# Внутренний порок

Томас Пинчон

Томас Пинчон – наряду с Сэлинджером, «великий американский затворник», один из крупнейших писателей мировой литературы XX, а теперь и XXI века, после первых же публикаций единодушно признанный классиком уровня Набокова, Джойса и Борхеса. Герои Пинчона традиционно одержимы темами вселенского заговора и социальной паранойи, поиском тайных пружин истории. И кто бы мог подумать, что автор таких краеугольных камней постмодернизма, как «V.» и «Радуга тяготения», возьмется за детектив. Ну да Пинчон не был бы Пинчоном, если бы и здесь не изобрел свой собственный жанр – психоделический нуар. Его герой, частный детектив Док Спортелло, временами выплывая из дурманной дымки, наблюдает закат эпохи всеобщей любви и наступление века паранойи. А когда в его жизнь вдруг возвращается бывшая подруга по имени Шаста с историей о готовящемся похищении магната-застройщика Мики Волкманна, Док поневоле запутывается в хитрой паутине перекрестных интересов, неочевидных улик и ложных следов. И что такое вездесущий Золотой Клык – придуманная дантистами схема ухода от налогов, азиатский наркокартель или нечто куда более зловещее?..
В 2014 году Пол Томас Андерсон – один из главных визионеров современного кинематографа, постановщик таких картин, как «Ночи в стиле буги» и «Магнолия», «Нефть» и «Мастер», «Призрачная нить» и «Лакричная пицца», – бережно перенес «Внутренний порок» на большой экран; впервые в истории произведение Пинчона поддалось киноадаптации. В фильме, номинированном на два «Оскара», снимались Хоакин Феникс, Джош Бролин, Риз Уизерспун, Бенисио дель Торо, Джоанна Ньюсом и др.
Перевод публикуется в новой редакции.

> Под брусчаткой, пляж!

> Надпись на стене,Париж, май 1968 г.

Thomas Pynchon

INHERENT VICE


Copyright © 2009 by Thomas Pynchon

Russian translation rights arranged with Melanie Jackson Agency, LLC through AJA Anna Jarota Agency

All rights reserved


© М. В. Немцов, перевод, статья, 2013, 2023

© А. Б. Гузман, комментарии, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

## Избыточное предуведомление

«Под брусчаткой, пляж!» С такого лозунга контркультурной революции начинается предпоследний (ко времени второго издания на русском языке вот этой книги, которую вы сейчас держите в руках) роман великого американского затворника Томаса Рагглза Пинчона-младшего (р. 1937), автора восьми романов, горсти рассказов, нескольких статей и примерно такого же количества предисловий к чужим работам, включая музыкальные альбомы. Это, как легко заметить, не очень много для более чем полувековой писательской карьеры. Примерно столько же времени этот человек не появляется на публике и не дает интервью, а некоторые утверждают, что его вообще не существует. Однако это наверняка досужие разговоры. Под брусчаткой – пляж.

Пинчона считают одним из полудюжины поистине великих американских писателей современности, постмодернистом, «черным юмористом» (впрочем, это определение советской критики не прижилось), а для его романов придумывали разные определения, включая «истерический реализм» и «историографическая металитература». Кроме того, его иногда называют «предтечей киберпанка» (видимо, на основании того, что в студенчестве он в соавторстве с приятелем, будущим антиглобалистом и неолуддитом Киркпатриком Сейлом написал научно-фантастическую оперетту о мире, в котором правит «Ай-би-эм») и «сочинителем гипертекстов». Все эти ярлыки, впрочем, сами по себе не очень интересны. Интересно другое: этот человек, практически полностью устранившись от суеты светской жизни планеты, вызвал к жизни один из самых прочных, умных и разнообразных литературных культов современности.

Трудно представить себе более американского писателя. Родился он перед Второй мировой войной в самом сердце Новой Англии – на острове Лонг-Айленд, это чуть правее Нью-Йорка, если посмотреть сверху. Его предок Уильям, английский колонист, богоборец и меховщик, не только основал немаленький город в Массачусетсе, но и написал первую книгу, запрещенную в Новом Свете. Сам Пинчон учился в Корнелле – одном из главных университетов Лиги плюща. Сначала изучал прикладную физику, потом служил на военном флоте, а затем вернулся в тот же университет, но уже на английскую филологию. Говорят, ходил на лекции к Набокову, хотя исследователи спорят об этом факте уже не один десяток лет. Никаких письменных свидетельств об этом не осталось, и знакомство двух великих писателей – такой же предмет для спекуляций, как большинство других фактов частной жизни Пинчона. Бесспорно одно: в студенческие годы (а они заняли практически все 1950-е) Пинчон действительно дружил как минимум с двумя яркими и магнетическими личностями – музыкантом Ричардом Фариньей и будущим экологом Дейвидом Шецлином. Оба написали немного: Фаринья – роман «Если очень долго падать, можно выбраться наверх» (1966, рус. пер. Фаины Гуревич), Шецлин – «ДеФорд» (1968) и «Хеклтус 3» (1969). Они не очень легки для «широкого читателя» и стали, что называется, «культовыми». Видимо, нелюбовь к упрощенным ответам на сложные вопросы (и тяга к раскрепощению пунктуации – примерно как в эпиграфе) прививалась самим учебным заведением.

Однако Пинчон пошел дальше своих друзей. Все остальное с ним происходило уже в 1960-х, и это десятилетие оставило четкий отпечаток на сознании писателя – даже если судить только по его книгам. Собственно, ни по чему иному судить не получится – по крайней мере, до тех пор, пока не вскроют архивы, и будем надеяться, что это произойдет еще не скоро (посмотрите, какие пляски на могиле другого затворника, Дж. Д. Сэлинджера, устроили нежно любящие его трупоеды). Вся биография Пинчона – в его книгах, где важно все, вплоть до мелочей, поэтому интересующихся мы, пожалуй, отошлем к ним. А те, кто робеет перед большим количеством букв (а также перед упомянутой выше раскрепощенной пунктуацией и богатой авторской лексикой), могут прочесть конспект в любой энциклопедии. Эту книгу они вряд ли возьмут в руки. То ли дело мы с вами – но нам же и объяснять ничего не нужно, правда?

В отличие от прежних текстов Пинчона, «Внутренний порок», который перевел на язык кино другой «культовый» мастер, Пол Томас Эндерсон (2014), – роман очень простой, что не отменяет его загадочности и энциклопедичности. Любители выстраивать книги в тематические серии считают, что он продолжает (или завершает) «калифорнийский цикл» романов Пинчона. Действительно, в нем есть нечто общее с паранойяльной атмосферой «Выкрикивается лот 49», а из «Винляндии» в эту книгу переселились даже некоторые персонажи. Однако гораздо важнее здесь другая – скрытая – параллель. Поистине вселенские романы американца Томаса Пинчона написаны все же об Америке, конкретнее – о том периоде ее истории в XX веке, когда мечта об идеальной жизни (некоторые еще называют ее «американской мечтой») казалась как никогда осуществима. Это даже не очень про «секс, наркотики и рок-н-ролл», которые, несомненно, в 1960-х помогали такую мечту приблизить. Это про стремление к трансцендентности, к некой высшей благодати, что свойственно человеку – как биологическому виду – вообще.

Но идеальный пляж в романах Пинчона был – и остается – скрыт под толстым слоем брусчатки, очень качественно уложенной обществом, политическим режимом, Системой. Парижские студенты, выламывавшие ее из мостовых в мае 1968-го, опытным путем доказали существование под ней слоя песка. Жителям Калифорнии – не обязательно хиппи и сёрферам – тоже удавалось творить такие оазисы идеального бытия. Хотя бы ненадолго, пусть и с применением искусственных расширителей сознания. А Система рано или поздно безжалостно топтала их «железной пятой» и подрывала их радикальные движения изнутри, их вожди продавались власти буквально за понюшку «смешного табака», прилетали «черные вертолеты». Однако вера в идеальный пляж под брусчаткой только крепла.

Нам – особенно тем, кто жил в России во второй половине XX века, – эта книга должна быть особенно близка и понятна. Мы были свидетелями похожих процессов, и нам тоже казалось, что вот-вот перед нами распахнутся даль и ширь, горизонты отступят… Будущее сверкало так ярко, что впору было не снимать темные очки. Во «Внутреннем пороке» Томас Пинчон возвращает нас к этой мечте – и показывает, как она подавлялась снаружи и разъедалась изнутри. И да не смутят нас Лемурия, «переналадка мозгов» и инфернальные непотопляемые яхты. Знаете же, как говорят? Если вы помните 1960-е, значит вы в них не жили.


Переводчик благодарен первому редактору перевода этого романа Шаши Мартыновой, Владимиру Беленковичу, конкордансуPynchonWiki (за внимательность при чтении этой книги) и участникам списка рассылки Pynchon List (за дельные советы).

> Максим Немцов, переводчик этой книги

## 1

Она пришла по переулку и поднялась к черному ходу, как некогда вечно бывало. Док не видел ее год с лишним. Ее никто не видел. Раньше обычно ходила в сандалиях, трусиках от ситцевого бикини в цветочек, линялой футболке «Сельского Джо и Рыбы». Сегодня же вечером экипировалась как на плоскости носят, таких коротких волос у нее он не помнил, – в общем, некогда она клялась, что ни за что не будет так выглядеть.

– Шаста, ты это?

– Думает, у него галлюцинация.

– Наверно, просто новая упаковка.

Они стояли в свете уличного фонаря сквозь кухонное окно, на которое никогда не было особого смысла вешать занавески, и слушали топот прибоя от подножья. Бывали ночи с нужным ветром, когда прибой слышно по всему городку.

– Док, помочь надо.

– У меня теперь контора, знаешь? совсем как настоящий рабочий день, то и се.

– Я видела в телефонной книге, чуть не зашла. А потом решила – всем лучше, если будет выглядеть тайным свиданием.

Ладно, сегодня у нас никакой романтики. Облом. Но деньжат все равно может принести.

– Кто-то глаз не спускает?

– Час по улицам на поверхности шлялась, чтоб неплохо смотрелось.

– Пива не? – Он сходил к холодильнику, из ящика, который держал внутри, вынул две банки, одну протянул Шасте.

– В общем, есть один парень, – говорила та.

Ну а как иначе, только чего тут кипятиться? Если б ему каждый клиент, начинавший с этого, давал по никелю, он бы уже на Хавайи переселился, бухал бы круглосуточно да врубался в волны Уаймиа – а еще лучше, нанял бы кого-нибудь другого врубаться за него…

– Господин прямолинейных убеждений, – хмыкнул он.

– Ладно тебе, Док. Женатик он.

– Что-то… про деньги.

Она откинула волосы, которые, вообще-то, никуда и не падали, и вздела бровь:и что?

Доку-то ништяк.

– А жена – она о тебе знает?

Шаста кивнула.

– Но она тоже кое с кем видится. Только тут все не как обычно – они вместе одну жуткую аферку крутят.

– Отвалить с мужниным состоянием, ну, я, кажется, слыхал о таком – пару раз в Л.-А. бывало. И… чего именно ты от меня хочешь? – Он отыскал бумажный кулек, в котором принес домой ужин, и стал деловито притворяться, будто что-то на нем записывает: мундир линейной цыпы, макияж должен изображать, что его нет вовсе, или как там – ему светил прежний знакомый стояк, на какие Шаста рано или поздно всегда годилась. Будет ли когда-нибудь этому конец, подумал он. Конечно будет. Уже есть.

Они прошли в гостиную, и Док растянулся на кушетке, а Шаста осталась на ногах и как бы дрейфовала по всей комнате.

– Это… они хотят, чтоб и я туда влезла, – сказала она. – Думают, у меня к нему доступ, когда он уязвим – или уязвимее обычного.

– С голой жопой и спит.

– Я знала, ты поймешь.

– И ты, Шаста, по-прежнему стараешься прикинуть, правильно это будет или нет?

– Хуже. – Просверлила его тем взглядом, который он помнил прекрасно. Когда помнил то есть. – Сколько верности я ему должна.

– Надеюсь, ты не у меня хочешь узнать. Помимо обычного комплекта, каким люди обязаны тем, кого ебут на постоянной основе…

– Спасибо, Дорогая Эбби про то же самое говорила.

– Ништяк. Стало быть, эмоции в сторону – давай глядеть на деньги. Какую долю он за твое жилье платит?

– Целиком. – Лишь на секунду он уловил прежнюю дерзкую ухмылку с прищуром.

– Солидно?

– Для Хэнкок-Парка.

Док насвистел заглавные ноты битловской «Любовь за деньги не купить», забив на то, как Шаста на него посмотрела.

– И ты, конечно, за все даешь ему расписки.

– Гондон ты, если б я знала, что ты злишься до сих пор…

– Я? У меня профессиональный подход, только и всего. Сколько женушка и молчел тебе за это предлагают?

Шаста назвала сумму. Доку приходилось драпать по Пасадинской трассе наперегонки с пришпоренными «роллзами», набитыми возмущенными сбытчиками герыча, – сотня миль в час по туману, давай порули по грубо сработанным зигзагам, – приходилось гулять закоулками к востоку от реки Л.-А., а для обороны в карманах штанов лишь заемный гребень для афрошевелюр, входить в Окружной суд Лос-Анжелеса и выходить из него, владея небольшим состоянием в виде вьетнамской дури, а теперь уже едва ли не убедил себя, что с той безрассудной эпохой, считай, покончено, – однако вот после такого ему опять стало как-то нервно в душе.

– Это… – тут бы осторожней, – тогда это не просто парочка «полароидов» порнухи. Шмаль в бардачок подкинуть – не ‘от такое ‘от…

В былые времена она неделями могла обходиться чем-нибудь не сложнее напученных губок. Теперь же вываливала на него такую тяжелую смесь лицевых ингредиентов, что прочесть их он вообще не мог. Видать, научилась в актерской школе.

– Не то, что ты думаешь, Док.

– Не переживай, думать я начну потом. Еще что?

– Толком не уверена, но, по-моему, они хотят его упрятать в какую-то дурку.

– В смысле – по закону? или типа похитить?

– Мне не рассказывают, Док, я просто приманка. – Подумать только, и такой печали у нее в голосе не звучало никогда. – Слыхала, ты в городе с кем-то видишься?

Видишь ся. Ну-ну.

– О, ты про Пенни? миленькая цыпа с плоскости, по сути, ищет тайных оттягов хиппейской любви…

– И кроме того – что-то вроде младшего окружного прокурора в конторе у Эвела Янгера?

Док приподзадумался.

– Считаешь, там кто-то может пресечь?

– Я далеко не ко всякому с этим могу прийти, Док.

– Ладно, поговорю с Пенни, посмотрим, что рассмотрим. Твоя счастливая парочка – у них имена с адресами есть?

Услышав фамилию господина постарше, он сказал:

– Это не тот ли Мики Волкманн, который вечно в газетах? Шишка в недвижимости?

– Док, об этом никому рассказывать нельзя.

– Глух и нем, работа такая. Телефончиками не желаешь поделиться?

Она пожала плечами, нахмурилась, продиктовала номер.

– Попробуй никогда по нему не звонить.

– Ништяк, а как мне с тобой связаться?

– Никак. Со старой квартиры я съехала, живу где придется, не спрашивай.

Он чуть не сказал: «У меня тут место есть», – хотя его на самом деле не было, – но уже заметил, как она озирает все, что здесь не изменилось: подлинная Доска для Дротиков из Английского Паба на колесе от фургона, лампа с крыльца борделя – с пурпурной психоделической лампочкой, у которой нить накала вибрирует, – коллекция моделей лихих тачек, спаянных исключительно из банок от «Курза», пляжный волейбольный мяч с автографом Уилта Чемберлена, оставленным люминесцентным фетровым маркером «Дэй-Гло», картина по бархату, и прочее, и прочее, – с гримасой, надо признать, отвращения.

Он проводил ее вниз по склону до машины. Вечера среди недели здесь не слишком отличались от вечеров по выходным, и эта часть городка уже вся бурлила гуляками, питухами и сёрферами – они орали в переулках, торчки вышли на промысел хавчика, парни с плоскости выгуливали стюардесс, а плоскостные дамочки с чересчур приземленной дневной службой надеялись, что их за таковых примут. Выше по склону и за полем зрения поток машин по бульвару с трассы и на трассу издавал гармонично фразированные выхлопы, которые эхом летели к морю, где экипажи нефтеналивных танкеров, слыша их, могли б решить, что это своими ночными делами занимается дикая природа экзотического побережья.

В последнем кармане тьмы, перед сияньем Набережного проезда, они помедлили – неизменный маневр пешеходов в этих местах, обычно он предваряет поцелуй или хотя бы цап за жопу. Но Шаста сказала:

– Дальше не ходи, уже могут присматривать.

– Позвони мне или как-нибудь.

– Ты меня, Док, никогда не подводил.

– Не волнуйся, я…

– Нет, я в смысле – по-настоящему.

– А-а… да подводил.

– Ты всегда был верен.

На пляже темно уже не первый час, много Док не курил, и мимо никто не проезжал – но не успела Шаста отвернуться, он бы поклялся, на лицо ее упал свет, оранжевый, будто сразу после заката, такой поймает лицо, повернутое к западу поглядеть на океан, – кого принесет оттуда последней волной дня, прибьет к безопасному берегу.

Машина у нее хотя бы та же – «кадиллак» с откидным тряпичным верхом, он у Шасты всегда был, «эльдорадо-биарриц» 59-го: его купили с рук на какой-то стоянке по Западной авеню, где они стоят близко к проезжей части, и запах того, что́ они там курят, сдувает прочь. Когда Шаста уехала, Док присел на лавочку на Эспланаде – за спиной в гору уходил долгий склон горящих окон – и стал смотреть на светящиеся цветы прибоя и огни запоздалых машин, что чертили зигзаги по дальнему склону Палос-Вердес. Перебрал все, чего не спросил: к примеру, насколько она теперь зависит от гарантированного Волкманном уровня праздности и власти, насколько готова вернуться к стилю жизни бикини-с-футболкой и насколько не станет ни о чем жалеть. Менее всего спрашивабельным было: много ли страсти питает она к старине Мики? Док знал вероятный ответ: «Я его люблю», – что ж тут еще? С невысказанным примечанием, что в наши дни словцо слишком уж заезжено. Если претендуешь на хиповость – непременно всех «любишь», не говоря о прочих полезных примененьях вроде завлечения людей в половые игрища, заниматься которыми при наличии выбора им, может, и не слишком бы захотелось.

Вернувшись к себе, Док постоял и сколько-то поглазел на бархатную картину одного мексиканского семейства – из тех, что по выходным ставят свои прилавки вдоль бульваров по всей зеленой равнине, где по-прежнему ездят на лошадях, между Гордитой и автотрассой. Из фургонов в рань спокойных утр являлись Распятия и Тайные Вечери шириной с диван, байкеры-изгои на детально прорисованных «харли», забияки-супергерои в прикидах спецслужб, с «М-16»-ми и тому подобным. У Дока на картине изображался южнокалифорнийский пляж, которого никогда не существовало: пальмы, девки в бикини, доски для сёрфинга, все дела. Док считал картину окном, в которое можно выглядывать, если не по силам смотреть в обычное стеклянное в другой комнате. В полумраке вид иногда вспыхивал – обычно, если Док курил шмаль, словно бы у Мироздания ручку контрастности сбили в аккурат до того, что все засветилось изнутри, до лучезарного края, и все стало обещать, что ночь вот-вот как-то обернется чем-то эпическим.

Но не сегодняшняя – эта скорее обещала работу. Док сел на телефон и попробовал дозвониться Пенни, но ее не было – наверное, ватусила ночь напролет нос к носу с каким-нибудь обскубанным адвокатом с многообещающей карьерой. Ну и фиг с ней. Затем позвонил своей тетке Рит, жившей дальше по бульвару, с той стороны дюн, – больше в предместье, где были домики, дворики и деревья, из-за которых район и назывался Древесным кварталом. Несколько лет назад, после развода со впавшим в грех лютеранином Миссурийского синода, владевшим автосалоном «тандербердов» и неизбывной тягой к шебутным домохозяйкам, каких обычно встречаешь в барах кегельбанов, Рит переехала сюда с детьми из Сан-Хоакина, занялась торговлей недвижимостью – и совсем немного погодя у нее уже было собственное агентство, которым она теперь рулила из бунгало на своем бескрайнем пустыре, где у нее и дом стоял. Если Доку требовалось узнать что-нибудь касаемо мира недвижимости, он шел к тетке Рит – поучасточными данными землепользования от пустыни до моря, как выражались в вечерних новостях, она владела феноменально.

– Настанет день, – предрекала она, – и для этого будут компьютеры, в них только набей, чего ищешь, а еще лучше – просто скажи ему, как тому ЭАЛу в «2001, Космической одиссее»? – и он тебе тут же выдаст столько всего, сколько тебе и не надо, про любой участок в Лос-Анжелесской низменности вплоть до испанских землеотводов: водные угодья, закладные, ипотечная история, чего б душа ни пожелала, попомни мое слово, так и будет. – Пока же в подлинном не-научно-фантастическом мире оставалась лишь теть-Ритова сверхъестественная чуйка на все, что касалось земли, на истории, которые редко возникали в актах или договорах, особенно брачных, на семейные распри многих поколений, большие и малые, на то, где как течет – или раньше текла – вода.

Она сняла трубку на шестом звонке. В глубине орал телевизор.

– Только быстро, Док, у меня сегодня прямой эфир и еще четверть тонны грима накладывать.

– Что ты мне можешь сказать про Мики Волкманна?

Если даже секунда набрать воздуху ей потребовалась, Док не заметил.

– Уэстсайдская мафияхохдойчей, крупнее не бывает, строительство, сбережения и займы, где-то в Альпах зарыты необлагаемые миллиарды, говоря строго – еврей, но хочет быть нациком, часто расходится вплоть до буйства, если кто-то забывает писать его фамилию с двумя «н». Чего он тебе?

Док вкратце изложил ей суть визита Шасты и ее рассказ о заговоре против состояния Волкманна.

– В недвижимости, – заметила Рит, – бог свидетель, нас мало таких, кто чужд нравственной двусмысленности. Но есть застройщики, рядом с которыми и Годзилла – борец за охрану окружающей среды, и тебе, Лэрри, туда лучше бы не соваться. Кто платит?

– Ну…

– На авось, значит? вот так удивил. Послушай, если Шаста не может тебе заплатить, вероятно, Мики ее кинул, а она валит на жену и жаждет мести.

– Возможно. Но вот, скажем, мне захочется потусоваться и потрындеть с этим Волкманном?

Это раздраженный вздох?

– Пробовать твой обычный подход я б не рекомендовала. Он ездит везде с десятком байкеров, главным образом – выпускники Арийского братства, они ему тылы прикрывают, все говнюки такие, что клейма ставить негде. Попытайся в кои-то веки записаться на прием.

– Минуточку, я общественные науки, конечно, много прогуливал, но… евреи и АБ? Разве там нет… какой-то, как ее… ненависти?

– В Мики главное что – он непредсказуемый. Последнее время все больше и больше. Кое-кто сказал бы – эксцентрик. Я же – что он обдолбан до полного охуения, ничего личного.

– А громилы эти его – они ему верность хранят, даже если побывали там, где могли дать какую-то присягу, а в ней, возможно, там и сям пунктики про антисемитизм?

– Приблизишься к чуваку на десять кварталов – они тебе под машину бросятся. Не остановишься – гранату под колеса катнут. Хочешь с Мики поговорить, никакой спонтанности не надо, и ловчить даже не стоит. Подергай за ниточки.

– Ага, но Шасте я тоже гимора не хочу. А где, по-твоему, на него наткнуться можно, ну, типа случайно?

– Я младшей сестренке своей слово дала – ее малыша никакой опасности подвергать не стану.

– Да мы с Братством кореша, тетя Рит, я знаю, как им руку жать и прочее.

– Ладно, сраку не чью-нибудь подставляешь, пацан. Мне тут еще проблему жидкой туши для глаз решать, но мне рассказывали, Мики подолгу бывает на своем последнем надругательстве над живой природой – там у него какой-то кошмар из ДСП, называется «Жилмассив „Вид на канал“».

– А, тот. Лягаш Бьёрнсен им рекламу клепает. Вкрячивают ее в странные фильмы, про которые ты и не слыхала.

– Так, может, этим должен заниматься твой старый мусорный дружок? В ПУЛА[1] звонил?

– Про Лягаша я, вообще-то, думал, – ответил Док, – но только к трубке потянулся – вспомнил: он же Лягаш и все такое, а поэтому скорей наменя же всё и повесит.

– Может, тебе с нациками лучше, я твоему выбору не завидую. Будь осторожней, Лэрри. Позванивай время от времени, я тогда смогу успокаивать Элмину, что ты хотя бы жив.

Ебаный же Лягаш. Ну вот поди ж ты. По какому-то сверхчувственному наитию Док потянулся к ящику, включил и перемкнул на один несетевой канал, по которому крутили только древние телефильмы да непроданные пилоты – ну и, само собой, перед ним предстал лично старый бешеный пес-хиппиненавистник: здесь он левачил после того, как весь день нарушал гражданские права, – двигал в массы «Вид на канал». Под эмблемой значилось: «По замыслу Майкла Волкманна».

Как многие лос-анжелесские мусора, Лягаш – его так прозвали за предпочитаемый метод проникновения в дома – лелеял тягу к индустрии развлечений и, вообще-то, успел сыграть уже немало хара́ктерных ролей, от комических мексиканцев в «Летучей монашке» до помощников психопатов в «Странствии на дно морское», поэтому теперь платил взносы в ГКА[2] и получал гонорары за повторные показы. Может, продюсеры этих рекламных пауз про «Вид на канал» были до того безрассудны, что рассчитывали на какую-то узнаваемость – а может, как подозревал Док, Лягаша неким манером втянули в махинации с недвижимостью, на которых все и держалось. Но как ни верти, человеческое достоинство при этом особо не учитывалось. Лягаш возникал перед камерой в прикидах, которых стремалось бы даже смертельно серьезное калифорнийское хипье; сегодня на нем была бархатная накидка до лодыжек, вся в огурцах стольких несочетающихся «психоделических» оттенков, что ящик Дока – аппарат нижайшего класса, купленный пару лет назад на автостоянке «Зоди», когда там устроили распродажу «Полнолунное полоумие», – за ними не очень поспевал. Лягаш дополнил наряд «бисером любви», темными очками с «пацификами» на стеклах и гигантским афропариком в полоску – красно-китайскую, индиго и шартрёз. Зрителям Лягаш частенько напоминал легендарного торговца автостарьем Кэла Уортингтона – только если тот прославился тем, что у него в рекламе снимались настоящие животные, у Лягаша в сценариях фигурировал отряд малолетних террористов: они лазили по мебели образцово-показательных домов, непослушно ныряли бомбочками в дворовые бассейны, улюлюкали, понарошку стреляли в Лягаша и при этом орали: «Власть уродам!» и «Смерть Свинье!». Зрители бились в экстазе.

– Детишки-то, детишки, – восклицали они, – ух, это же что-то с чем-то! – Никакой перекормленный леопард так не раздражал Кэла Уортингтона, как эти детки доставали Лягаша, однако тот был профи, куда деваться, и ей-же-ей мужественно все претерпевал – пристально изучал фильмы У. К. Филдза и Бетти Дейвис, когда их показывали: набраться уму-разуму и, может, понять, что делать в одном кадре с детишками, чья прелестность для него всегда оставалась в лучшем случае проблематичной.

– Мы подружимся, – хрипло каркал он как бы себе под нос, делая вид, что не может не дымить сигаретой, –дружбанами будем.

Тут в наружную дверь забарабанили, и Дока вдруг осенило, что это наверняка сам Лягаш – сейчас опять эту дверь лягать станет, как в стародавние времена. Но оказалось – Денис, живший ниже по склону; все произносили его имя так, чтоб рифмовалось с «пенисом», и теперь он выглядел ошалелее обычного.

– В общем, Док, я по Дюнной иду, знаешь, там аптека еще, и тут типа вижу их вывеску – «Аптечный»? «Магазин»? Ничего себе, да? Тыщу раз мимо ходил, а никогда незамечал – Аптечный, Магазин! отпад, чувак, в общем, захожу, там за стойкой Улыба Стив, а я ему такой типа: «Ага, здрасьте, мне б у вас аптекой разжиться?» – ой, на, добей, если хочешь.

– Спасибо, я себе только губу обожгу.

Денис уже заплыл на кухню и шарил в холодильнике.

– На хавчик пробило, Денис?

– А то. Знаешь, как Годзилла всегда Мотре говорит: пошли сметем чего-нибудь?

Они поднялись на Дюнную и свернули влево, в веселые кварталы. «Канальная Пицца» вся ходила ходуном, дым столбом, хоть топор вешай, другого края стойки не видать. Музыкальный автомат, слышный аж до Эль-Порто и дальше, играл «Сладко-сладко» «Арчиков». Денис пробрался на кухню разузнать насчет пиццы, а Док стал смотреть, как Энсенадский Дылда управляется в уголке с машиной Готтлиба. Дылда владел и рулил мозговой лавочкой неподалеку – «Вопящим ультрафиолетовым мозгом», – а здесь был чем-то вроде сельского старейшины. Выиграв десяток бесплатных партий, он прервался, заметил Дока и кивнул.

– Пива хочешь, Дылда?

– Я на Проезде не Шасты ли тачку видал? Здоровую, со складным верхом?

– Заглянула на минутку, – ответил Док. – Чудно́ с нею снова встретиться. Всегда прикидывал, что в следующий раз увижу ее по ящику, не лично.

– Во как. Иногда мне и кажется, не она ли там, возле края экрана? только это всегда кто-нибудь похожий. И вечно глаза напрягаешь, само собой.

Грустно, а правда, как всегда грит Дион. В средней школе Плайя-Виста четыре раза подряд в ежегодниках Шаста становилась Красавицей Класса, в школьных постановках вечно играла инженю, грезила, как прочие, о кино и, едва смогла, тут же умчалась вдоль по трассе искать в Холливуде съемную квартирку подешевле. Док же, не считая того, что был у нее чуть ли не единственным знакомым торчком, не сидевшим на героине, а оттого у них обоих имелась масса свободного времени, так никогда и не понял, что́, помимо этого, она в нем разглядела. Да и вместе они пробыли не то чтоб так уж долго. Вскоре ей звонили из актерских отделов, ее нанимали в театр, как на сцену, так и за нее, а у Дока началось собственное ученичество – разыскивать сбежавших должников, – и оба они, потихоньку определяя различные кармические термали над мегаполисом, наблюдали за отплытием друг друга к разным судьбам.

Денис вернулся с пиццей:

– Забыл, с чем просил. – Такое в «Канальной пицце» бывало каждый вторник – «Ночь Дешевой Пиццы», когда пицца любых габаритов с чем угодно стоила ровно $1,35. Теперь Денис сидел и пристально ее разглядывал, точно она сейчас что-нибудь отмочит.

– Это кусман папайи, – предположил Дылда, – а вот это… свиные шкварки, что ли?

– И йогурт с бойзеновой ягодой на пицце? Денис, ну честно – вле-э-э. – Это Сортилеж, раньше она работала у Дока, а потом из Вьетнама вернулся ее дружок Костыль, и она решила, что любовь важнее постоянной работы, – по крайней мере, Доку мстилось, что он запомнил ее объяснения так. По-любому ее таланты располагались в чем-то другом. Она общалась с невидимыми силами, умела диагностировать и решать всевозможные задачи, как эмоциональные, так и физические, и занималась этим по преимуществу забесплатно, однако время от времени брала не наличкой, а травой или кислотой. Док не знал случаев, когда она бы ошиблась. Теперь Сортилеж рассматривала его причесон, и Дока, по обыкновению, скрутило спазмом оборонительной паники. Наконец, энергично кивнув: – Сделал бы уже что-нибудь?

– Опять?

– Лишний раз сказать не помешает – смени прическу, поменяй жизнь.

– Что посоветуешь?

– Тебе решать. Как интуиция подскажет. А ты не против, Денис, если я у тебя, вообще-то, позаимствую этот кусочек тофу?

– Это суфле, – ответил Денис.


Вернувшись к себе, Док свернул мастырку, включил ночное кино, нашел старую футболку и сел рвать ее на короткие полоски шириной в полдюйма, пока не собралась горка штук в сто, после чего ненадолго зашел в душ и, пока сохли волосы, одну за другой собирал узкие пряди и накручивал каждую на эти лоскуты футболки, которые потом закреплял простыми кнопами, – так он прошелся по всей голове, а потом сушил, может, полчаса феном и за это время то ли уснул, то ли нет, затем развязал узлы и все расчесал кнаружи вверх тормашками, чтобы вышло, на его взгляд, относительно презентабельное подобие афро белого человека, полутора футов в диаметре. Аккуратно сунув голову в магазинную коробку из-под бухла, чтоб сохранить форму, Док лег на кушетку и на сей раз действительно заснул, а под самое утро ему приснилась Шаста. Не то чтоб они совсем уж еблись, но что-то вроде. Из своих других жизней они оба выплыли – так, бывает, паришь в предрассветных снах, – дабы встретиться в странном мотеле, который в то же время был вроде бы парикмахерской. Шаста твердила, что «любит» какого-то парня, но по имени его ни разу не назвала, хотя Док, когда наконец проснулся, прикинул, что она, должно быть, имела в виду Мики Волкманна.

Спать дальше бессмысленно. Он доковылял вверх по склону в «Уэволны» и отзавтракал с упертыми сёрферами, которые сидели здесь всегда. Подошел Флако-Гад.

– Чувак, тебя тут опять тот легавый искал. Что это у тебя на голове?

– Легавый? Это когда было?

– Вчера вечером. К тебе заходил, но тебя не было. Детектив из убойного в центре, у него еще «эль-камино» весь битый, с движком на 396.

– Это Лягаш Бьёрнсен был. Чего же мне дверь тогда не вышиб, как обычно?

– Может, и собирался, но потом сказал что-то вроде «Завтра будет другой день»… который уже сегодня, верно?

– Только через мой труп.


Контора Дока располагалась у аэропорта, чуть съехать с Восточной Имперской. Помещение он делил с доктором Бадди Трубстеном, чья врачебная практика сводилась преимущественно к инъекциям «витамина В12» – таким благоречием прозывалась эскулапова собственная смесь амфетаминов. Сегодня, даром что спозаранку, Доку пришлось протискиваться мимо очереди пациентов с недостатком В12 в организме, вытянувшейся аж на парковку: домохозяйки пляжного городка с определенным показателем меланхолии, актеры, которым надо на прослушивания, дочерна пропеченные дедули перед суетливым днем рассусоливаний на солнышке, стюардии только что с какого-то высоконапряжного ночного авиарейса, даже несколько законных больных с пагубной анемией или вегетарианской беременностью – все они спросонок шаркали ногами, куря одну от другой, сами с собой беседуя, и по очереди проскальзывали в фойе шлакоблочного домика через турникет, за которым их записывала Петуния Припуск с планшетом в руке, красотка в крахмальном чепчике и микродлинном медицинском халатике – не столько настоящей медсестринской форме, сколько похотливом к ней комментарии: д-р Трубстен уверял, что закупил целую фуру таких у «Фредерика Холливудского» чуть ли не по оптовой цене – всю линейку модных пастелей, и сегодняшний цвет был морской волны.

– Утро, Док. – Петунии удалось мурлыкнуть это с мелодичностью салонной певицы – как норковыми ресницами ему похлопала, только в вокальном эквиваленте. – Отличная ‘фро.

– Здоров, Петуния. По-прежнему замужем за этим, как-его-там?

– Ой, Док…

Подписывая договор аренды, два съемщика, будто соседи по палатке в летнем лагере, подбросили монету, кому отойдет верхний этаж, и Док проиграл – или, как ему нравилось думать, выиграл. Вывеска у него на двери гласила «Расследования ЛСД», и ЛСД, как он объяснял, когда спрашивали, означало «Локация, Слежка, Дознание». Под надписью любимыми психоделическими красками – зеленью и пурпуром – изображалось гигантское глазное яблоко, налитое кровью, а субподряд на детальную прорисовку буквально тысяч взбесившихся капилляров отдали коммуне аперов, которые с тех пор давно уже откочевали в Соному. Было известно, что потенциальные клиенты часами разглядывают этот окулярный лабиринт, часто забыв, зачем вообще сюда явились.

Вообще-то, один посетитель Дока уже дожидался. Необычным в нем было то, что – черный. Нет, черную публику по временам засекали к западу от Портовой магистрали, но чтоб забираться так далеко от обычного ареала, практически к самому океану – это вполне диковина. Последний раз, когда в Гордита-Пляже помнили черного автолюбителя, к примеру, по всем полицейским частотам раздавались тревожные вызовы подкрепления, собралась небольшая ударная группа легавых крейсеров, и по всей Тихоокеанской береговой трассе понаставили блокпостов. Старый гордитский рефлекс, он завелся вскоре после Второй мировой, когда в городок на самом деле вздумала переехать черная семья и граждане, вняв полезному совету ку-клукс-клана, попросту спалили их дом дотла, а затем, словно в дело вступило некое древнее проклятье, не давали на этом пустыре больше ничего строить. Участок так и пустовал, пока его не конфисковали городские власти и не разбили на нем скверик, куда молодежь Гордита-Пляжа в соответствии с законами корректировки кармы вскоре стала собираться по ночам бухать, ширяться и ебстись, расстраивая скорее родителей, а не стоимость недвижимости.

– Гля, – приветствовал Док посетителя, – как оно ничо, брат мой?

– Вот это нахер, – ответствовал черный парняга, представившись как Тарик Халил и некоторое время вперяясь – оскорбительно в иных обстоятельствах – в афро Дока.

– Ну. Заваливайте.

В кабинете Дока стояла пара мягких банкеток с высокими спинками, обитых пластиком цвета фуксии, – они смотрели друг на друга через столик, покрытый формайкой приятной тропической зелени. Вообще-то, они были блочной кабинкой из кофейни – Док поживился ими на ремонте где-то в Хоторне. Тарику он махнул, чтобы садился напротив. Уютно. На столике между ними валялись телефонные справочники, карандаши, каталожные карточки три на пять в ящичках и без, дорожные карты, сигаретный пепел, транзисторный радиоприемник, защепки для косяков, кофейные чашки и машинка «Оливетти Леттера 22», в которую Док, бормотнув:

– Щас квитанцию подготовлю, – заправил лист бумаги, ранее, похоже, неоднократно применявшийся для какого-то диковинно-маниакального оригами.

Тарик наблюдал скептически.

– У секретарши отгул?

– Вроде того. Но я запишу все пока тут, а перепечатают потом.

– Ладно, в общем, мы с одним парнем на киче парились. Белый он. Арийский Братуха, вообще-т. Мы с ним кое-какие дела варили, теперь оба откинулись, а он мне должен. В смысле, кучу денег. Подробнее не могу, я клятву дал не рассказывать.

– А имя хоть можете?

– Глен Муштард.

Иногда лишь имя произнесут, а у тебя резонирует. Тарик говорил как человек, у которого разбито сердце.

– Знаете, где он теперь?

– Только на кого работает, знаю. Он телохранитель у строителя по фамилии Волкманн.

У Дока вдруг полегчало в голове – несомненно, от наркотиков. Из слабости он вынырнул на параноидальном приходе, но была надежда – не слишком заметном Тарику. Сделал вид, что изучает квитанцию, которую печатал.

– Если позволите, мистер Халил, как вы услышали об этом агентстве?

– Млат Потит.

– Ух ты. Привет из прошлого.

– Говорил, вы ему помогли выпутаться еще в 67-м.

– Тогда в меня впервые стреляли. Вы с ним по гостинице знакомы?

– Нас обоих стряпать учили. Млату париться там еще, может, с годик.

– Я помню его, когда он и воды вскипятить не мог.

– Видели б сейчас – он и из-под крана кипятит, и «Острие стрелы», и содовую, и «Перрье», что угодно. Котельщик будь здоров.

– Так если позволите очевидный вопрос: если вы знаете, где сейчас работает Глен Муштард, чего не пойти туда и прям не поискать его – зачем посредника нанимать?

– Затем, что этого Волкманна день и ночь окружает типа как армия Арийского Братства, а если Глена в учет не брать, у меня с этими долбоебами-нациками никогда не было особо душевных отношений.

– А-а – стало быть, надо заслать туда какого-нибудь белого, чтобему башку проломили.

– Более-менее. Но я бы предпычел кого-нить поубедительней.

– Чего мне недостаетвозвы-шением, – в миллионный или около-того-нный раз за свою карьеру объяснил Док, – я компенсирую отно-шением.

– Ладно… эт запросто… я у дяди на поруках временами такое видал.

– А пока срок мотали – вы в банде какой-нибудь состояли?

– Черная партизанская семья.

– Дружина Джорджа Джексона. И вы говорите, с кем дела вели, с Арийским Братством?

– Мы поняли, что у нас во многом схожие мнения о правительстве США.

– М-м, такая расовая гармония, тут я врубаюсь.

Тарик смотрел на Дока с чудно́й напряженностью, глаза у него пожелтели и заострились.

– Что-то еще есть, – предположил Док.

– Моя прежняя банда, Артезийские Ка́лики. Когда я из Чино вышел, давай их разыскивать – и вижу, не только их никого нет, а и сама поляна пропала.

– Отпад. В каком смысле – пропала?

– Нет ее. Размололи в куски. Одни чайки кормятся. Думаю, глюки у меня, поездил по округе немного, возвращаюсь – все равно нету.

– Ага. – Док напечатал: «Не галлюцинирует».

– Никого и ничего. Город-призрак. Только щит здоровенный торчит: «Скоро на Этом Месте», – дома по дятловым ценам, торговый центр, еще какая-то срань. И угадайте, кто там строит.

– Опять Волкманн.

– Точно.

На стене у Дока висела карта местности.

– Покажите. – Район, в который ткнул Тарик, располагался вроде бы по прямой отсюда на восток, вдоль бульвара Артезия, и через полторы минуты чтения карты Док сообразил, что это, должно быть, и есть участок «Жилмассива „Вид на канал“». Он сделал вид, будто определяет национальность Тарика: – А вы, типа еще раз, кто – японец?

– Э-э, вы давно ли этим занимаетесь?

– Похоже, тут к Гардене ближе, а не к Комптону, только и всего.

– Вторая мировая, – ответил Тарик. – До войны крупная часть Южного Центра все еще была японскими кварталами. Тот народ отправили в лагеря, а мы заселились как новые япы.

– И теперь ваша очередь двигаться дальше.

– Скорее месть белого человека. Трассы возле аэропорта не хватило.

– Месть за?..

– Уоттс.

– Беспорядки.

– Кое-кто из нас говорит «восстание». Важняк – он просто выжидает.

Долгая печальная история лос-анжелесского землепользования, как никогда не уставала подчеркивать тетка Рит. Мексиканские семьи вышвырнули из оврага Чавес, чтобы выстроить стадион «Живчикам», из Банкер-Хилла вымели индейцев ради Центра музыки, район Тарика весь сгребли бульдозерами для «Вида на канал».

– Если я раздобуду вам однокрытника, он вам долг вернет?

– Не могу вам сказать, какой он.

– И не нужно.

– А, и вот еще – авансом я вам ничего дать не смогу.

– Это ништяк.

– Млат был прав – вы один такой ебанутый белый.

– Как поняли?

– Сосчитал.

## 2

Док поехал по трассе. На восточных полосах кишели автобусы-«фольксвагены» в дрожких огурцах, уличные полусферики в одной грунтовке, деревяшки из настоящей дирборнской сосны, «порши» с телезвездами за рулем, «кадиллаки» со стоматологами, что направляются на внебрачные свиданки, безоконные фургоны, в которых развертываются зловещие подростковые драмы, пикапы с матрасами, набитые сельской родней из Сан-Хоакина, – все они катили бок о бок в эти огромные застроенные поля без горизонтов, под линиями электропередачи, и все приемники лазерно нацелены на ту же парочку последних АМ-станций, под небом, что как разбавленное молоко, а белая бомбардировка солнца засмоглена до невнятного мазка вероятности, в чьем свете поневоле задашься вопросом, возможно ли когда-нибудь то, что можно считать психоделикой, или – облом! – все это время она происходила где-то на севере.

Начиная с Артезии, знаки повели Дока к «Жилмассиву „Вид на канал“, по замыслу Майкла Волкманна». Там попадались ожидаемые местные парочки, которым не терпелось взглянуть на следующий КуГоЗаЦ[3], как тетка Рит склонялась называть большинство своих знакомых типовых домов. То и дело по краям ветрового стекла Док засекал черных пешеходов, офигелых так же, как, должно быть, и Тарик: может, они искали свой прежний район, комнаты, где раньше день за днем жили, – неизменные, как оси пространства, но теперь их отобрали на беспорядок и разор.

Стройка тянулась в дымку, в мягкий аромат туманной составляющей смога и пустыни под мостовой – ближе к дороге образцовые прототипы, чуть в глубине законченные дома, а сразу за ними скелеты новых построек, уходят в еще не ставшие городом пустоши. Док миновал ворота и доехал до участка голого строительного ортштейна: дорожные указатели установили, но улицы еще не замостили. Оставил машину на будущем углу Кофмена и Броуда и вернулся пешком.

Отсюда открывались профильтрованные виды на чуть ли не совсем заброшенный рукав канала Домингеса для защиты от паводков – забытого и отрезанного милями свалок, перепрофилирования, отходов промышленных предприятий, что либо процвели, либо провалились, – и домики выглядели более-менее испански-колониально: с не-обязательно-несущими балкончиками и красными черепичными крышами, они по задумке должны были навевать мысли о более дорогостоящих городках вроде Сан-Клементе или Санта-Барбары, хотя пока вокруг, куда хватало глаз, не торчало ни одного тенистого дерева.

Поближе к будущим парадным воротам «Вида на канал» Док обнаружил кустарный торговый мини-центр, устроенный, по сути, для публики со стройки: винный магазин, бутербродную с обеденной стойкой, пивбар с бильярдным столом и массажный салон под названием «Планета цып», перед которым с военной аккуратностью выстроились в ряд ухоженные мотоциклы. Вероятнее всего, тут он и найдет отборных говнюков. Кроме того, если все они сейчас здесь, немала возможность, что и Мики с ними. Предположив далее, что хозяева этих мотоциклов расположились здесь с приятностью проводить время, а не засели всем полком в засаде, дабы надрать ему задницу, Док поглубже вздохнул, весь укутался белым светом и переступил порог.

– Здрасьте, я Нефрит? – Бодрая азиатка в бирюзовом чонсаме вручила ему ламинированное меню с перечнем услуг. – И обратите, пожалуйста, внимание на Блюдо Дня для Кискоедов – предложение действует до самого закрытия?

– М-м, да и $14,95 – совершенно ништяцкая цена, только мне вообще одного парня б найти, он у мистера Волкманна работает?

– Отпад. А киску ест?

– Видите ли, Нефрит, вам это лучше знать, а парня зовут Глен?

– Ох, ну еще бы, Глен к нам ходит, как они все. У вас мне сигаретки не найдется? – (Док вытряс ей «Холодок» без фильтра.) – У-у, как в крытке. Там-то киской не объешься, а?

– Мы с Гленом где-то в одно время в Чино были. Вы его сегодня видели?

– С минуту назад, пока все вдруг не слиняли. Тут что, какая-то дичь творится? Вы топтун?

– Сейчас поглядим. – Док обозрел свою обувь. – Не-а… не те ботинки.

– Я-то чего спросила – если вы топтун, вам полагается бесплатный анонс нашего Блюда Дня для Кискоедов?

– А если, скажем, лицензированный ЧС?[4] Это не…

– Эй, Бэмби! – Из-за бисерного полога, словно в тайм-ауте матча по пляжному волейболу, шагнула блондинка в бирюзово-оранжевом люминесцентном бикини.

– Ой-ёй, – произнес Док. – Куда нам…

– Не с тобой, Бонгомозглый, – пробормотала Бэмби; Нефрит уже потянулась к этому бикини.

– Ой, – сказал Док. – Э-э… понимаете, я-то решил, что это? где сказано «Блюдо Дня для Кискоедов»? а это значит, что…

В общем… ни та девушка, ни другая больше не обращали на него особого внимания, хотя из учтивости Док полагал, что еще какое-то время посмотреть стоит, пока они наконец не нырнули под стойку приемной, а он не отправился побродить в рассуждении осмотреться. В вестибюль откуда-то спереди сочились индиговый свет и частоты еще темнее – вместе с музыкой, отягощенной струнными: полпоколения назад она звучала с долгоиграющих пластинок, собранных, чтобы аккомпанировать ебле в холостяцких берлогах.

Вокруг никого не было. Такое чувство, что, может, кто и был, но пока Док тут не появился. Внутри к тому же все оказалось больше, чем снаружи. Имелись там апартаменты с черным светом, флуоресцентными рок-н-ролльными плакатами, зеркальными потолками и вибрирующими водяными постелями. Мигали стробоскопические огни, пирамидки благовоний курились лентами мускусного дыма, а косматые ковры из искусственной ангорской шерсти многообразных оттенков, включая бычью кровь и голубоватую зелень, не всегда ограниченные поверхностями пола, соблазнительно манили к себе.

Приближаясь к тылам заведения, Док начал различать снаружи многий ор и массивный рев «харли».

– О-ёй. Это еще что?

Но так и не выяснил. Может, из-за ввода экзотических сенсорных данных, но Док тут же ни с того ни с сего лишился чувств и утратил неведомую порцию дня. Возможно, по пути к полу ударился о некий обычный предмет, отчего, в конце концов придя в себя, обнаружил на голове болезненную шишку. Во всяком случае, гораздо быстрее, нежели персонал в «Медицинском центре» способен произнести «субдуральная гематома», Док врубился, что нехиповый музон безмолвствует, вокруг ни Нефрит, ни Бэмби, а сам он лежит на цементном полу в помещении, коего не узнал, хотя того же нельзя было сказать о физиономии, опознанной им ныне как лицо лейтенанта уголовной полиции Лягаша Бьёрнсена из Полицейского управления Лос-Анжелеса, злобно лучившееся в вышине, словно планета злосчастия в сегодняшнем гороскопе.


– Поздравляю, хипповская мразь, – приветствовал Дока Лягаш своим уж-очень-хорошо-знакомым голосом 30-го класса вязкости, – и добро пожаловать в мир неудобств. Да, на сей раз тебе все-таки удалось вляпаться в такое, что слишком реально и глубоко, и свою никчемную хипповскую жопу ты уже отсюда не выглючишь. – В руке он держал – и время от времени от него откусывал – свой фирменный замороженный банан в шоколаде.

– Здорово, Лягаш. На укус можно?

– Конечно можно – только придется подождать, мы ротвейлера в участке забыли.

– Спеху нет. А… а где мы в данный момент, еще раз?

– В «Жилмассиве „Вид на канал“», на будущем участке дома, где члены какой-нибудь физически крепкой семьи уже вскоре каждый вечер станут собираться и пялиться в ящик, пожирать питательную закусь, а после того, как детки угомонятся, может, даже пробовать какой-никакой воспроизводственный разогрев, – и мало будут они ценить тот факт, что некогда на этом самом месте в обдолбанном ступоре валялся печально известный правонарушитель, бессвязно лопотал что-то задержавшему его детективу убойного отдела, с тех пор достигшему чинов повыше.

Невдалеке по-прежнему просматривались парадные ворота. Сквозь путаницу каркасов на скобах в послеполуденном свете Док различал смутные дали улиц, полнившихся только что залитыми фундаментами, ожидавшими, когда на них сверху встанут дома, траншеями для канализации и линий электропитания, баррикадами из козел, на которых огни мигали даже днем, блоками для дождевых коллекторов, кучами засыпки, бульдозерами и канавокопателями.

– Не желаю казаться нетерпеливым, – продолжал лейтенант, – но как только тебя к нам потянет, мы б с таким наслаждением потрещали.

Вокруг шибались подхалимы в мундирах, восхищенно похмыкивали.

– Лягаш, я не знаю, что произошло. Последнее, помню, был вон в том массажном салоне? Азиатская цыпа, звать Нефрит? и ее белая подружайка Бэмби?

– Несомненно, мозг, маринованный парами каннабиса, выдает желаемое за действительное, – построил теорию детектив Бьёрнсен.

– Но я же типа ничего не делал? Что б там ни было?

– Еще бы.

Лягаш не сводил глаз, с приятным удивлением закусывая мороженым бананом, а Док меж тем принялся за утомительную задачу вернуть себе вертикальность, вслед за чем нужно было разобраться уже с деталями – как удержаться в этом положении, как перемещаться, тому подобное. Примерно тут-то он и заметил краем глаза бригаду судмедэксперта вокруг человечьего тела, лежавшего в потеках крови навзничь на каталке: вещь в себе, как нежареная праздничная индейка, – и лицо накрыто дешевым казенным одеялом легавого образца. Из карманов штанов у трупа все время что-то падало. Фараонам приходилось шарить в пыли, собирать. Док поймал себя на том, что у него едет крыша – в смысле желудка и прочего.

Лягаш Бьёрнсен осклабился:

– Да, я готов сострадать твоему гражданскому расстройству, хотя, будь ты поболе мужчиной и помене ссыкливым хипьем-уклонистом, кто знает, может, в ‘Наме и насмотрелся бы такого, чтоб разделить даже мою профессиональную скуку при виде очередного, как мы их называем, жмура и не стравить.

– Кто это? – Док кивнул на труп.

– Был, Спортелло. Здесь, на Земле, мы уточняем – «был». Знакомься, Глен Муштард, коего лишь несколько часов назад ты разыскивал по имени, свидетели в этом поклянутся. Забывчивым пыжикам надо бы поосторожней с теми, кого они выбирают, чтоб навязать свои шизанутые фантазии. Дальше больше – по первому впечатлению, ты предпочел потемнить личного телохранителя Мики Волкманна, а у него очень большие связи. Имя в колокольчик не звонит? или в твоем случае – в бубен не бьет? Ах, но вот и наш извозчик.

– Эй – а моя машина…

– Как и ее хозяин, прочно изъята.

– Довольно бесчеловечно, Лягаш, даже для тебя.

– Ладно-ладно, Спортелло, ты же знаешь, мы более чем рады тебя подбросить. Смотри, голову…

– Смотреть… И как мне ее смотреть, чувак?


В центр они не поехали – из соображений легавого протокола, навсегда оставшихся темными для Дока, его привезли только в Комптонский участок, где машина заехала на стоянку и помедлила у мятого «эль-камино» 68-го года. Лягаш вылез из черно-белой синеглазки, зашел за нее и открыл багажник.

– Давай-ка, Спортелло, – иди сюда, подсобнешь.

– Что это, прошу прощения, за, – поинтересовался Док, – хуйня?

– Колючка, – ответил Лягаш. – Катушка в 80 родов, четырехперая оцинкованная, надлежаще одобрена самим Глидденом. С той стороны подхватишь?

Дрянь эта весила фунтов сто. Легавый за рулем сидел и смотрел, как они вынимают катушку из багажника и перекладывают на грузовую платформу «эль-камино» – тачки Лягаша, как припомнил Док.

– Скот нарушает, Лягаш, там, где ты живешь?

– О, эту проволоку на заборы не натягивают, с ума сошел, ей семьдесят лет, в употреблении не была…

– Погоди. Ты никак… собираешь… колючую проволоку.

Ну да, как выясняется, – а также шпоры, сбрую, ковбойские сомбреро, салунную живопись, шерифские звезды, изложницы для пуль, всякую другую хренотень Дикого Запада.

– То есть еслиты не против, Спортелло.

– Эгей, полегче, Веселый Ранчер, я никакому коллекционеру колючки слова поперек не скажу, чего люди себе в пикапы складывают – их дело, нет.

– Я б надеялся, – фыркнул Лягаш. – Давай зайдем-ка, поглядим, есть ли открытая камера.

В истории отношений Дока с Лягашом, начавшейся с незначительных стычек из-за наркоты, задержаний-с-обыском по всей Сепульведе и повторных ремонтов входной двери, пару лет назад случилась эскалация в деле Обедвода – в те времена Док еще занимался подобным матримониальным убожеством. Супруг, налоговый бухгалтер, решивший, что качественную слежку можно себе оторвать за недорого, нанял Дока поглядывать за супругой. Через пару дней наблюдения за домом ее дружка Док решил залезть на крышу и через световой люк получше разглядеть, что творится в спальне, где вся деятельность оказалась довольно пресной – шашли еще возможно, а вот машлей недобор, – посему, чтобы скоротать время, Док запалил косяк, извлеченный из кармана в темноте, а тот оказался более снотворным, нежели Док рассчитывал. Совсем немного погодя он заснул, полускатился-полусоскользнул по весьма пологой черепичной крыше и остановился головой в водосточном желобе, где ему и удалось проспать все последовавшие события, включая приезд муженька, много криков и пальбу до того громкую, что соседям пришлось вызвать полицию. Явился Лягаш, случившийся в синеглазке неподалеку, и обнаружил супруга и молчела уже без признаков жизни, а супруга, привлекательно растрепанная, всхлипывала и пялилась на.22-й калибр у себя в руке так, будто видела его впервые в жизни. Док же на крыше преспокойно храпел дальше.

Ускоренная перемотка в Комптон, наши дни.

– Нас заботит, – старался объяснить Лягаш, – вот этот, как мы в Убойном любим его называть, «шаблон»? Вот уже известный нам второй раз, когда тебя обнаруживают спящим на месте серьезного преступления и ты при этом неспособен – осмелюсь ли предположить, «не желаешь»? – сообщить нам никаких подробностей.

– В волосах у меня куча листиков, веточек и прочей срани, – похоже, припомнил Док; Лягаш ободряюще кивнул. – И… там была пожарная машина с лестницей? должно быть, так я и слез с крыши? – Некоторое время они смотрели друг на друга.

– Я скорее имел в виду чуть раньше сегодня, – Лягаш с ноткой раздражения. – Жилмассив «Вид на канал», массажный салон «Планета цып», такое вот.

– Ох. Ну, чувак, я ж был без сознания.

– Да. Да, но до этого, когда у вас состоялась эта фатальная встреча с Гленом Муштардом… когда, по-твоему, это было точно, в порядке событий?

– Я же сказал – когда я его впервые увидел, он уже был мертвый.

– Тогда его коллеги. Со сколькими ты уже знаком?

– Обычно я не тусуюсь с такими ребятами, совершенно не та карта назначений – слишком много хмурого да белого.

– Плановые, вы такие исключительные. Ты бы мог сказать, чтооскорбился оттого, что Глен предпочитает барбитураты и амфетамины?

– Ага, как раз собирался настучать на него в Драпарный комитет по нормам и этике.

– Да, известно, что твоя ныне бывшая подруга Шаста Фей Хепчест – близкий друг Гленова работодателя Мики Волкманна. Как ты считаешь, Глен и Шаста были… ну, понимаешь… – Он сложил одну руку в вялый кулак, а средним пальцем другой поелозил в нем туда-сюда, Доку показалось, как-то слишком уж долго. – Каково было тебе от этого – у тебя по ней еще факел не погас, а она там в компании всей этой нацистской швали?

– Не останавливайся еще немного, Лягаш, у меня, по-моему, встает.

– Крутая макаронная мартышка, как всегда грит мой герой Жирдяй Джадсон.

– Вдруг ты забыл, лейтенант, но мы с тобой почти одно дело делаем, вот только у меня нет бесплатного билета на отстрел людей и так далее. Но сиди я на твоем месте, наверно, действовал бы так же, – может, дальше завел бы что-нибудь про мою маму. Или, видимо,твою, поскольку ты был бы мной… Это я верно усек?

Только к разгару часа пик Доку дали позвонить адвокату – Сончо Вьюноксу. Вообще-то, Сончо работал в Марине на фирму морских правоведов, которая называлась «Харди, Гридли и Четфилд», и резюме его лишь чуть-чуть не добивало до криминала. Познакомились они с Доком случайно как-то вечером в «Продовольственном гиганте» на Сепульведе. Сончо, тогда еще торчок-новичок, только-только узнал про отделение семян и стеблей и собирался затариться ситом для муки – и тут подсел на измену, что народ за кассой сразупоймет, зачем ему это сито, и вызовет полицию. Его скрутило параноидальным столбняком, и в этот миг Док, которого среди ночи пробило на шоколадный хавчик, вырулил из прохода с мусорной закусью и врезался своей тележкой в транспорт Сончо.

В столкновении рефлексы пробудились.

– Эй, ты не против, если я сито к тебе положу типа для маскировки?

– Чего ж нет, – ответил Док, – но если ты, чувак, параноить собираешься, как насчет всего этого шоколада?..

– Ой. Тогда… может, стоит положить еще немножко, знаешь, чего-нить невинного с виду…

Когда они добрались до кассы, им как-то удалось приобрести добрища на лишнюю сотню долларов, включая полдюжины обязательных коробок смеси для кексов, галлон гуакамоле и несколько гигантских мешков кукурузных чипсов, коробку газировки из бойзеновой ягоды, которую в магазине же и разливали, почти все, что располагалось в витрине мороженых десертов «Сэры Ли», лампочки и стиральный порошок для пущей достоверности в прямолинейном мире, а после, казалось, не одного часа в Отделе международных товаров к покупкам добавились разнообразные японские пикули в вакуумном целлофане, которые клево смотрелись. В какой-то момент посреди всего этого Сончо упомянул, что он юрист.

– Отпад. Мне всегда говорят, что мне нужен «специалист по уголовному праву», что, ничего личного, пойми меня верно, однако…

– На самом деле я спец по морправу.

Над этим Док задумался.

– То есть… морпех с юридической практикой? Не, погоди – ты адвокат, который защищает только морскую пехоту…

Пока разбирались, еще Док узнал, что Сончо только что выпустился с юрфака ЮК[5] и, подобно многим недавним выпускникам, кто не в силах отказаться от прежней общажной жизни, проживает ныне на пляже – не так уж и далеко от самого Дока.

– Может, карточку дашь? – сказал Док. – Нипочем не угадаешь. Дележка яхты, разливы нефти, что-нибудь.

Сончо никогда официально не получал предварительных гонораров, но после нескольких панических полуночных звонков от Дока в нем неожиданно проснулся талант общения с поручителями и участковыми конторскими крысами по всей Югляндии, и они оба однажды осознали: что называется, де-факто он стал адвокатом Дока.

Ныне Сончо снял трубку в некоторой ажитации:

– Док! У тебя ящик работает?

– У меня тут только три минуты на звонок, Сонч, меня забрали в Комптон, и это опять Лягаш.

– Ага, ну а я тут мультики зырю, а? и этот Доналд Утк тут такой прям крышу мне сносит? – У Сончо в жизни было не так уж много людей, с которыми можно поговорить, и Дока он всегда держал за легкую добычу.

– Сонч, ручка есть? Вот номер дела, записывай… – Док начал диктовать ему номер, очень медленно.

– Тут типа Доналд и Балбес, ага, и они на спасательном плоту в море дрейфуют? уже не первую неделю? и немного погодя начинаешь замечать, если Доналда близко показывают, да у него –щетина никак? типа на клюве прямо растет? Врубаешься, какой тут смысл?

– Если мне выпадет минутка об этом подумать, Сонч, но тут вот Лягаш как раз идет, и вид у него такой, поэтому ты мне номер прочитай, ладно, и…

– У нас всегда было представление о Доналде Утке, мы предполагаем, он в обычной жизни так и выглядит, а на самом деле емукаждый день ходить надо и клюв брить. Я так прикидываю, это все Дейзи. Понимаешь, а это значит, какие еще требования к личной гигиене эта утя ему выкатывает, ага?

Лягаш стоял и насвистывал какую-то кантри-песнюшку, пока Док, не весьма исполнившись надежд, не повесил трубку.

– Так, на чем мы остановились. – Лягаш сделал вид, что просматривает какие-то записи. – Пока подозреваемый – это ты – якобы кемарит днем, что так необходимо для хипповского стиля жизни, в непосредственной близости от жилмассива «Вид на канал» происходит некий инцидент. В ход идет огнестрельное оружие. Когда оседает пыль, мы обнаруживаем, что отдал богу душу некто Глен Муштард. Особо ПУЛА интересует то, что человек, которого этот Муштард вроде бы должен был охранять, Майкл З. Волкманн, исчез, тем самым предоставив местным правоохранительным органам менее суток, по истечении которых федеральные власти сочтут исчезновение похищением, влезут в это дело и все просрут. Быть может, Спортелло, тебе удастся все это предотвратить, если ты сообщишь фамилии остальных членов своего культа? Это нам в Убойном очень поможет, да и тебе полегче будет, когда время суда подойдет?

– Культа.

– «Л.-А. Времена» не раз называли меня «детективом эпохи возрождения», – скромно проговорил Лягаш, – а это означает, что я – разный, но вот дураком меня считать нельзя, и чисто изноблесс-оближ[6] я это допущение готов распространить и на тебя. Не бывает таких дураков, кто вообще пытался бы это провернуть в одиночку. Что, в свою очередь, подразумевает некий мэнсоноидный заговор, ты б не согласился?

И часа подобных терок не прошло, как, к удивлению Дока, у порога возник Сончо – и сразу же кинулся на Лягаша:

– Лейтенант, вы же отдаете себе отчет, что тут дела не пришьешь, поэтому предъявляйте-ка обвинение, да поскорей. Иначе…

– Сончо, – заорал Док, – варежку прикрой, а, не забывай, кто перед тобой, какой он бывает чувствительный… Лягаш, не обращай на него внимания, это он судебных драм насмотрелся…

– Вообще-то, – детектив Бьёрнсен, глядя недвижно и зловеще, что у него обычно выражало добродушие, – мы, вероятно,могли бы довести аж до суда, но с нашим везением девяносто девять процентов присяжных окажется хипьем, а еще всплывет какой-нибудь сочувствующий волосатым, а не ПОП[7], и все равно просрет дело.

– Ну еще бы – если только вы место слушания не смените, – вслух поразмыслил Сончо, – типа можно в Оранжевом округе…

– Сонч, еще раз – на кого из нас ты работаешь?

– Я б не стал называть это работой, Док, за работу клиенты мне платят.

– Мы держим его под стражей ради его же пользы, – пояснил Лягаш. – Он тесно связан с заметным убийством и возможным похищением, и кто может утверждать, что сам не окажется следующим? Может статься, тут действуют преступники, которымособенно нравится убивать хиппи, хотя, если у них в списке Спортелло, у меня может случиться конфликт интересов.

– Охх, Лягаш, ты ж не всерьез… Вдруг меня замочат? подумай, сколько времени и сил у тебя уйдет на поиски другого козла отпущения.

– Какие тут силы нужны? Вышел за дверь, сел в блондинку, квартал в любую сторону проехал – опомниться не успеешь, а воткнешься в огромное, блин,стадо вас, уродов волосатых, винти не хочу.

– Неловко мне как-то, – сказал Сончо. – Может, вы не в исповедальне поговорите?

Начались местные новости, и все вышли в инструктажную посмотреть. На экране возник жилмассив «Вид на канал» – унылая панорама торгового мини-центра, занятого таким количеством полицейских блондинок, что хватило б на бронетанковую дивизию, у всех зажжены мигалки, на бамперах сидят легавые, пьют кофе, а крупным планом – Лягаш Бьёрнсен, причесон полит «Аква-Нетом», чтоб не растрепали санта-аны, объясняет:

– …очевидно, группа гражданских лиц, устроивших какие-то учения боевых действий против партизан. Возможно, они предположили, что данный строительный участок, пока еще не открытый к заселению, достаточно безлюден, чтобы служить реалистическим полигоном для развертывания, надо полагать, всего лишь безобидного патриотического сценария.

Хорошенькая американская японка с микрофоном повернулась к камере лицом и продолжала:

– Тем не менее по трагической случайности в этих военных играх почему-то использовались боевые патроны, и сегодня вечером один бывший заключенный лежит убитый, а известный строительный магнат Майкл Волкманн таинственно исчез. Полиция задержала некоторое количество подозреваемых для дознания.

Рекламная пауза.

– Минуточку, – произнес детектив Бьёрнсен как бы самому себе. – У меня только что возникла мысль. Спортелло, полагаю, я тебя все-таки пну.

Док поежился, но тут вспомнил, что на полицейском жаргоне это значит «освобождение». И Лягаш рассуждает так: если он выпустит Дока, это может привлечь внимание настоящих злоумышленников. Больше того, у него тогда будет повод приставить к Доку хвоста – вдруг Док ему всего не рассказал.

– Поехали, Спортелло, прокатимся.

– Я тут еще немного телик посмотрю, – сказал Сончо. – Док, не забудь, ты мне теперь должен типа за пятнадцать минут.

– Спасибо, Сонч. Запиши мне на счет.

Лягаш взял со стоянки полуочевидный «плимут» с маленькими значками исключения на номере, и они понеслись сквозь остатки часа пик к Холливудской трассе, а далее через перевал Кауэнга в Долину.

– Это что? – через некоторое время поинтересовался Док.

– Из любезности я везу тебя на арестплощадку за твоей машиной. Мы всю ее обшарили лучшими инструментами, что ни на есть у судебной экспертизы, и, если не считать пыли каннабиса, которой хватило бы удалбываться год средней семье из четырех человек, ты чист. Ни крови, ни полезных для нас вмятин. Поздравляю.

Док придерживался общей политики почти все спускать на ништяцких тормозах, но если речь заходила о его тачке, срабатывали калифорнийские рефлексы.

– Сюда поздравь, Лягаш.

– Я тебя огорчил.

– Никто мою машину не зоветубийцей, чувак?

– Извини, она у тебя как бы… кто, пацифист-вегетарианец? Если ей о стекло жучки насмерть бьются, ей… ей стыдно? Слушай, мы нашли ее чуть ли не на самом трупе Муштарда, на холостом ходу – и постарались не приходить ни к каким поспешным выводам. Может, она хотела жертве искусственное дыхание изо рта в рот сделать.

– Я думал, его застрелили.

– Как угодно, радуйся, что твоя машина ни при чем, бензидин не врет.

– Ага, ну да… все равно меня потряхивает, а тебя нет?

– От того, в котором есть «р», – нет… – Лягаш велся на это всякий раз. – …ой, тут через несколько съездов Канога-Парк будет, дай-ка я тебе покажу кое-что быстренько.

Съехав с трассы, Лягаш, не сигналя, развернулся кругом, снова заехал под трассу и двинул в горы, а в конце концов остановился в уединенной точке, которая огромными буквами гласила «Застрелен При Попытке К Бегству». Док было занервничал, но у Лягаша на уме, похоже, было другое – вербовка.

– Никто не может предсказывать на год-два вперед, но вот сейчас у Никсона есть комбинация к сейфу, и он швыряет горстями зеленые всему, что хоть отдаленно напоминает местные правоохранительные органы. Федеральное финансирование зашкаливает за все цифры, что себе только можно представить, а для большинства хипья это немногим дальше количества унций в килограмме.

– Тридцать пять… дробь… сколько-то, это все знают – Постой. Лягаш, ты – ты в смысле «Мод-взвода», что ли? стучать на всех знакомых – мы с тобой сколько уже друг друга знаем, и ты до сих пор меня не раскусил?

– Ты удивишься, сколько народу из вашего хипья считает полезными наши выплаты Особым Сотрудникам. Особенно ближе к концу месяца.

Док рассмотрел Лягаша пристальней. С-понтом-джайвовые бакенбарды, дурацкие усики, стрижка от цирюльного колледжа где-нибудь на пустынном бульваре вдали от любых текущих определений хиповости. Будто в массовке какой-нибудь серии «Адама-12» – сериала, в котором Лягаш на самом деле раз-другой левачил. Теоретически Док знал, что, если сразу и не поймешь, правда, зачем, ему взбредет в голову увидеть какого-то другого Лягаша, за кадром, не на службе – даже с детьми и женатого, поди пойми, – придется смотреть сквозь, мимо всех этих унылых подробностей.

– Лягаш, а ты женат?

– Прости, ты не мой тип. – Он поднял левую руку и показал кольцо. – Знаешь, что это, или на Планете Хиппи такие не водятся?

– И-и типа дети есть?

– Надеюсь, это не завуалированная хипповская угроза.

– Дело только… ни фига себе, Лягаш! вотстранность-то, у нас у обоих тут есть таинственная сила испортить друг другу настроение на весь день, а мы ничегошеньки друг о друге не знаем?

– Очень глубоко ты это заметил, Спортелло. Наверняка бесцельная торчковая бредятина, а вот поди ж ты, да – ты только что определил самую суть охраны правопорядка! Отличный результат! Я всегда подозревал за тобой большие возможности. Ну так! как насчет?

# Примечания

1

Полицейское управление Лос-Анджелеса. –Здесь и далее примеч. перев.

2

Гильдия киноактеров.

3

Зд.: кусок говна с завышенной ценой.

4

Частный сыщик.

5

Университет Южной Калифорнии.

6

Положение обязывает(искаж. фр.).

7

Помощник окружного прокурора.