Его небольшой отряд повинуется. Теперь – вперед.

Они поднимаются к стенам. На них не обращают внимания: взгляды врагов сосредоточены на маленькой крепости.

Коршунов видит, кто стоит в проходе, не пуская квеманов внутрь. Травстила. Алексей испытывает мгновенное разочарование: он почему-то надеялся, что это Геннадий.

Травстила – в настоящей броне (еще бы – кузнец!). У него – щит и длинный меч. Квеманы топчутся у щели. Никому не хочется лезть первым. Вот один сунулся… Кузнец ударил сверху. Без всякой хитрости, раз – и все. Щит треснул, кожаный шлем развалился. И череп. Травстила пихнул смельчака, тот упал, а кузнец – вот он, по-прежнему стоит меж двух бревенчатых стен. Живые ворота…

Тут Алексей перестал глазеть на Травстилу, потому что увидел вражеского вождя. На нем был рогатый шлем, вроде того, какой достался Коршунову. Но опознал его Алексей не по шлему, а по тому, что этот квеман явно распоряжался остальными. По его команде часть нападающих рассредоточилась, некоторые обогнули крепость…

Неглупая идея: напасть всем сразу с разных сторон.

«Убей вождя!» – посоветовал провокатор – внутренний голос.

Предложение Коршунову пришлось по вкусу. За последние четверть часа он обнаглел и почувствовал себя крутым воином.

– Сигисбарн! Вместе! Вперед! – выдал он, напрягши свои познания в местном языке.

Сын Фретилы кивнул, осклабился. Мужества им не занимать.

– Ур-ра! – заревел Коршунов, и вся его кодла бросилась на квеманов, которых, как с некоторым запозданием сообразил Алексей, минимум раз в пять больше.

Тут их заметили. Но замешкались. Видно, сбил с толку коршуновский прикид, содранный с громилы, которому Черепанов шею сломал.

Дюжина с Коршуновым во главе ударила единым кулаком, но до вождя не достала. Квеманов было слишком много. Кулак увяз.

Тут бы им и конец, если бы не свои в крепости.

Алексей, яростно работающий оружием, краем глаза успел засечь выход Травстилы.

Кузнец покинул свой пост и словно маленький танк вломился в толпу черномордых. При известном навыке это было нетрудно, поскольку перед ним была именно толпа, а не строй. Квеманы дрались все вместе, но – поодиночке.

Следом за Травстилой из крепости повалили другие. Началась мясорубка. Причем – почти в полной темноте, потому что один из факелов упал, а второй практически догорел.

Коршунова прижали к стене. Но не одного. Справа от него по-прежнему дрался Сигисбарн, а слева – Книва. Это было страшное дело: биться в темноте неизвестно с кем, почти не видя врага – только мелькающие тени. Алексею крепко перепало (и не один раз), но выручал шлем и трофейная железная рубаха.

А потом все кончилось.

Квеманы бежали.

Наверное, решили, что с них хватит. Удрали как-то все разом: попрыгали в реку – и исчезли во мраке на том берегу.

Под радостные вопли победителей, под женский плач, под стоны раненых, в отблесках пожаров, Алексей метался по поселку. Он искал Геннадия. Искал и не мог найти. Кто-то его видел… Или не его. Разве в этой кутерьме разберешь?

– Аласейа! – Книва ухватил Коршунова за рукав.

Рядом с Книвой стоял Вутерих. В грязных отрепьях, на голове – еще более грязная повязка, волосы склеились от засохшей крови.

– Гееннах! – Здоровой рукой Вутерих махнул в сторону реки.

– Не может быть! – Коршунов растерялся. Он как-то сразу поверил Вутериху, но не мог понять, для чего командиру понадобилось преследовать квеманов.

– Для чего… ты знаешь… – медленно подбирая местные слова, попытался составить вопрос Алексей.

И вдруг он услышал.

Это было далеко. За рекой. Может, километрах в пяти-шести. Отдаленный сухой звук выстрела. Очень характерный, не спутаешь. И еще один. И еще… И все. Тишина.

Алексей рванулся к берегу… И остановился. Это было бессмысленно. Одному в темноте…

Книва опять тронул его за рукав, произнес:

– Гееннах? Да? Там?

Коршунов кивнул.

Вутерих сказал что-то, Алексей не понял. Книва показал жестами: мол, не беспокойся: Гееннах – великий герой. Вутерих видел. Не одолеют квеманы Гееннаха. Утром вернется Гееннах. И мешок отрезанных голов принесет.

– Дай-то Бог… – пробормотал Алексей.

Утром Черепанов не вернулся. Зато выяснилось, что квеманы бежали не с пустыми руками: прихватили с собой с полдюжины пленников. Вернее, пленниц. Тогда, в темноте, никто из местных этого не заметил. Но, вероятно, заметил Черепанов. Иначе зачем бы его понесло на тот берег?

Алексею хотелось сесть на землю и завыть от тоски. Но он не мог. Он был герой. Об этом говорили в селе все, кто видел, как он дрался. И те, кто не видел, тоже говорили. Он был – герой. Герои не воют, герои сражаются. Коршунову очень хотелось собрать выживших и двинуться на тот берег. Но он не был уверен, что ему не откажут. Слишком мало осталось в селе способных держать оружие. Уведи он их – и некому будет защитить оставшихся, тех, кто держать оружие не способен.

Коршунов включился в общую работу: помогал раненым, гасил пожары, перетаскивал мертвых… Сознание как будто отключилось от чувств. Анализировало происходящее. Прикидывало будущее.

Очевидно, что Геннадия надо искать. Но одному идти нельзя. А вдвоем?

«Книву проводником возьму, – подумал Коршунов. – Он – местный, охотник…»

Это тоже была авантюра. Даже не авантюра, а глупость. Но лучше застрелиться, чем сидеть сложа руки. Эх, Генка! Утаил от друга, что пистолет имеется. Хотя Алексей мог бы и сам сообразить. Командиру оружие по штату положено. Просто вылетело из головы. Нет, все равно утаил. И в ход пустил, когда уже совсем приперло…

«Эх, Генка, Генка… Что ж мне теперь делать? Живой ли ты?»

Живой, тут и думать нечего. Просто встать и идти. И сделать что можно. А Книву с собой лучше не брать. Слишком рискованно, а он ведь пацан еще: лет пятнадцать, не больше. Мальчишка, хотя и бьется отчаянно.

«Сам пойду, – решил Коршунов. – Вот закончим здесь, соберу, что нужно, и пойду. Один».

Но вышло иначе. Незадолго до полудня, часа через три после восхода, в село пришел Одохар. Военный вождь из бурга. С дружиной.

Часть вторая
БУРГ

Глава первая
Алексей Коршунов. Рикс Одохар

Мертвых квеманов складывали отдельно. Потом трупы должны были отвезти поближе к болоту и зарыть. Алексей таскал чужих покойников на пару с Травстилой. Львиную долю работы выполнял кузнец. Вот двужильный мужик. Ведь тоже ночь не спал: с квеманами рубился, пожары гасил… И не присел ни разу, и самое тяжелое на себя брал… Глядя на него, и Коршунов старался из последних сил, хотя его уже вело от усталости. Но местные работали – и он с ними. Потому что без местных ему теперь – никак. Без них ему Генку не отыскать и не выручить. А Травстила здесь – в большом авторитете. Это Коршунов и раньше замечал: тот же Хундила покойный мог целую зычную речь задвинуть… А потом Травстила одну фразу уронит – и все. Никто больше не ораторствует, все расходятся и начинают дело делать. Даже не понимая языка ясно, кто последнее слово сказал. Нет, кузнец – классный мужик. Не зря на Генку похож… Если он с Коршуновым к квеманам пойдет – это будет большая удача…

Мысли были холодные, безэмоциональные. Как будто компьютер внутри файлы гонял, перебирал варианты. Эмоции все выгорели. После такой ночи, после всей этой крови, огня, кошмара… Вот они подходят к квеману, спугивая ворон, берут покойника за руки, за ноги – и на тачку. И хоть бы что ворохнулось. Что мертвец (может, Коршунов его и убил), что бревно сосновое. Где-то внутри елозит: а могли бы и тебя – за руки-ноги, с выклеванной печенкой – в болото. Елозит, но не волнует. Только компьютер потрескивает, анализируя происшедшее. Мыслительная машинка остановиться не может. Скорее по привычке. Все-таки физик по образованию и основной специальности. Коршунов и не пытается остановить. Наоборот. Надо. Первый воинский опыт. И не только здесь, но и вообще – первый. Это Генка – профессиональный вояка, а у Коршунова за спиной только военная кафедра в вузе, да несколько лет занятий единоборствами, да тринадцать спецкурсов, включая выживание, – по линии космонавтики… В общем, тоже немало. Но для будущего полководца – недостаточно. А полководцем он станет! В лепешку разобьется, а станет! Даже если Генки уже и в живых нет… Тем более если Генки нет! Последний приказ командира. Коршунов своего добьется. У него все есть для этого. Здоровье, упрямство, а главное – уровень сознания. Такой, который здешним дикарям и не снился. Они ни высшей математики, ни квантовой физики не изучали. Они, блин, даже писать не умеют. Таких понятий, как целевая постановка задачи, алгоритм решения… Тут все – на пальцах. Побежали налево, побежали направо…

Итак, исходные данные: две группы вооруженных людей. Одна нападает, другая защищается.

Уровень подготовки тех и других – примерно одинаковый. Тип вооружения – тоже.

Преимущества нападающей группы (квеманы) – внезапность. И численность. Квеманских трупов набралось десятка три. А было нападавших, надо полагать, под сотню. То есть вдвое больше, чем местных, если считать только тех, кто способен был оружие держать. Еще одно квеманское преимущество Книва Алексею час назад сообщил: сельчане, как люди правильные, любят днем воевать, а квеманы, добыча Хеля (нечто вроде местного ада), – те предпочитают ночью драться. И, судя по тому, что все у них в черный цвет покрашено, включая физиономии, так оно и есть.

Преимущества второй группы: знание местности плюс невозможность выйти из боя.

Шансы у нападающих примерно десять к одному. Ну, может быть, восемь к одному, но никак не меньше. Численный перевес, внезапность нападения и преимущество по времени суток. Все козыри.

Но – обломилось.

Почему?

Из-за ряда тактических ошибок. Первая: не обеспечили одновременности нападения и позволили группе защитников прорваться в крепость.

Коршунов примерно представлял, как это произошло. Квеманы напали со стороны реки. Ударили в центр поселка. Таким образом, и кузница, и богатырская изба оказались вне зоны первого удара. Ударили в центр – и упустили «фланги». Травстилу и их с Генкой.

Травстила, сообразив, что происходит, не кинулся в общую кашу, а как-то сумел объединить и организовать почти половину сельчан (в большинстве, правда, женщин и детей), отойти с ними к крепости и там затвориться. Нападавшие слишком поздно заметили этот маневр, а когда заметили, то допустили вторую ошибку: раздробили силы. Один из вождей с ударной группой отправился штурмовать крепость, второй, разделив своих людей на мелкие отряды, занялся зачисткой поселка. И проводил ее вполне успешно, пока не добрался до богатырской избы, то есть до них с Генкой. Где и погиб, оставив квеманов в поселке без «высшего руководства».

Дальше – очевидно. Они с Черепановым сыграли роль того снежка, на который «наматывается» шар снеговика. Пока нападавшие, разделившись, жгли дома и добивали порознь их хозяев, Коршунов стал «центром кристаллизации» организованного сопротивления. И спустя очень небольшое время очистил село от врагов и атаковал с тыла тех, кто штурмовал крепость. Поступок, безусловно, храбрый, но абсолютно неразумный. Сейчас Алексей это прекрасно понимал. Даже половины штурмующих хватило бы, чтоб смять и уничтожить Коршунова и его только что собранную команду, которую и командой-то назвать было нельзя, поскольку каждый был – сам себе командир, никакой сплоченности рядов. Но тут сельчанам просто повезло. Потому что квеманы допустили третью ошибку: не смогли в темноте адекватно оценить силы противника. И отступили. Вполне грамотно, надо признать, отошли к броду, форсировали реку и растворились во мраке.

То есть защитникам просто повезло, а нападающим – нет. Если, конечно, целью квеманов был полный разгром поселка, а не захват пленников. Коршунов когда-то читал, что у тех же древних ацтеков, к примеру, задачей войны было не убийство врагов, а захват их живьем с целью последующего принесения в жертву. Выходит, вполне возможен, например, такой расклад: квеманы отступили не из боязни потерпеть поражение, а не желая дальнейших потерь. Но одно ясно: здешняя военная тактика далека от совершенства. И это дает Коршунову некоторые преимущества…

С квеманскими трупами закончили. Травстила ушел куда-то, а Коршунов отправился на речку. Ощущение было такое, словно на теле еще один панцырь[14] – из пота, крови и грязи. Влез в воду, вымылся пучком водорослей, одежду прополоскал. Полегчало. На всякий случай обработал царапины антисептиком из аптечки.

А вокруг, если в сторону села не смотреть, – все та же идиллия. Солнышко, песочек, водичка…

Алексей долго сидел, бездумно глядя на противоположный берег. Ничего не хотелось. Никто его не тревожил. Один раз подошел Книва, положил рядом лепешку с куском козьего сыра. Сам посидел немного, потом ушел. Сыр обсели мухи. Коршунов смотрел на них равнодушно. Есть тоже не хотелось…

…Проснулся оттого, что ощутил на себе чей-то взгляд. Сверху. Первое движение (непроизвольно) – к топору. Черт, уже рефлекс выработался! Коршунов отдернул руку, поднял глаза.

Сначала увидел мохнатые лошадиные ноги, потом человеческие – по бокам, без стремян, потом черную лошадиную голову, узду с целой гирляндой золотых побрякушек, вороненый отлив панцыря – и, на фоне неба, бородатую голову, увенчанную круглым шлемом.

От всадника веяло силой и тяжестью. Словно от конной статуи Императора. Береговой обрыв был пьедесталом, а Алексей – в одних портках, взъерошенный со сна – ничтожным зрителем…

Коршунов спохватился. Быстро, но без торопливости надел рубаху, обулся, подпоясался. Затем подхватил оружие, свернутую в рулон трофейную крутку с привязанным шлемом, взбежал вверх по косой тропке…

Всадник был не один. Целый отряд. Человек пятнадцать. Все – верхами, вооруженные, ладные и ухоженные. Что кони, что люди. Позади толпились поселковые: Сигисбарн, Книва, Вутерих… Пришельцы были явно того же племени, но чем-то неуловимо отличались. Вождь с дружиной?

Похоже. Тот, кого Коршунов увидел первым, определенно вождь. Широкий, кряжистый. Обветренная кожа, борода лопатой, перевитые жилами ручищи… А взгляд умный. Пронизывающий. Испытующий…

Коршунов глаз не отвел. Даже когда наклонился, чтобы положить на траву сверток.

Всадники за спиной вождя негромко переговаривались, поглядывали то на Коршунова, то на противоположный берег.

– Агилмунд, – негромко произнес вождь.

Здоровенный парень с гривой рыжеватых волос и темно-русой бородкой ловко соскочил с коня, подошел к Коршунову, обогнул его и остановился за спиной.

Увидев, как движется дружинник, Коршунов понял, чем вновь прибывшие отличаются от местных. Примерно тем же, чем матерый мужик-контрактник, отвоевавший в дюжине точек, отличается от выпущенного из учебки младшего сержанта ВДВ. И Алексей понял, что имел в виду Черепанов, когда говорил, что поселковые – не воины, а просто вольные землепашцы с оружием. Понял, когда увидел воинов. И краснорожий мужик на вороном коне был первым из них.

Между конских боков протиснулся Книва, что-то бросил рыжеволосому. Потом повернулся к Коршунову, произнес четко:

– Одохар! Рикс! – и показал на всадника на вороном.

«Рикс» – это почти что «рекс», а «рекс», насколько помнил Коршунов, не только собачья кличка, но и что-то типа «король».

Рикс Одохар, живая статуя, сверлил взглядом. Но Коршунов интуитивно чувствовал: уступать нельзя. Рыжеволосый Агилмунд, маячивший за спиной (Коршунов боковым зрением видел его тень), действовал на нервы.

Наконец вождь решил, что они достаточно поиграли в «кто-кого-пересмотрит», проворчал что-то одобрительное, двинул коленями. Вороной развернулся и потрусил прочь. Дружина – следом. И местные тоже потянулись за риксом. На берегу остались только Книва, Коршунов, Агилмунд и Агилмундова лошадь, гнедая кобыла, с заплетенной в косички гривой.

– Аласейа! – Рыжеволосый коснулся руки Коршунова. – Идем.

– Идем, – согласился Алексей, наклонился, чтобы поднять сверток с курткой и шлемом, но Книва опередил. Дал понять: имущество понесет он. Он – оруженосец.

Агилмунд шел впереди. Пешком. Лошадь вел в поводу. Надо полагать, ноги размять решил. Коршунов и Книва – следом.

– Рикс Одохар – хво? – спросил Алексей.

Книва попытался объяснить. Суть объяснений сводилась к тому, что Одохар – из бурга и почти так же велик, как герой Аласейа. По небу не летает, зато врагов приводит в священный трепет. Будь вчера в поселке не только Аласейа, но и Одохар, от квеманов бы один мелкий фарш остался. И село бы не сгорело. И…

Устроились на лугу за сожженным домом старосты. Расстелили попоны, расселись. Вождь из бурга – на седле, остальные – кто как: четверо дружинников Одохара, в том числе Агилмунд (которому рикс, как выяснилось, поручил особо присматривать за «небесным героем»), Фретила, который (как опять-таки выяснилось) некогда жил в бурге и даже воевал вместе с Одохаром. Трудно было поверить, что этот пожилой, изрядно растолстевший мужик некогда был таким же хищно-поджарым и опасным, как молодой Агилмунд, который, кстати, оказался не кем иным, как старшим братом Сигисбарна и Книвы.

Книва тоже был тут. В своем обычном качестве «толмача» при «небесном герое Аласейе». И Травстила. И еще несколько местных.

Речь шла о квеманах. Вернее, о том, что квеманов надо проучить. Говорили об этом в основном местные. Но дружинники явно одобряли. Тем более что почти все они – отсюда родом. Но Одохар молчал. Коршунов видел, что у рикса нет ни малейшего желания разбираться с квеманами. Будь его воля, он бы сделал вид, что набега и вовсе не было. Алексей этого не понимал. Даже если набег был спровоцирован (а похоже, так оно и было), по мнению Коршунова, выдать квеманам по первое число – прямая обязанность здешнего князя, коим, по сути, и являлся военный вождь. А он явно в бой не рвался. Пока другие произносили страстные речи, рикс присматривался к Коршунову. Алексею это внимание было не слишком приятно. Было во взгляде вождя нечто… Нечто от покупателя, изучающего бутылку водки в ларьке. Стоит ли брать? Не разбодяжена ли? Не паленая? Может, лучше в универсам сходить?

Еще одним человеком, который не участвовал в общей дискуссии, был Травстила. Но с этим все ясно. Этот откроет рот, когда потребуется нечто значительное изречь. Не раньше.

Коршунов тоже молчал. Во-первых, потому, что понимал лишь отдельные слова, во-вторых, потому, что молчал Одохар. Алексею хотелось, чтобы вождь воспринял его как человека достойного и солидного. И все, что Коршунов пока мог для этого сделать, – это держаться достойно и многозначительно помалкивать.

Нет, не хочет Одохар идти на квеманов. А надо, чтобы захотел. Потому что Книва прав: будь здесь прошлой ночью рикс со своими четырнадцатью дружинниками, квеманам пришлось бы кисло. Или Коршунов все-таки переоценивает воинов из бурга? Даже если и так, все равно, возглавь Одохар миссию мщения – и шансы на то, что удастся выручить Генку (если он жив), возрастут очень существенно…

– Аласейа, – негромко произнес Одохар. – Твой друг Гееннах идет за квеманами?

Стоило вождю открыть рот, как все остальные захлопнули рты. Только Вутерих еще пару секунд продолжал вопить, но и его заткнули.

– Твой друг, Гееннах… Он идет смотреть квеманы? – четко выделяя каждое слово, повторил вопрос рикс. – Ты понимаешь?

Коршунов понимал, как ни странно. Он еще с первого раза понял.

– Понимаю, – кивнул Алексей. – Гееннах… шел смотреть за квеманами… – Сосредоточился, подбирая слова: – Гееннах смотреть квеманы, потом квеманы смотреть Гееннах. Гееннах – драться. Там. – Алексей махнул в сторону реки. – Убивать квеманов… Квеманов много… – Он поднял указательный палец, обхватил его пальцами другой руки…

– Гееннах мертвый? – Одохар выглядел очень заинтересованным. – Ты знаешь?

Коршунов пожал плечами:

– Пойду узнавать. – Он махнул в сторону реки.

– Один ты?

Коршунов одарил рикса долгим взглядом, потом медленно кивнул.

– Один – плохо, – сказал он. – Квеман много. Гееннах – друг. – Он коснулся ладонью груди. – Я должен. Скажи: где искать квеман?

– Я говорил. Ты не понял, – после паузы ответил Одохар.

– Книва! – Коршунов повернулся к парнишке. – Принеси… – и показал, что хочет порисовать.

Книва сорвался с места и через пару минут вернулся с обрывком шкуры и шилом.

Коршунов быстро набросал в одном углу картинку: поселок, реку, поля, лес за рекой. Реку заштриховал. Протянул шкуру Одохару. Если у них есть понятие карты…

Очевидно, понятие было, потому что рикс сразу сообразил, что имеется в виду. Более того, произвел привязку по сторонам света: у правого края нарисовал символ солнца. Пририсовал озеро, еще одно озеро… Нет, не озеро. Пояснил знаком: не чистая вода, болото. И дальше – болото. И лес. А вот здесь снова озеро. А вот здесь – квеман.

– Прямо на озере? – удивился Коршунов.

– Нет. Земля. Тут вода. А тут земля. Остров.

Слово «остров» не понял – угадал. Но говорить с Одохаром было легко. Чувствовалось, что у вождя есть навык общения с иноязычниками. Слова подбирал простые. И конструкции упрощал до детского уровня. Ясное дело, вождь. И по дальним землям пошарить успел, и соседние знает в совершенстве. Судя по тому, как быстро и точно обрисовал расположение противника.

– Как долго идти? – спросил Коршунов, показав на квеманскую резиденцию.

– Половина день – лошадь, – показал Одохар на пасущихся коней. – День и половина ночь – ноги. Лошадь – нет. Болото.

– Квеман много?

Алексей не рассчитывал на точный ответ, но ответ последовал. От пяти десятков и более. Способных сражаться.

Коршунов кивнул: полсотни квеманов. Сущие пустяки. Только-только «небесному герою» поразмяться перед завтраком. Взял «карту», спрятал за пазуху.

– Когда ты пойдешь? – спросил Одохар.

Значит, все-таки не пойдет Одохар… Это скверно.

Коршунов подумал немного, попытался вспомнить, как будет «завтра», потому что сегодня уже не успеть. Тащиться ночью по незнакомому болоту совсем не хочется… Одохар ждал.

Алексей показал на солнце: когда снова взойдет, тогда и пойду.

Рикс кивнул.

– Хорошо. Ты идешь, – сказал он. – Он идет, – показал на Агилмунда. Тот обрадовался, заухмылялся. Все прочие сразу загалдели…

Рикс рявкнул, и шум стих.

– Агилмунд, Ахвизра… – Он назвал еще с десяток имен, видимо своих дружинников, потом показал на Сигисбарна: – Сигисбарн. Книва… – Фретила запротестовал, но Одохар повторил твердо: – Книва. Валарих. Алзис… – перечислил еще семерых. Те из названных, кто присутствовал на совещании, выразили шумную радость. Можно было подумать, что не на войну, а на пирушку вызвали.

– Я иду? – подал реплику Травстила, но Одохар покачал головой, и кузнец кивнул. Коршунов огорчился. Он видел Травстилу в деле.

– Утром. – Рикс поднял палец и указал им на Коршунова: – Аласейа поведет.

И добавил еще что-то: Коршунов не понял, но прочие заметно воодушевились.

Одохар встал. Коршунов – тоже. Он не знал: радоваться ему или огорчаться. Вроде бы все складывалось лучше, чем можно было рассчитывать. Даже первый шаг в полководцы сделан. И все-таки…

– Пойдем, – сказал рикс дружелюбно. – Итан.

Иными словами, пошли перекусим, пока время есть. Потом, может, и не будет.

И они пошли в крепость. К их приходу столы были уже накрыты.

Глава вторая
Травстила

Травстила и Одохар – братья. Один знак носят, одному богу клятву принесли. В миру Одохар старше. Но пред Вотаном оба – равны. И заслуги их – равны. Травстила оружие кует, Одохар в битвы дружину водит. И то и то Вотану любо. Без оружия что за битва? А без битвы ни к чему и оружие. На том, что Травстила кует, знак особый стоит. И наговор. Такое оружие для Вотана убивает. По этому знаку Вотан своих узнает и в битве хранит. Если пожелает. Вообще-то, Вотан хранить не любит. Он любит победителей. И сам их отмечает. Победителей хранить не надо. Это от них надо хранить. Да как сохранишь от того, кто Вотаном отмечен? Никак.

– Повезло вам, – говорил Одохар. – А я опоздал. Задержался на день. Так вышло. – Другой бы сказал: случайно. Но не Одохар. Одохар сказал: так вышло. И знак сотворил: во всем воля Высших.

Травстила согласился.

– Квеманы могли всех вырезать, – заметил он. – Не захотели. Ушли.

– Может, они взяли, что хотели, потому и ушли, – сказал Одохар. – Может, они за героем Гееннахом приходили? Каков он, Гееннах?

– Овиду спросишь, – отказал в ответе Травстила. – Гееннах непостижим для меня. Овида видит. Сказал: наш Гееннах. Хоть и чужой крови. Нет, не за Гееннахом квеманы приходили. За обиду мстить.

– Слыхал уж, – проворчал Одохар. – Не вовремя. Очень нехорошо.

– Мальцы доблесть явить решили, – вступился Травстила. – Ахвизру жаль. Последним в роду остался.

– Я его женю, – сказал рикс. – Не прервется род. Не о том речь. Повезло вам. Почему?

– Думаешь, Аласейа?

– А кто еще, не ты же?

– Не я, – согласился Травстила. – Я оборонялся, он – нападал. Не от меня, от него квеманы побежали.

– Ушли, – поправил Одохар.

– Ушли, – согласился Травстила. – Хочешь его удачу проверить?

– Хочу, – подтвердил рикс. – И Гееннаха увидеть хочу. Хочу увидеть того, кто наш – и чужой.

– Так Овида сказал. Но и я кое-что видел. Как он тайный жест сотворил. Знак Гневного неба.

– Случайно?

– Может быть.

– А Аласейа?

– Про Аласейю Овида ничего не сказал. Но храбр он безмерно. Так храбр, словно смерть свою в сундуке держит.

– Не без того. На квеманов один хотел идти. Хотя ваши говорят: у него квеманский болотный дух в услужении?

– Нет. – Кузнец покачал головой. – Не квеманский. Овида сказал: похож на квеманского, но другой. И не дух это, а так. Настоящей силы нет. Не в духе дело, а в том, что храбрость в Аласейе безмерная.

– Или глупость, – проворчал Одохар. – Как у мальцов ваших.

– Вот и проверишь, – усмехнулся Травстила. – Тем более, ты с ним Агилмунда послал. И бойцов своих лучших. Верно?

– Верно, – согласился рикс.

– Только горячи они нынче, – заметил Травстила. – После вчерашней ночи. Обида в них. За родичей.

– Горячи – остынут, – возразил Одохар. – Я Агилмунду строго наказал: осторожным быть. Мне доблесть его в большом походе нужна. Расскажи, как гости ваши по небу летели? Как птицы или как боги?

– Скорей, как семечко, – ответил Травстила. – Не летели – падали. Но парус у них красивый. Цвета огня и облаков.

– Цвета снега и крови! – уточнил Одохар. – Так мне говорили.

– Можно и так сказать, – не стал спорить кузнец.

– Знак? – Рикс бросил на Травстилу быстрый острый взгляд.

Кузнец пожал плечами:

– Может, и знак. Не знаю. Если и знак, то нам ли? Но красиво. Ты зачем Книву с ними послал? Фретила на тебя сердится. Фретилу все уважают. Фретила тебе на тинге нужен, а Книва – мальчишка без посвящения.

– Пускай, – отмахнулся Одохар. – Он кровь уже проливал, мне сказали. Ничего. А я погляжу, сможет ли Аласейа сына Фретилы от мести квеманских богов уберечь. На квеманской земле.

– Ты – вождь, – произнес кузнец.

Непонятно было, одобряет он Одохара или нет.

– Да, – кивнул Одохар. – Я – вождь. Мне удача нужна. Осенью в поход идти. С другими вождями сговорено. И с Комозиком-риксом.

– Не верю я герулам, – сказал Травстила. – Враги они нам.

– Таких врагов иметь – радость, – возразил Одохар.

– Тебе видней.

– Да, – согласился Одохар. – Мне видней. Я с ними дрался.

Глава третья
Алексей Коршунов. Карательный рейд

Коршунов сидел в седле третий раз в жизни. Первый раз – в студенческие годы, развлечения ради – на тихой крестьянской лошадке. Второй – по пьяни пару кругов по парку на «прокатном» мерине сделал. Опыт небольшой, но даже его хватило, чтобы понять значение стремян. Которых здесь – не было. Местные тем не менее без них обходились: держались коленями. Классическая стойка «киба-дачи», то бишь поза всадника, – она и есть поза всадника. Так что мышцы соответствующие у Алексея были достаточно развиты. Но ведь еще навык нужен…

Короче, когда привал устроили, Коршунов ощутил немалое облегчение. Но это случилось позже. А пока он молча завидовал следопытам: Вутериху и Книве, передвигавшимся на своих двоих. Завидовал, но не спешивался. Из гордости. Хотя его «навыки» верховой езды были отмечены. Агилмунд даже вежливо поинтересовался: неужели у них в «Байконуре» нет лошадей?

Коршунов ответил в том духе, что лошади есть, но герои ими не пользуются. У героев другие лошади. Огненные. Агилмунд не на шутку заинтересовался, принялся уточнять подробности: задача при лексическом запасе Коршунова практически невыполнимая. Узнав, что доставить сюда огненных лошадей никак нельзя, «младший командир» рикса Одохара здорово огорчился.

Несколько раз Коршунов ловил на себе весьма неприязненный взгляд: один из местных по имени Алзис, не участвовавший в ночной битве, поскольку был отправлен в бург за Одохаром, явно не питал к Алексею теплых чувств. И не особенно это скрывал. Ну и хрен с ним. Его проблемы. По-настоящему беспокоило сейчас Алексея только одно: что с Черепановым?

Судя по оценкам следопытов, квеманы отступали двумя группами. Следопыты пошли за первой, той, что увела девушек. Квеманов было пятеро. Они несли кое-какую добычу и конвоировали троих пленниц. Вчера думали: пленниц больше, но оказалось, что только трое. Девушки, как узнал Коршунов, предназначались в подарок квеманскому божеству.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Носитель священной ярости (вут), насылаемой богами. Чаще всего вут посылался человеку Вутаном (Вотаном) – богом войны и магии. Собственно, само имя Вутан и образовано от слова «вут». У многих индоевропейских народов на этапе родоплеменных отношений священная ярость была объектом своеобразного религиозного почитания.

Вернуться

2

Специальный комбинезон для работы в условиях невесомости. Создает дополнительную нагрузку на опорно-двигательный аппарат. Крайне неудобен в условиях обычной силы тяжести.

Вернуться

3

Монтажно-испытательный комплекс.

Вернуться

4

Афоризм, приписываемый Октавиану Августу.

Вернуться

5

Советская орбитальная станция «Салют» – официальное название. Фактически – военная станция «Алмаз».

Вернуться

6

Американская орбитальная станция. Единственный и неудачный эксперимент.

Вернуться

7

К праздным богам относились примерно так же, как славяне – к полевикам с лешими, а кельты – к эльфам, то есть подозрительно-осторожно. В принципе могут и помочь, но скорее всего напакостят.

Вернуться

8

Ошибаться свойственно человеку (лат.).

Вернуться

9

Советский космический корабль многоразового использования.

Вернуться

10

Модель «Бурана».

Вернуться

11

Качинское высшее авиационное училище.

Вернуться

12

«Заря» и «Звезда» – модули МКС.

Вернуться

13

См. сноску к с. 14.

Вернуться

14

Слово «панцырь» здесь и далее – в традиционной орфографии.

Вернуться