Генрих Аванесов
По обе стороны горизонта

Предисловие автора

Однажды, глубокой осенью, вырвавшись из нескончаемого круговорота повседневных дел, я отправился отдохнуть на Кипр. Погода там была уже прохладная, но солнечная, и я коротал дни на пляже, глотая одну за другой взятые с собой книги. Вскоре я ощутил благотворное воздействие мировой литературы на свою нервную систему, вместе с которым ко мне вдруг явилась совершенно неожиданная мысль: почему бы не попробовать самому что-нибудь написать? Мысль оказалась столь острой, заманчивой и в данных обстоятельствах осуществимой, что я немедленно принялся за ее исполнение.

Добыть перо и бумагу оказалось делом нескольких минут, а писать оказалось очень легко. Ручка вцепилась в бумагу. Сюжет разворачивался сам собой, и я едва успевал прочитывать написанное, удивляясь самостоятельности своих героев. Лишь изредка прерываясь на еду и сон, я за несколько дней исписал мелким почерком около сотни страниц. Загорелым и окрыленным я вернулся домой, где был весьма холодно встречен своими домочадцами. Жена отнеслась к моему новому хобби, как если бы я ввел в дом любовницу. Дочь, прочитав пару страниц, сказала, что она воспитана на высокой классической литературе и не может тратить свое драгоценное время на непрофессионала. Терпимее всех оказался сын. Он прочел одну из первых версий романа, сделал массу ценных и бесценных замечаний, заметив при этом, что, будь у меня более простые человеческие слабости, ему было бы легче их простить.

Меня поддержали друзья, которым я показал набросок своего творения. Будучи, как и я, людьми науки, они были снисходительны в оценке художественной стороны произведения, но с интересом и энтузиазмом отнеслись к формирующимся в нем идеям. Они подвигли меня продолжить работу над романом, охарактеризовав его жанр как антинаучную фантастику с элементами наивной социальной утопии.

Закончить работу над романом оказалось много трудней, чем начать. После бесчисленных переделок и доработок в нем каждый раз обнаруживались новые досадные огрехи. Работа над ними приобретала нескончаемый характер. Надо было ставить точку, что я и сделал, решив в будущем никогда не давать сюжету рождаться на кончике пера. Наступит ли когда-нибудь это будущее, не знаю. Могу лишь заверить, что роман далеко не исчерпал фантазию автора.

Несколько слов по существу. Все, что здесь написано, есть вымысел. Все совпадения с реальной жизнью случайны. Упоминающиеся в тексте известные ученые и политики никогда не участвовали в приключениях героев романа. Не было в реальной жизни в Советском Союзе министра теневой экономики. Никто не покушался на жизнь первого Президента России Б. Н. Ельцина во время его поездки в Беловежскую Пущу, и Президент Франции Франсуа Миттеран не предупреждал его о грозящей опасности. Не было всего этого, как и вряд ли когда-нибудь наступит кризис всего человечества из-за слишком высокой производительности труда. Точно так же реальные достижения науки не обещают появления описанных в книге технологий. Нельзя заставить ценные породы рыб непрерывно производить икру. Нельзя встроить в голову человека компас. Не существует и вряд ли когда-нибудь появится подобная Интернету сеть, построенная на телепатии. Нет и не может быть людей, обладающих наследственной памятью, простирающейся на сотни поколений. Тем более нельзя с помощью этих несуществующих инструментов изучать историю. Нельзя производить зерно и мясо, в том числе мраморное, с помощью электричества из воздуха и минералов. Нельзя вырастить дом ни из зернышка, ни из саженца. Неизвестно, наступит ли время, когда скальпель хирурга уступит место электронному стимулятору регенерации органов – эликсиру жизни.

Ничего из всего перечисленного сделать нельзя, хотя иногда очень хочется, чтобы подобное стало возможным. Впрочем, в романе есть вещи, которые лучше бы никогда не стали действительностью.

И, пожалуй, самое главное. Боги не могли быть простыми смертными, как это следует из текста.

Бесспорно лишь одно, будущее очень зависимо от прошлого. Любое действие или бездействие в прошлом может самым непредсказуемым образом отобразиться в будущем. И еще, прошлое, наше прошлое, в том или ином виде может повториться в будущем. Здесь, на Земле или где-нибудь в другом месте.

Следует иметь в виду, что все изложенные в романе мысли принадлежат исключительно его героям. Автор здесь ни при чем или почти ни при чем. Да, он породил своих героев, но дальше, вырастая, они действовали сами, без его участия, как дети, становясь взрослыми, выходят из-под влияния родителей. Автору оставалось лишь отразить на бумаге их мысли, действия и поступки. Сделать это, конечно, мог только он, поскольку вымышленные герои навсегда остаются бесплотными.

Успеха, Читатель!

Пролог
Москва, декабрь 1921 года

Снегопад, накрывший город после полудня, к вечеру усилился.

Холодный северный ветер помогал ему, основательно заметая и так давно не чищенные улицы и переулки голодного, скованного смертным страхом города. Москвичи, те, что не покинули город, сидели по домам, стараясь сохранить остатки тепла и еды и набраться сил, чтобы завтра все же выйти на улицу, кто на работу, а кто за дровами или продуктами. И все же город жил. К концу четвертого года революции он научился выживать в невыносимых условиях. Коренные москвичи уже начали забывать Москву прошлую, хлебосольную и богомольную, а пополнившие город приезжие ее такой и не знали. Для многих из них жалкие комнатушки в нарождающихся коммуналках оказались много лучше всего того, что они видели в своей прошлой жизни. Им город давал неизведанное ранее чувство комфорта и ощущение благополучия.

Одним из таких новоявленных москвичей и был Петруха Марфин. Он только что вышел из дома в Костянском переулке, куда был определен на постой, и направился на службу к Лубянской площади. Недолгий этот путь он проделывал всякий раз, проходя мимо филипповской булочной, что на Сретенке, чтобы вдохнуть сытный запах свежеиспеченного хлеба, разносившийся по всей округе из расположенной рядом пекарни. Нет, Петруха не был голоден. Перед выходом из дома он хватил добрый стакан самогона и закусил хорошим ломтем черного хлеба с луком и пайковой селедкой. Так что согретый изнутри и одетый в добротную кожанку, меховой картуз, хорошей кожи сапоги, он не чувствовал и холода. Все это давало Петрухе чувство глубокого и полного удовольствия и гордости за себя. И то правда, было ему, чем гордиться. В свои двадцать три года он был уже старым солдатом. Уйдя на фронт в 1916 году, он успел повоевать с немцами. Потом его носило по фронтам гражданской войны, а теперь вот к Москве прибился. Случай помог. Повезло. Тогда, чуть больше года назад, его рота отбила у белых обоз с оружием и продовольствием. В одной из телег обнаружилась бочка со спиртом. Что тут началось! Перепились все, кроме Петрухи. Вышло это случайно. Петруха на тот день был в самоволке. Ночевал в соседней деревне у доброй вдовушки, а когда вернулся, то бочка была уже пуста, а хутор, где ночевала пьяная рота, окружил взвод чекистов. Хорошо, Петруха шел к расположению своей роты, не таясь, в голос распевая что-то веселое. Повязали его, конечно, но вскоре освободили, а, узнав, что грамотный, предложили идти к ним служить. Роту же почти всю покосили из пулеметов.

Так вот и стал Петруха чекистом. Работа, правда, досталась ему тяжелая, но очень революции нужная. Определили его в расстрельный взвод. Контриков к стенке ставить. Как говорил важный чекистский начальник, товарищ Вальтер, чем больше мы этой мрази, разных там саботажников, бандитов, беляков и попов в землю положим, тем скорее наступит светлое будущее. Насчет попов, правда, Петруха сильно сомневался, но вот в светлое будущее попасть хотелось поскорее. Уж больно красивым и теплым оно ему рисовалось. Сидит он, Петруха, за крепким дубовым столом в справной избе, обязательно с крашеными деревянными полами, чтобы босыми ногами ходить было приятно, в чистой белой рубахе. На столе каравай белый и крынка молока. На окнах занавески. Солнышко светит. Благодать.

Однако дальше додумать мысли о светлом будущем Петрухе никогда не удавалось. Вот и сейчас, когда уже подошел он к филипповской булочной и почуял аромат свежего хлеба, к которому примешивался запах конского навоза, идущий от коновязи, где обычно разгружались сани с мукой, что-то насторожило его. Рука сама потянулась к маузеру, но тревога оказалась ложной. Под коновязью, где всегда было много соломы, что-то шевелилось. «Собака, что ли», – подумал Петруха, но, подойдя ближе, прямо обомлел. В солому пытались зарыться два мальчугана лет по пять, не больше. Как они оказались здесь, чья злая рука выгнала детей на мороз, на верную гибель, разбираться было некогда. Спешил Петруха на службу, но и бросить здесь детишек не мог. Огляделся по сторонам – пусто и на улице, и в переулке. Даже окон светящихся поблизости нет. Стучать в двери – бесполезно. Никто не откроет, не приютит детишек. Что было делать? Подхватил Петруха ребят в охапку и побежал с ними к себе на службу.

Минут через пять Петруха со своей ношей уже был в караулке. Там было тепло и светло. Народ в караулке был простой – солдаты революции. Детишек приняли без сюсюканья, по-деловому. Освободили топчан, накрыли шинелями, чаю вскипятили. Кое-что из еды нашлось. Оставалось придумать только, что делать дальше с найденышами. Отогрелись они довольно скоро и теперь смирно сидели, прижавшись друг к другу, озираясь по сторонам и вздрагивая при каждом резком звуке или движении. Теперь было видно, что они разного возраста. Старший, ширококостный, крупный, с простым русским лицом, назвался Федей. Ни на какие другие вопросы он не отвечал. Младший, Коля, выглядел более утонченно. В его лице было что-то восточное. Он охотно говорил о себе, но понять что-либо из его рассказов было невозможно.

Пришел товарищ Вальтер. Обычно он выводил расстрельные команды на работу. Увидев детей, он сразу понял, в чем дело. Подсел к ним, попытался сам расспросить их, но безуспешно, и ушел поговорить с более высоким начальством о том, куда девать детей. Вскоре он вернулся и сказал, что денек-другой им придется пожить здесь, а потом старшего отвезут в детский дом, а младшего отправят в только что открывшуюся специальную школу ВЧК, где будут учиться дети, родители которых погибли, защищая революцию. Молодая советская республика начинала растить своих янычар – людей без прошлого, которым она заменила собой и отца, и мать. Ей они должны были отплатить в будущем бесконечной преданностью.

Следы Петрухи Марфина на этом теряются. Разное говорили о нем. То ли погиб где-то под Москвой при разгроме очередной банды, то ли был отправлен в Среднюю Азию на борьбу с басмачами, а там и сгинул бесследно. Кто знает? Тем более неизвестно, что сталось с остальными участниками этих событий. Во всяком случае, никому из них не пришло в голову, что под крышей душного караульного помещения на короткое время пересеклись судьбы потомков двух старейших российских фамилий, случайно уцелевших в кипящем котле революции.

Дети же прожили в караулке почти месяц. К ним привыкли, да и они освоились здесь. Так что, когда, наконец, настал час расставания, не обошлось без слез. Взрослые дяди развезли их в разные места, куда указала Партия. Им предстоит стать героями невидимого фронта, патриотами, действующими в интересах своей страны, находящимися почти всегда по разные стороны баррикад. С ними мы еще встретимся, и не раз, в далеком на сегодняшний день будущем.

Книга I. Превратности судьбы

Серега

Утро было холодным, дождливым и серым, каким ему и полагается быть поздней осенью в Москве. Подстать погоде было и настроение, с которым я шел в школу. К третьему классу у меня сложилось стойкое отношение к школе как к неизбежному злу. Взрослые должны работать, а дети – учиться. Хочешь не хочешь – это обязанность, повинность, которую должны нести все и независимо ни от чего. За живыми примерами далеко ходить было не надо. К восьми часам утра наша пятикомнатная коммунальная квартира пустела. В квартире оставалась только одна старенькая бабушка. Ей уже не надо было ни работать, ни учиться.

Добраться до школы ученику младших классов было не так легко, как это может кому-то показаться. Мой путь пролегал через цепочку проходных дворов, которых в послевоенной Москве было предостаточно. За фасадами больших домов, обращенных к улицам и переулкам, прятались маленькие домики и домишки, зачастую с палисадниками и огородиками, дощатыми туалетами, жестяными умывальниками и собачьими будками. Сохранившиеся с незапамятных времен или построенные совсем недавно из чего попало, они были еще более населены, чем наши коммуналки. В них ютилось огромное число москвичей, среди которых, естественно, были и дети, с которыми у нас – детей из больших домов – шла постоянная, необъявленная, но от этого не менее свирепая война. Преимущества в ней были явно не на нашей стороне. Детей в домишках почему-то было больше, чем нас, да и организованы они были лучше, чем мы. Наверное, дело было в том, что мы все же жили менее скученно и оттого были более разобщены. Нас не хватало на то, чтобы идти в школу большой компанией. Вот нас и поколачивали поодиночке. Конечно, до школы можно было добраться другим путем – по улицам и переулкам, где было много спешащих на работу взрослых, и где нам ничто не угрожало, но такой способ решения проблемы всеми нами презирался, считался недостойным. Каждое утро, добравшись, в конце концов, до школы, мы наперебой рассказывали друг другу о своих приключениях по дороге, и это полностью оправдывало риск.

Так вот, утро для наших врагов было временем охоты, а ее предметом были мы, бегущие в школу и несущие с собой нехитрый завтрак, а иногда и мелкие деньги. Охотились они на нас, скорее всего, не от хорошей жизни. Многие из них, как, впрочем, и из нас, остались после войны без отцов. Матери с утра до вечера где-то работали, стараясь прокормить себя и детей, а дети сбивались в стайки и сами начинали искать себе дополнительный паек. Верховодили в этих стайках переростки – ребята, которым война не дала возможности начать учиться вовремя. Отстав от своих сверстников на несколько лет, они выделялись в классах ростом и силой. Им было неуютно садиться за парту рядом с малышней, и они отчаянно прогуливали уроки, поколачивали одноклассников, составляя при этом специфическую школьную элиту. Все это я, конечно, узнал и понял гораздо позже, а в то утро я просто шел в школу, хорошо зная, что меня может ждать по дороге.

Успешно прошмыгнув через первый проходной двор, я вошел во второй. Посреди немощеного двора красовалась огромная лужа. Преодолеть ее, не замочив ног, можно было, только перескакивая с камушка на камушек, уложенных в лужу чьей-то заботливой рукой. Сколько я помнил этот двор, камушки всегда были на своем месте. Я привычно побежал по ним, но когда достиг середины лужи, справа что-то блеснуло. Это что-то было ярким, желтоватым и очень красивым. В голове сразу отозвалось – Лунный камень! Тогда я еще не читал Конан-Дойля, но отец недавно очень образно рассказывал мне о нем и связанных с ним приключениях. Невозможно было не отреагировать на этот загадочный желтоватый блеск. Найти Лунный камень не где-нибудь в далекой Индии, а здесь, в Москве, в нашем проходном дворе – вот здорово! Я живо представил себе, как держу на ладони холодный светящийся камень и бегу с ним домой, чтобы показать его маме! Я присел на корточки и взглянул на находку вблизи. Из воды торчала смятая, не успевшая проржаветь консервная банка. Чуда не произошло. Произошло совсем другое. Когда я, справившись с приливом фантазии, поднял глаза, то увидел, что теоретическая угроза нападения превратилась в реальную. Впереди, шагах в ста замаячила фигура верзилы – Вовки Жигайло – переростка из параллельного класса. Он стоял и спокойно ждал меня – свою жертву. Он знал, что я не побегу назад. Этому, пожалуй, самому правильному в данной ситуации решению мешал мальчишеский кодекс чести: нельзя избегать драки. Это хорошо знал и я. Более того, я знал, что напротив него за углом дома есть кто-то еще, кому отведена роль загонщика. Его задача заключалась в том, чтобы, когда я попытаюсь прорваться через засаду, выскочить из укрытия и сбить меня с ног, а дальше – все просто: Вовка вывернет мои карманы, вытряхнет из них деньги, заберет завтрак, треснет несколько раз куда-нибудь за то, что не сам отдал, а ему пришлось повозиться, и отпустит, пообещав, что в следующий раз не так накостыляет, если я еще раз осмелюсь проявить неповиновение. Понимая безвыходность своего положения, я сделал вид, что продолжаю рассматривать свою находку, медленно перешел через лужу и, не глядя на Вовку, бросился на прорыв. Мой замысел почти удался. Загонщик замешкался с выходом, но все же успел подсечь меня. Я полетел в грязь, но сдаваться не собирался. Перевернувшись на спину, я дал возможность загонщику броситься на меня сверху. Он уже падал на меня, когда я с огромным удовольствием и изо всех сил ударил его обеими ногами в живот. Он явно не ожидал от меня такого отпора. Я видел его искаженное болью и страхом лицо, но праздновать победу мне пришлось недолго. Вовка собственной персоной несся ко мне, как разъяренный бык к тореадору. Придется принять порку, теперь хоть есть за что. Но порка к моему удивлению не состоялась. Рядом с Вовкой неожиданно нарисовался еще кто-то, более сильный. Он заломил Вовке одну руку за спину, заставив его согнуться пополам. В этой, не слишком удобной позе ему пришлось наблюдать, как его законная добыча поднимается с земли и пытается привести себя в порядок. Я не слышал, что сказал Вовке мой неожиданный спаситель, но тот, понуро огрызаясь, направился в сторону своей хибары, а за ним, держась за живот и тихо подвывая, побежал его подручный. Мой спаситель молча смотрел, как я подбираю кепку и отряхиваюсь, потом так же молча пошел в сторону школы. Я пошел рядом, все еще переживая случившееся. Кодекс чести не позволял искать защиты у взрослых, но разрешал принимать покровительство, например, от старшего брата. Все малыши мечтали иметь старшего брата – большого и сильного. Это была и моя мечта. Снова сбиваясь на фантазию, я живо представил себе, что это и есть мой старший брат, о котором я ничего не знал. Мои родители зачем-то скрыли от меня факт его существования. Мысль была столь абсурдной, что улетучилась сама, без моей помощи.

Я не сказал своему избавителю никаких слов благодарности, но это, видимо, и не требовалось. Мы вошли в школу и разошлись по своим классам: я – в 3-а, он – в 5–б. Разница в возрасте на этом жизненном этапе исключала возможность нашей дружбы, но беспроволочный телеграф сделал свое дело. Всю оставшуюся часть осени и зиму меня никто не трогал, опасаясь моего покровителя. Опасения имели под собой почву. Серега – так он представился мне в день знакомства – занимался борьбой, имел к этому делу природные данные и склонность. Соответствующими были и успехи – у него уже был второй юношеский разряд, и он должен был уже вот-вот получить первый. Спокойный и уравновешенный Серега со стороны казался медлительным. Тем более неожиданной, видимо, и для его соперников по ковру, была Серегина острая, без всякой задержки реакция, причем, во всех областях: мыслях, чувствах, действиях. В нем присутствовало чрезвычайно редкое для человека сочетание ума и силы. Мы иногда встречались с Серегой в школьных коридорах или на улице, благо наши дома были рядом, и обменивались короткими репликами. Серега говорил о своих успехах в спорте, а я о фотографии, которая в это время становилась моим увлечением. В конце концов, именно эти увлечения нас и сблизили. Я записался в секцию борьбы и стал три раза в неделю ходить на занятия, а Серега первые уроки фотографии получил от меня.

Надо сказать, что к третьему классу я уже многое знал и умел для своего возраста. Несмотря на тяготы военного и послевоенного времени, родители сделали меня домашним ребенком. В этом были свои плюсы и минусы. Мне не разрешалось гулять одному во дворе, и законы детского сообщества пришлось познавать буквально на своей шкуре, только поступив в школу. Я рано научился читать и писать. Очень хорошо помню первую книгу, которую прочел самостоятельно – Робинзон Крузо. Книга была очень старая, с пожелтевшими страницами и выцветшими рисунками. К тому же она еще была кем-то вырвана из переплета. Страницы в ней были перепутаны, а некоторых не было вовсе. Начав ее читать, я не мог остановиться. Уставая сидеть, я продолжал читать стоя, потом ложился с книгой в руках. Мама говорила, что я не выпустил книгу из рук, пока не дочитал до конца. Было мне тогда чуть больше шести.

В дошкольные годы я много времени проводил дома один или почти один. Когда родители уходили на работу, я и еще один-два соседских мальчишки оставались на попечении соседской бабульки из нашей квартиры или израненного на фронте бывшего электромонтера из соседней. Бабулька целый день спала у себя в комнате с открытой дверью и требовала от нас тишины. Выполнить такое нам удавалось, но на очень короткое время. Устав терпеть шум беготни и крики, она вставала с постели и разгоняла нас по комнатам. На какое-то время в квартире устанавливалась тишина. Потом мы постепенно снова вылезали из своих углов, сходились вместе, и все повторялось сначала. В обед нам наливалось по тарелке супа и выдавалось по кусочку хлеба.

В те дни, когда мы оставались на попечении монтера, было голодновато. Он нас ничем не кормил, но зато усердно учил основам электротехники. У него было несколько ящиков старых, поломанных выключателей, розеток, звонков и другого электрического хлама. Под его руководством мы сначала разбирали с десяток одинаковых приборов, не подлежащие восстановлению детали отбраковывались, а из оставшихся собиралось несколько исправных. Он с нашей посильной помощью собирал на какой-нибудь дощечке целые электрические схемы, подключал к ним батарейку, и мы с удовольствием щелкали выключателями и нажимали на кнопки, при этом зажигались лампочки, звенели звонки, а иногда, и это было просто чудесно, начинал крутиться маленький электромотор.

Наверное, наш сосед был прирожденным педагогом, а я хорошим учеником. Очень скоро я начал самостоятельно ремонтировать нехитрые электроприборы, которые были в нашей квартире, не забывая о технике безопасности, ее он тоже усердно и успешно нам преподавал. Когда в квартире гас свет, то звали меня. Я знал, где находятся пробки и как сделать жучка. При этом взрослые светили мне фонариком или огарком свечи, что мне казалось вполне естественным.

Чтобы сделать мое пребывание дома более привлекательным, отец покупал мне разные инструменты, которыми я с удовольствием учился пользоваться. Например, лобзик я не выпускал из рук несколько лет, делая полочки и шкатулки. Я сам сделал себе электровыжигатель и стал украшать свои изделия не только резьбой, но и рисунком. Позже мне захотелось заняться фотографией, и отец, всегда поддерживавший мои увлечения, купил мне старенький фотоаппарат «Любитель» и толстый справочник по фотографии. Я мучительно долго изучал эту книгу, пытаясь из обилия приведенных в ней сведений выделить главное для меня: как же все-таки сделать фотографию? Помочь было некому, отец не имел никаких представлений об этом. В конце концов, мне удалось что-то понять, и со временем фотография стала еще одним моим увлечением.

Но у домашнего воспитания была и своя обратная сторона, которая проявила себя, когда я пошел в школу. Умея читать, писать и считать, я не знал правил простейших детских игр, не умел драться и вообще не понимал, зачем сюда пришел, если все, чему здесь учат, мне и так давно известно. Первый класс воспринимался как непрерывный кошмар. Во втором классе я категорически отказался от того, чтобы меня провожали в школу. Но только к третьему классу я стал равным среди равных.

Серега тоже был домашним ребенком, но его родители своевременно позаботились о том, чтобы он умел вести себя в детском коллективе. Скорее всего, это была даже не их заслуга, а бабушки – она до войны много лет работала преподавателем в средней школе и хорошо знала детскую психологию. У Сереги тоже было множество увлечений, но совсем иного рода, чем мои. Он все время что-то выращивал. У него на подоконнике вечно стояли цветочные горшки и миски, в которых росли какие-то растения. Он их поливал, подкармливал, подрезал, делал с ними еще что-то, и они отвечали на его заботу бурным ростом или цветением. Кроме того, он постоянно возился с рыбками в аквариуме и птицами в клетке. И там и там то и дело появлялось потомство, и Сереге приходилось его пристраивать у друзей и знакомых, что было очень и очень непросто. Был у него еще и хомячок в клетке, которого он постоянно охранял от очевидных поползновений кошки.

В отличие от меня, Серега жил вместе с родителями и бабушкой в отдельной двухкомнатной квартире с кухней, ванной и телефоном, что было по тем временам неимоверной роскошью. В своем окружении я не знал никого, кто бы еще жил в таких условиях. Отец Сереги был главным инженером какого-то оборонного предприятия. По утрам за ним приезжала машина, что тоже было для всех нас чем-то очень необычным. Изредка Серега приглашал к себе, и меня всегда поражал уют, царивший в этой квартире, так непохожей на нашу коммуналку. Когда мы вместе с Серегой впервые пришли к нему, нас встретила его бабушка. Она сразу заставила нас обоих вымыть руки и стала накрывать на стол. Сладкий горячий чай и теплые булочки были очень вкусными. Пока мы увлеченно поглощали все это, бабушка успела очень подробно расспросить меня о родителях, о моих увлечениях и о том, как я учусь в школе. Очевидно оставшись довольной ответами, она при каждой последующей встрече справлялась обо всем этом снова и, прощаясь, передавала привет моим родителям. Несколько позже я познакомился и с мамой Сереги – Анной Васильевной. Она тоже всегда была очень приветливой, а все наши дела вызывали у нее живейший интерес.

Серега очень быстро увлекся фотографией, начав ее изучение с достигнутого мной уровня. Уровень этот не был высок, но был достигнут немалым трудом. В то время не было пунктов, куда можно было отнести отснятую фотопленку, а потом получить готовые фотографии. Все надо было делать самому: составлять растворы, проявлять пленку, печатать. Для всего этого надо было иметь кое-какое оборудование. Первую отснятую мной пленку отец все же дал кому-то проявить. Он же купил мне пачку фотобумаги. Я открыл запечатанную в черный конверт пачку, вытащил из нее листы бумаги. Плотные белые листы начали медленно желтеть. Я взял проявленную фотопленку, лист бумаги и полез в шкаф, зная, что печатают снимки почему-то в темноте, и начал прикладывать бумагу к пленке. Естественно, ничего не получилось. Бумага была безнадежно испорчена. Отец расстроился моей неудачей, наверное, еще больше, чем я. Спустя несколько дней, он принес мне тоненькую брошюру – «Пособие по практической фотографии», и сразу все стало ясно и понятно. Очевидно, та же информация содержалась и в толстом справочнике, но эта книга была еще слишком сложна для меня.

Освоив простейшие фотопроцессы, я начал снимать все подряд, занимая нашу коммунальную ванную на несколько часов в день, что не вызвало сильных скандалов в квартире только потому, что делал я это днем, когда практически все ее обитатели были на работе. Несмотря на большие затрачиваемые усилия, результаты моей фотодеятельности были более чем скромными. Снимки получались невыразительные, бледные, все в пятнах и разводах. Вот на этом этапе ко мне и присоединился Серега. Переняв у меня основы фотографической премудрости, он резко повысил качество снимков. В отличие от меня, Серега тщательно взвешивал химические реактивы, отстаивал воду, фильтровал растворы, доводил их до нужной температуры, то есть делал все так, как это надо делать на самом деле. С удовольствием оставив на него всю эту химию, я занялся изготовлением сначала маленького станка для контактной печати, а затем и фотоувеличителя.

Совместное увлечение фотографией у нас продолжалось долго, наверное, года три-четыре, потом сошло на нет, оставив после себя весьма полезные навыки. Все это время я совершенствовал технику, а Серега – технологию. Мы даже попытались освоить цветную фотографию, но из этого ничего не вышло. Для нас это было слишком дорого и сложно, а, может быть, и не очень хотелось.

Когда я был уже в шестом классе, а Серега, соответственно, в восьмом, у нас появилось новое увлечение. Серега предложил сделать настоящую маленькую теплицу, такую, чтобы помещалась на подоконнике, но с автоматическим поливом и подогревом. Мне эта идея пришлась по душе. Полочки и шкатулки, которые я творил с помощью лобзика и электровыжигателя, мне к тому времени уже порядком надоели, а здесь было что-то новенькое. Мы взяли старый аквариум, не менее старый противень от газовой духовки и бидон для молока, который уже давно не использовался по назначению по причине дырки в его днище. Над противнем я установил две электрические лампочки для освещения и обогрева теплицы. Из бидона вода по тоненькому шлангу должна была самотеком поступать на противень. Ее избыток должен был капать в миску, а оттуда вручную или насосом возвращаться в бидон. Когда все было готово, Сергей уложил на противень вату вместо земли, чем очень удивил меня, а затем со свойственной ему аккуратностью разложил проросшие семена редиски. Затем он налил в бидон жидкость – заранее приготовленный им питательный раствор – и накрыл противень аквариумом. Я никогда не видел, чтобы овощи или еще какие-нибудь растения росли на вате, но Серега авторитетно заявил, что при использовании метода гидропоники все необходимое для роста растений содержится в питательном растворе. Что это такое, он не разъяснил, да я и не спрашивал. Наш опыт фотографии научил меня верить в его способности в области химии. Жидкость из бидона, протекая через тоненькие отверстия в резиновом шланге, начала впитываться в вату, и Серега, убедившись в этом, накрыл все это сооружение аквариумом. Теперь оставалось только ждать результата. Каждый день я приходил к Сереге посмотреть, что происходит. Постепенно растения начали набирать силу, а мы старались набраться терпения, чтобы дождаться урожая.

Надо сказать, что в то время мы не были избалованы фруктами и овощами. В магазинах продавалась картошка, лук, свекла, капуста, морковь, может быть что-то еще. Редиску, огурцы, помидоры можно было купить только на рынке за большие деньги и только тогда, когда все это созревало в пригородах Москвы. Редиска в ноябре любому из нас казалась ни с чем не сравнимым лакомством, и мы смотрели на свою затею не только как на развлечение, но вполне серьезно надеялись съесть то, что вырастет, в свое удовольствие. Уже через пару недель стало ясно, что затея удалась. Редиска быстро росла, гораздо быстрее, чем это обычно бывает на грядке. Серега постоянно доливал в бидон какие-то растворы, подсаживал в противень новые семена, каждый день измерял высоту растений и записывал это в тетрадь. «Я веду дневник наблюдений за ходом эксперимента», – гордо говорил он. Я же приделал к нашей теплице устройство для автоматической перекачки избытка жидкости обратно в бидон. Как мы ни старались проколоть в шланге отверстия потоньше, жидкость текла гораздо быстрее, чем она поглощалась растениями, и миска наполнялась раза два в день. Из-за этого Сереге приходилось вставать по ночам, чтобы вовремя включить перекачку. Так, или иначе, но примерно через месяц редиска начала созревать, и мы сняли первый урожай – целых двенадцать штук достаточно крупных и аппетитных клубней. В противне осталось еще штук сто. Мы поделили первый урожай пополам, и я с гордостью принес редиску домой.

Наш успех был очень высоко оценен родителями. Мой отец, с грустью посмотрев на наш маленький подоконник, сказал, что такая техника, наверное, могла бы поместиться и у нас в комнате, и вызвался купить насос для перекачки воды. Он и моя мама съели по одной редиске, на чем я очень настаивал, а остальные достались мне. В Серегином семействе реакция была такой же, а его отец пообещал достать нам органическое стекло, чтобы теплица выглядела поизящнее.

Мы, конечно же, не могли не рассказать о своем творении в школе. Во-первых, хотелось похвастаться, а, во-вторых, в этом был для нас практический смысл. Дело в том, что учились в школе мы оба, мягко говоря, не очень хорошо. Наше общее увлечение фотографией, спортом у Сереги, всяким рукоделием у меня, да еще и огородничеством на подоконнике – все это, да еще дополненное нашей привычкой много читать, практически не оставляло времени для учебы. Мы не прогуливали уроков, но, как правило, приходили в школу с невыполненными домашними заданиями. При этом я очень переживал, давал себе слово исправиться, но и завтра, и через неделю, и через месяц все оставалось по-прежнему. Серега, наоборот, считал, что он делает все абсолютно правильно, надо только не доходить до двоек. До двоек мы и не доходили – нам их просто не ставили. В наших классах было полно ребят, учившихся много хуже нас и не имевших каких-либо серьезных увлечений. Учителя это хорошо понимали и относились к нам снисходительно.

Учительницы, естествознания у меня и химии у Сереги, кажется, на самом деле заинтересовались теплицей и попросили принести ее в школу. Во второй половине декабря, наевшись вдоволь редиски, мы отнесли свое неказистое, но вполне работоспособное сооружение в школу и установили его в кабинете естествознания. Туда стали ходить учителя, зашел даже директор школы. Попробовать редиску из нашей теплицы удалось многим, но ее школьный век оказался недолгим. Когда в январе мы вернулись в школу после зимних каникул, то увидели на месте теплицы груду хлама: аквариум был разбит вдребезги, насос украден вместе со шлангом, питательный раствор разлит по полу, а старый бидон смят чьей-то безжалостной ногой. Почему-то мы не слишком переживали утрату и даже утешали учителей, которым явно было стыдно перед нами, а о нашей успеваемости как-то, само собой, забыли почти до весны.

Однако на этом наша огородная эпопея не кончилась. Мы изготовили еще два значительно усовершенствованных экземпляра. Нам они казались очень красивыми, хотя, скорее всего, теплицы просто перестали быть уродливыми. Глядя на них, Серега мечтал о том, чтобы такой агрегат появился в каждой семье для выращивания самых различных овощей, и, таким образом, хотел решить проблему обеспечения витаминами населения страны. То есть замыслы его были глобальными уже в то время. В своих мечтах он шел гораздо дальше: надо научиться производить в заводских условиях мясо животных и птицы, рыб, уйти от сельского хозяйства в его нынешнем виде, и вот тогда настанет коммунизм – мечта всего человечества. Этих его замыслов и надежд я не разделял. К тому времени мной уже был сделан первый детекторный радиоприемник, и я спешил познакомиться с азами радиотехники, чтобы сделать настоящий двухламповый приемник, а в будущем – предел мечтаний – магнитофон. Кроме того, мне ужасно хотелось выучиться на инженера и строить атомные электростанции – о них часто говорили по радио. Вообще, об атомных делах, как мне казалось, много говорилось и писалось. К этому времени в Советском Союзе уже взорвали первую атомную бомбу и, наверное, в связи с этим, ругали Америку за то, что она испытала свои первые бомбы не на полигоне, как мы – мирные люди, а над Хиросимой и Нагасаки, хотя военной необходимости в этом уже не было. Красная Армия, верная своему союзническому долгу, и так уже поставила Японию на колени. Очень много говорилось именно о мирном атоме, с помощью которого повернут вспять сибирские реки и накормят страну электричеством. Но этих моих интересов не разделял Серега. Он говорил, что атомная энергетика, конечно же, не ерунда, но совсем неинтересно, что все, изобретенное людьми, ими же используется для войны. Посмотри учебник истории. Вся история человечества – это история войн. Один царь завоевал другого, потом второго, третьего, а потом кто-то еще завоевал его самого. То же будет и с твоим атомом, только еще почище. Как начали придумывать лук, стрелы, пулеметы, танки, самолеты, так и до сих пор остановиться не могут. И все это делается для того, чтобы иметь возможность половчее убить побольше людей. А сами люди хотят, чтобы их убивали? Очень сомневаюсь. Они есть хотят. И раньше хотели, и сейчас хотят, а как раз в производстве продуктов питания за тысячи лет почти ничего не изменилось. Подумаешь, трактор придумали. Посмотри на него, шумит, коптит, да еще и все время ломается. Проходит год, другой, и его в металлолом сдают. Никакого сравнения с лошадью. На ней лет двадцать можно ездить или пахать, можно пить ее молоко. Наконец, ее можно съесть, а из шкуры что-то сделать. У лошади даже навоз – ценное удобрение. Вообще, все то, что делает человек, не идет ни в какое сравнение с тем, что делает природа. Вот почему, например, растет наша редиска? Сухое зернышко. Лежит и ждет своего часа. Попало в подходящие условия, начало расти. И ведь из него именно редиска и получится. Откуда оно знает, как это сделать? Есть в этом зернышке какая-то программа. Как она туда заложена, я уж не спрашиваю кем, как она реализуется, как ее изменить, как сделать новую программу – вот, что надо узнать в первую очередь, вот, что стоит изучать. А возьми людей или животных – у них, наверное, это еще хитрее устроено. Детки-то родятся из чего-то, что еще меньше зернышка. Я посмотрел на Серегу с интересом. Вопрос деторождения меня уже волновал, но тема эта была, как бы, запретная, и Серега замолк. Чуть позже он заговорил о своих планах на будущее. Он хотел заняться изучением живой клетки, механизмом хранения в ней информации, ее происхождением. Он не верил, что все живое вокруг нас и мы сами – продукт эволюции. Должно было быть, по его мнению, что-то еще, давшее старт, создавшее начальный продукт – ту самую живую клетку, а может быть и первые живые организмы, над совершенствованием которых потом поработала эволюция. Принять Создателя таким, каким его рисует религия, мы не могли, так как по воспитанию уже были убежденными атеистами.

В это время Серега уже задумывался о поступлении в институт и со свойственной ему скрупулезностью изучал справочники для поступающих в ВУЗы. Ни в одном из них он не обнаружил слова – генетика, которую так хотел изучать. Что оно означает, он толком не знал. Вернувшись домой, я отыскал в нашей крохотной семейной библиотеке краткий философский словарь 1952 года издания и не нашел в нем это таинственное слово. Газеты же писали, что генетика – буржуазная лженаука, которую марксизм полностью отрицает. Я не нашел в словаре и еще одно слово, которое уже знал, но не понимал: кибернетика. В газетах оно упоминалось гораздо реже, чем генетика, но тоже весьма уничижительно. Энциклопедии же дома не было.

В то время я уже имел некоторое представление о марксизме. Во-первых, я, как и все советские школьники, слышал это слово каждый день практически на всех уроках. Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин – главные марксисты. Их портреты вывешивают по всему городу в праздники. Они, да еще различные коммунистические лозунги, были единственными цветными, яркими пятнами на фоне серой и грязноватой Москвы. Я знал, что такое марксизм еще и потому, что каждый советский ребенок не мог быть просто ребенком. Он был, как минимум, октябренком. Я долго не мог понять, почему революция называется Октябрьской, детей называют октябрятами, а главный революционный праздник проходит в ноябре. Не могу сказать, что я перетрудился в поисках ответа на этот совсем не насущный вопрос, но простота ответа и в какой-то степени его несуразность, меня удивили. Все дело было в переходе с календаря старого стиля на новый. Потом я часто задавал этот вопрос детям, никто не знал и никогда не задумывался над этим вопросом.

Когда дети дорастали до третьего класса, их торжественно принимали в пионеры. Перед приемом долго говорили, что примут не всех, а только самых лучших, но, в конечном счете, принимали всех, и это, наверное, в данных обстоятельствах было правильно. Наконец, в седьмом классе, пионеров начинали принимать в комсомол. Это была по сути обязательная, а по форме унизительная процедура. Так вот я в своем шестом классе был еще пионером, а Серега – в восьмом – уже комсомольцем.

Пребывание в пионерах и в комсомоле сопровождалось какой-то маловразумительной общественной деятельностью: пионерскими сборами, комсомольскими собраниями, на которых нам что-то рассказывали из истории ВКП(б). Красной нитью через всю школьную науку, через всю пионерскую и комсомольскую деятельность проходили слова: Сталин, Ленин, марксизм, коммунизм, коммунистическая партия, Красная Армия. Они всегда и всех побеждали: сначала белых, потом оппортунистов, потом врагов народа и, наконец, фашистов. Из всего этого постепенно складывалось детское общественное мировоззрение: все сталинское, советское, коммунистическое – хорошее. Все царское, белое, капиталистическое – плохое. Дома на эти темы разговоров никогда не велось. Из этого постепенно делался неосознаваемый вывод: есть язык собраний и есть язык для обычного, человеческого общения. Воспитываемые в таком духе, мы постепенно впитывали прививаемые нам догмы, не понимая толком, верим мы в них, или нет.

Однако была еще одна причина, по которой я знал о марксизме чуть больше своих сверстников. Дело в том, что мои родители на своей работе обязаны были заниматься в кружках марксизма-ленинизма. Это было для них настоящей пыткой. Моя мама – преподаватель музыки, начинала паниковать за пару недель до очередного занятия кружка. На каждое занятие полагалось приносить с собой конспект какой-либо работы Ленина или Сталина – в соответствии с индивидуальным планом. Сделать такой конспект она не могла в принципе, его можно было только где-то достать. Ее можно понять. Как и для многих россиян, революция не была благом для ее семьи. Отец – мой дед, которого я видел только на нескольких старых фотографиях – очень небедный человек, потеряв все, умер в 1918 году от инфаркта в возрасте 52 лет. В семье было много детей. Старший сын пошел воевать и, ясное дело, не в Красную армию. Позже он вывез во Францию свою мать, трех сестер, включая мою будущую маму, и брата. Моя мама, прожив во Франции и в Бельгии около 15 лет, в 1936 году решила проведать оставшихся в Москве брата и сестру. Она благополучно добралась до столицы страны победившего социализма, но уехать обратно по каким-то причинам не смогла. Мышеловка захлопнулась. Она осталась в Москве навсегда, получила 9-метровую комнату в коммунальной квартире и стала преподавать детям музыку, благо образование ей это позволяло. Обо всем этом в то время я, конечно, не знал. Это была семейная тайна, в которую меня посвятили, когда я уже стал взрослым человеком, и когда эти знания уже не несли опасности для меня. А тогда я просто понимал, что она не может делать конспекты работ Ленина и Сталина. Где-то в начале шестого класса я предложил маме делать за нее конспекты. Как раз в это время в школе мы начали писать изложения, по сути, те же конспекты художественных произведений. Мне это занятие очень понравилось. В своих изложениях я всегда старался отразить свое мнение о произведении и описываемых в нем событиях и даже был не прочь иногда чуть подправить автора. Так, в моем изложении Герасим не утопил My-My. Утром ее обнаружили в лодке целой и невредимой, а Герасим исчез. Его так и не смогли найти ни живым, ни мертвым. Учителя, как правило, хвалили меня за содержание написанного, журили за избыточную фантазию и ругали за немереное число ошибок. Увлекаясь текстом, я совершенно забывал о правописании. Берясь за конспекты, я полагал, что здесь наиболее важна содержательная часть, кроме того, я думал, что мама сама исправит мои ошибки.

Первый опыт написания конспекта меня ошеломил, но не обескуражил. Читая текст, я не понимал содержания. Все слова были знакомыми и понятными, но когда они складывались в предложения, их смысл от меня ускользал. Не могло быть и речи о том, чтобы сначала прочесть текст, а потом кратко его изложить. Я не сдался только потому, что не мог обмануть ожидания мамы, которую хотел избавить от ненужных переживаний. Просидев над этой работой какое-то время, я придумал некоторую методику, которая позволила мне в дальнейшем запросто справляться с подобной работой. Я брал работу классика марксизма и считал, сколько в ней страниц. В конспекте, я полагал, их должно было быть раза в два меньше, затем, следя за соблюдением этого правила, брал и переписывал каждую пятую или десятую фразу. Сознавая, что я не понимаю то, что читаю и пишу, я, слава Богу, воздерживался от изложения своего мнения о содержании работы, его у меня просто не было.

Когда мама первый раз пришла домой после очередного политзанятия, она чуть ли не со слезами на глазах рассказывала, какое впечатление на всех и, самое главное, на парторга, проводившего занятие, произвел мой конспект. Из этого я заключил, что либо мой конспект никто не читал, либо читавшие понимают в этом деле не больше, чем я. Правдой, наверное, было и то, и другое. Подготовка конспектов для политучебы родителей стала моим постоянным занятием до конца пятидесятых годов, пока эта дурь не сошла на нет, и политучеба не прекратилась.

Надо сказать, что в моей голове что-то от прочитанного в работах классиков марксизма все же оставалось. Я запоминал некоторые фразы, выражения, мысли и начал ими пользоваться. Помню, как-то на уроке истории, когда я, как обычно, не очень зная, что нужно рассказывать по существу, произнес: «В своей работе «Государство и революция» Ленин писал…», учитель посмотрел на меня с нескрываемым удивлением и вместо заслуженной мной двойки поставил четверку. Вообще, ссылки на классиков марксизма оказывали на преподавателей в школе и даже потом в ВУЗе магическое, обезоруживающее действие. Где-то к девятому классу я уже точно знал, что большинство преподавателей в этом самом марксизме ничего не смыслят, а ссылки на классиков делают примерно с тем же уровнем понимания, что и я.

Такие активные ребята, как Серега и я, не могли быть не вовлечены в общественную жизнь пионерской и комсомольской организаций школы. Серега там занимал самые высокие, якобы, выборные посты. Он был председателем совета пионерской дружины школы, а потом председателем комсомольской организации. Высокий, крупный, с правильными русскими чертами лица и хорошей речью, он идеально подходил ко всем этим должностям. У него явно были шансы стать со временем большим партийным руководителем. Он это хорошо понимал, но я знал, что он просто играет в эту игру, а в планах у него совсем другое – наука. Разговор об этих его планах у нас проходил в сентябре 1952 года в его квартире. Серега был очень серьезен и сосредоточен. Он говорил, что это его последний школьный год. Надо готовиться к поступлению на биофак МГУ по всем предметам, по которым предстоят экзамены. Что он хочет провести дома еще одно исследование, и для этого ему потребуется моя помощь. Он хочет экспериментально исследовать влияние условий вскармливания карпов на их биопродуктивность. В вопросах круглогодичного выращивания витаминной продукции ему уже все ясно, надо было бы переходить к промышленному производству теплиц, но никто не хочет этим заниматься. Он ходил с этим вопросом в райком комсомола, в райком партии, в райисполком – никто ничего об этом даже слышать не хочет. «Ну и с карпами будет то же самое», – заметил я. Серега строго посмотрел на меня и ответил очень серьезно: «Наука не всегда бывает своевременно понятой и просто обязана быть далеко впереди производства. Кроме того, любое исследование всегда непредсказуемо, а потому интересно». В его комнате уже стояло на столе три не очень больших аквариума и трехлитровая банка с водой, в которой суетились мальки. Надо организовать циркуляцию воды в аквариумах, обогащение ее кислородом и подогрев. «Займись этим, – приказал он мне. – На все не более 10 дней, а то малькам будет тесно в банке».

В то время я никогда не спорил с Серегой. Он был для меня непререкаемым авторитетом. Более того, я никогда не сомневался в его правоте. Надо – так надо, сделаем. Нас позвали пить чай. В квартире Сереги я чувствовал себя своим человеком. Его родители и бабушка всегда были приветливы и гостеприимны. В этот вечер за столом был и отец Сереги. Видимо, продолжая ранее начатый разговор, он говорил о перспективах развития сельского хозяйства, о том, что для полей необходимо создавать новую технику, повышать урожайность за счет агрокультуры, а не путем увеличения посевных площадей. Было видно, что этот вопрос его глубоко волнует. Серегина мама, как и мы, внимательно слушала его, а потом тихо сказала: «Ничего хорошего в этих колхозах все равно не будет». Отец как-то сник и замолчал. Тема была исчерпана. Я ушел домой, думая, как выполнить Серегино задание.

За те годы, когда мы с Серегой что-то изобретали, делали, исследовали, мы никогда не развлекались вместе: не ходили в кино, на каток или в парки на аттракционы. Мы всегда занимались каким-то делом и говорили о делах или о высоких материях. Мы даже думали с ним одинаково, хотя и о разном. Это выяснилось тогда, когда я сам открыл в себе некоторую новую для себя способность решать наиболее сложные задачи, занимаясь в это время совершенно другими делами. Все началось, когда в школе мы начали проходить алгебру. Мне этот предмет очень понравился. Казалось фокусом превращение сложного алгебраического выражения во что-то очень простое. Но наступил момент, когда мне попалось какое-то очень упрямое выражение, которое не желало упрощаться, как я ни старался. Я предпринял несколько безуспешных попыток справиться с ним и, в конце концов, выучил его наизусть. Непокорное выражение застряло у меня в голове и начало решаться, как бы, без моего участия. Я ел, спал, делал какие-то дела, читал, а в голове шел параллельный, самостоятельный и независимый процесс. Однажды утром, когда, как мне казалось, я и думать забыл о непокорном выражении, его решение буквально всплыло у меня перед глазами. Оставалось только сесть и записать это на бумаге. Решение было очень простым и элегантным. После этого я стал пользоваться случайно обретенным приемом для решения самых сложных задач, и каждый раз эффект был потрясающий. Другой прием, который я изобрел для себя почти сознательно, позволял быстрее находить решения, когда ситуация казалась тупиковой.

Он заключался в том, чтобы, сосредоточившись, хотя бы на очень короткое время остановить в голове мыслительный процесс. Когда это удавалось, мозг на некоторое время после такого упражнения начинал работать с удвоенной энергией. Весь шестой и седьмой класс я посвятил отработке этих технологий и сильно преуспел в них. Когда я понял, что эти приемы действительно работают, то решил рассказать об этом Сереге. Он выслушал меня внимательно и с некоторым недоумением сказал:

– Я думал, что все и всегда именно так и решают сложные задачи и проблемы, а ты, оказывается, научился этому только сейчас, хотя то, что ты делаешь для интенсификации мышления, пожалуй, ново и для меня.

Серега, видимо, действительно решал самые сложные задачи путем параллельного мышления, и, если мне удавалось на фоне обычной жизнедеятельности решать только одну задачу, то он это делал одновременно с несколькими. Я не раз замечал, что посреди оживленного разговора он мог вдруг на несколько секунд или минут уйти в себя, замолчать, а затем вернуться к теме, как бы на шаг назад. В эти мгновения он анализировал поступившую из подсознания информацию, и ничто другое не могло быть важнее ее. Мне это его состояние было более чем понятно, однако я не переставал слышать, когда находился в состоянии наивысшей сосредоточенности. Для интереса я поговорил о нашем с Серегой способе мышления с несколькими ребятами из нашего класса. Они меня даже не поняли. То же повторилось и с моими родителями. Отец удивленно пожал плечами, а мама сказала, что я всегда был очень рассеянным. Я же был убежден, что моя способность параллельного мышления – так я назвал этот процесс сам для себя – никакого отношения к рассеянности не имеет. За мной был другой грех. Прочитав очередную новую книгу, я начинал жить среди ее героев, ставя себя на их место, и делал это, вполне сознательно уходя из окружающего меня мира. В этой виртуальной реальности я мог находиться долго, до тех пор, пока мне не надоедало, и я не начинал читать новую книгу. Имея за спиной уже множество прочитанных книг, я мог легко переходить из одной виртуальной реальности в другую, даже не заходя в мир живых людей. Возвращение оттуда мне всегда давалось с трудом, что, видимо, было заметно и родителям, и учителям. Но в одном я был глубоко уверен: все, что было для меня интересно, я всегда знал и помнил, а забывал только то, что по тем или иным причинам считал для себя малозначимым или неинтересным.

Сентябрь подходил к концу, когда мы с Серегой оснастили все три аквариума. В каждом из них был установлен свой тепловой режим и условия кормления. Я несколько засомневался в том, что так можно делать: как узнать, что повлияло на рост мальков – температура или корм? Но Серега очень уверенно сказал, что он знает, как вычленить температурный фактор. Я, как всегда, не стал с ним спорить, тем более, что сам эксперимент меня практически не интересовал, а вот на результат посмотреть хотелось. Свежая рыбка на столе тоже могла бы смотреться неплохо. Никакого кощунства я в этом своем намерении съесть продукт эксперимента не усматривал, поскольку взрослых карпов все равно кто-нибудь должен будет съесть.

К концу октября карпы очень выросли. Особенно это было заметно в одном аквариуме, где обитатели были раза в два больше, чем в остальных. Серега был очень доволен результатом. Он сказал, что ему удалось случайно наткнуться в старинной литературе на описание некоего способа вскармливания рыбы, подаваемой к царскому столу в семнадцатом-восемнадцатом веках, а может, и ранее. Этим делом занимались в Измайлове, где с давних пор находились теплицы и оранжереи, в которых вызревали различные овощи и фрукты, даже дыни и арбузы. Кроме того, там специальным образом откармливали уток, гусей, фазанов, другую живность и в том числе разные сорта рыб. Для всего этого годами, десятилетиями отрабатывались специальные технологии, которые, в основном, передавались из уст в уста, но иногда, очень редко, находились люди, способные записать их и даже опубликовать. Какой-то, судя по фамилии фон Горн, немец описал как выкармливали рыбу к царскому столу и послал письмо в Петербург, в академию наук, где его опубликовали. Вот эта публикация и попалась на глаза Сереге.

В отличие от меня, Серега мало увлекался художественной литературой. Он жил в окружении фолиантов с научными трактатами из разных областей знаний, но преобладали среди них толстые книги и тоненькие брошюры по химии и биологии. Происхождение этих книг мне было известно. Еще год или полтора назад Серега, любопытный как и все мальчишки забрался на чердак своего дома. Там, среди всякого хлама, он наткнулся на целую библиотеку, сваленную на пол как попало. Происхождение библиотеки вскоре прояснилось. Об этом поведала соседка по этажу, прожившая в доме почти всю свою жизнь и видевшая, что Серега перетаскивает книги с чердака в свою квартиру. Она рассказала его матери о том, что в их квартире до войны проживал профессор московского университета по фамилии Гофман с женой и дочерью – студенткой университета.

– В 1937 году профессора, всю жизнь занимавшегося наукой и преподаванием, разоблачили как врага народа. Все небольшое семейство было арестовано, и больше их никто никогда не видел. В профессорскую квартиру, а ее и по сей день так именуют жильцы дома, въехал важный сотрудник НКВД. Он жил в ней один. Несмотря на то, что до страшного комиссариата было рукой подать, за ним каждое утро приезжал не менее страшный черный автомобиль. Помимо водителя в нем всегда находилось двое охранников. Но важный сотрудник однажды вдруг не вернулся с работы, и квартира несколько месяцев простояла опечатанная. Перед самой войной в нее въехал военный с семейством, но и они прожили в квартире недолго. С началом войны военный отправился воевать, а его семейство уехало в эвакуацию. Никто из них в квартиру не вернулся. Кто-то из бывших жильцов и перетащил профессорскую библиотеку на чердак. Ну а потом в эту квартиру въехали вы, – закончила свой невеселый рассказ соседка.

Сережина мама очень переживала, что судьба заставила ее семейство жить в квартире с такой тяжелой историей. Она очень боялась, что в мрачной истории квартиры еще не поставлена последняя точка. Я несколько раз слышал, как она говорила об этом со своей матерью. Обе они были очень против перетаскивания книг с чердака в квартиру. Именно в разгар бурной дискуссии по этому поводу домой с работы заехал отец Сереги. Узнав, в чем дело, он нахмурил брови и сказал:

– Пусть книги вернутся на свое законное место.

Мы с Серегой почти неделю перетаскивали небольшими порциями книги с чердака в квартиру, а его мама и бабушка как могли приводили их в порядок.

Когда Серега рассказал мне о своей чердачной находке, я, естественно, решил обследовать свой собственный чердак. По сравнению с Серегиным дом, в котором жил я, был огромным. Если бы кто-то мог посмотреть на него сверху, то увидел бы квадратный бублик с дыркой – двором, в который можно было попасть через арку из переулка. Выстроенный в конце девятнадцатого века, дом имел несколько парадных подъездов, выходивших на улицу и в два переулка. По улице дом занимал целый квартал. Но помимо парадных подъездов и, соответственно, парадных лестниц, в доме были еще и черные ходы, выходившие во двор. Их лестницы, полуразвалившиеся и ужасно грязные, вверху упирались в чердачные двери, запертые на навесные замки. Ходить туда запрещалось категорически, но удерживали меня от посещения чердака не запреты, а замки. Однажды, когда в квартире никого не было, я вышел на черный ход и, добравшись до чердачной двери, обследовал замок и петли, на которых он висел. В следующий раз я пришел туда с отверткой. После короткой борьбы дверь открылась. Чердак был завален всяким хламом, обломками мебели, полусгнившими досками и всяким мусором. Пахло кошками и плесенью. Искать клад было бы приятнее где-нибудь в другом месте. Передвигаться по чердаку было трудно. Свет попадал туда только через редкие слуховые окна, сверху свисала паутина и обрывки каких-то веревок или проводов, а хлам под ногами заставлял то и дело спотыкаться. В третий раз я пришел на чердак с карманным фонариком, и дело пошло веселее. После этого я не раз лазил на чердак, но ничего путного там не находил. Я потерял интерес к чердаку, но спустя какое-то время, мне потребовался кусок доски, который я решил отпилить от стенки разбитого шкафа, которую приметил уже давно. Поднявшись в этот раз на чердак и отыскав нужную мне доску, я уже собрался отпилить кусок, когда вдруг почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Я огляделся по сторонам и увидел лежащего в темном углу мужчину. Я видел только часть лица и понял, что он лежит только потому, что в другой позе там находиться было просто невозможно. Справившись с паническим страхом, охватившим меня против воли, я начал отступать к двери, но мужчина, не двигаясь с места, вдруг сказал: «Подойди». Его голос был резким и властным, но было в его интонации что-то еще, из чего мне стало понятно: человек нуждается в помощи. Я подошел к нему без опаски. Было видно, что ему плохо. Неестественно яркие даже в полумраке глаза, наверное, они казались такими из-за матовой бледности лица, долго изучали меня: «Достань йод и бинт», – наконец не то попросил, не то приказал он. Йод, марганец и стрептоцид у меня всегда были под рукой – царапины, ссадины и порезы у меня появлялись постоянно, и я уже давно справлялся с ними без посторонней помощи, а вот с бинтами возникли проблемы. В аптечке лежал только маленький кусочек, которого хватило бы только перевязать палец. Аптека была неподалеку, но не было денег. Мучаясь угрызениями совести, я начал шарить по карманам родительской одежды и нашел целых три рубля. На эти деньги можно было купить много бинтов. У меня хватило ума купить в аптеке только три не самых широких бинта. Если бы я спросил больше, могли поинтересоваться: зачем мне так много.

Я вернулся на чердак минут через тридцать. Мужчины нигде не было видно. Уже собираясь уходить и злясь на дурацкую шутку, я услышал его голос, совсем в другой стороне чердака.

– Извини, – сказал он, – боялся, что ты приведешь с собой кого-нибудь.

Он начал стягивать с себя пропитанную кровью рубаху. Под ней обнаружилась страшная, как мне показалось, рана, кровавой чертой пересекавшая половину грудной клетки.

– Не бойся, паренек, – заговорил мужчина, – рана, слава Богу, не опасная. Вот крови много потерял, это плохо, но ничего, отлежусь.

Постепенно взяв себя в руки, я промыл рану ватным тампоном, смоченным раствором марганцовки, и, действуя по его указаниям, перевязал ее крест-накрест бинтом. Бинта хватило только-только. Пока я собирал с пола окровавленную вату, мужчина отдыхал, закрыв глаза. Потом заговорил снова:

– В таком виде и в таком состоянии мне одному отсюда не выбраться. Сослужи мне еще одну службу.

Он назвал мне адрес, по которому я должен был найти некоего дядю Витю. Ему надо было сказать, что я от Федора Ивановича, а остальное – на мое усмотрение.

Уже когда я увидел рану, несмотря на сильное волнение, мне стало ясно, что мой пациент – бандит. Рана была ножевая: значит, он отбивался не от милиции, которая, скорее всего, использовала бы огнестрельное оружие, а схватился с таким же, как он, бандитом. Возможно, его труп лежит где-нибудь недалеко там же, на чердаке. От этой мысли меня передернуло, но останавливаться было поздно: я уже пообещал сообщить о случившемся, наверное, его подельнику. Действительно, дом, к которому меня привел адрес, больше всего походил на воровскую малину, как она описывалась в одном из многочисленных детективных рассказов, которые поглощались мной наряду с другой литературой в немереных количествах. Небольшой, скорее похожий на дачный, он стоял в окружении каких-то сараев. Часть окон в нем была заколочена, а остальные, несмотря на то, что война давно кончилась, были крест-накрест заклеены бумагой. На мой стук – звонка на двери не оказалось, вышла какая-то неприбранная женщина и удивленно уставилась на меня. Я сказал, что пришел к дяде Вите от Федора Ивановича. Она, что-то проворчав, провела меня темным коридором на скверно пахнувшую кухню, где за столом, заваленным грязной посудой, в одной тельняшке восседал сам дядя Витя. Перед ним стояла миска с каким-то варевом, из которого он руками выбирал куски и отправлял к себе в рот. Из-под всклокоченной, спадавшей на низкий лоб шевелюры на меня смотрели маленькие злые глазки. Чтобы поскорее уйти из этого дома, я, не ожидая вопросов, сразу рассказал обо всем, что знал. Но уйти сразу не удалось. Выслушав меня, дядя Витя не спеша обглодал еще одну косточку, поковырялся в зубах, вытер руки грязным полотенцем и сказал: «Позову пацанов, пойдешь с ними, покажешь, куда нам идти».

Через несколько минут в кухню, гремя сапогами, ввалились двое парней. Обоих я знал в лицо – они жили в нашем квартале. Показав на меня, дядя Витя сказал:

– Вот этот пацаненок нашел Федора Ивановича на чердаке своего дома. Сходите с ним, посмотрите, как туда подобраться, а вечером пойдем вместе и заберем его оттуда.

Дорогой я объяснил парням, что в моей квартире уже полно народу, и через нее нам на черный ход и на чердак не попасть. Мы зашли во двор, и я показал дверь, через которую можно попасть на черный ход, а оттуда на чердак. На этом моя чердачная эпопея закончилась. Я не видел, кто и когда приходил за Федором Ивановичем, но на следующий день его там уже не было, в этом я убедился сам. Но косвенные и для меня положительные последствия близкого знакомства с криминальным миром были. При очень большом количестве краж и ограблений, которые случались чуть ли не ежедневно в нашем районе, они обходили стороной нашу квартиру и ее обитателей. А однажды, когда у моего приятеля отняли велосипед, я сказал об этом одному из парней из дяди Витиной команды. Велосипед в тот же день вернули. С годами я перестал встречать на улице героев этих событий. То ли их всех отправили в места не столь отдаленные, то ли они сами разъехались по городам и весям.

Но вернемся к карпам. Серега попытался подробно рассказать мне, как он кропотливо выяснял современные названия ингредиентов, входивших в рацион питания царской рыбы, искал им заменители и какие-то химические и биологические препараты, показывал свои записи о ходе эксперимента, которые за этот месяц составили целую толстую тетрадь, чем он очень гордился. Слушать все это мне было не слишком интересно, и, чтобы чуть-чуть сбить его с серьезного тона, я поинтересовался, когда же мы начнем есть карпов. Он рассмеялся, но не ответил, а сказал, что хочет расширить эксперимент еще двумя аквариумами. Вот только ставить их некуда, а надо было бы проверить еще кое-какие мыслишки.

Однако с продолжением эксперимента пришлось повременить. Начался ноябрь, а с ним кончалась первая четверть учебного года, и надвигалась тридцать пятая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Если к первому событию нам особенно готовиться не требовалось, то ко второму, казалось, готовилась вся страна. Газеты и радио буквально трубили о великих достижениях советской власти, об укреплении позиций Советского Союза в мире, и, конечно, о том как хорошо живется советским людям, а главное – детям, которым страна отдает самое лучшее. Мы и вправду не жаловались на жизнь. Она нам казалась прекрасной и удивительной, а, главное, единственно возможной, и мы не без энтузиазма вносили свой вклад в праздничные приготовления. Школа украшалась плакатами, лозунгами, портретами вождей, каждый класс готовил свою стенную газету, готовился концерт художественной самодеятельности, перед которым, накануне праздника, должно было пройти торжественное собрание. Как председатель комитета ВЛКСМ Серега был в центре событий. Вместе с парторгом и завучем, а то и с самим директором он обходил школу, заходил в каждый класс, просматривал стенные газеты и номера художественной самодеятельности. Иногда хвалил, иногда делал замечания. Его похвала всегда была искренней, а замечания не были обидными.

Праздника ждали все – и взрослые, и дети. Он давал нам какую-то психологическую разрядку, создавал приподнятое настроение, короче, вырывал из серых будней. В день праздничных мероприятий все пришли в школу одетые в самое лучшее и потому выглядели непривычно. Я впервые принимал участие в торжественном собрании. Это разрешалось только комсомольцам, каковым я стал буквально накануне. Я ждал от торжественного собрания чего-то очень важного, что могло изменить ход мыслей, определить мою жизнь на многие годы вперед. Но меня ожидало разочарование. Директор выступил, на мой взгляд, весьма вяло. Он, как это полагалось в то время, коротко рассказал о роли, которую сыграла Великая Октябрьская социалистическая революция в деле освобождения всех трудящихся от ига капиталистов. Что-то сказал о победе над Германией и больше всего говорил о роли великого Сталина, ведущего советский народ от одной победы к другой. Примерно то же самое, но в другой последовательности и по бумажке, поведал нам парторг. Выступление Сереги выгодно отличалось от предыдущих. Гораздо более образная и емкая, его речь на фоне обязательных фраз содержала и тонкие элементы юмора, адресованные, конечно же, только нам – слушателям, и некоторую конкретику. Ему аплодировали громче и дольше, чем другим ораторам, выражая тем самым поддержку своему сверстнику.

Разочарованный торжественным собранием, я остался смотреть концерт художественной самодеятельности просто из солидарности с остальными. Номера были плохо отрепетированы, и из-за этого в зале то и дело возникал смех. Наконец, наступил финал. В этой последней сцене главная роль опять отводилась Сереге. С портретом Сталина в руках он вывел на сцену детей народов мира, одетых в самодельные национальные костюмы. Последняя фраза концерта: «Спасибо великому Сталину за наше счастливое детство», – была произнесена, как мне показалось, с некоторым опозданием и почему-то не Серегой, а женским голосом. Зал не обратил на это никакого внимания. Все поднялись и начали расходиться.

Через час, время еще было совсем не позднее, я забежал к Сереге. Его до сих пор не было дома. Его мама стала расспрашивать меня про торжественное собрание и концерт. Я рассказал, как здорово Серега справился с политической речью, и о показавшейся мне нелепой, концовке представления. Мама вдруг охнула, вскочила и, не говоря ни слова, накинув пальто, побежала в школу. Я остался в квартире один. Входная дверь осталась незапертой, и я вынужден был оставаться в бездействии, не понимая впрочем, что произошло и что надо делать. Ожидание затянулось на час, а может быть и более. За это время я передумал многое, но что же произошло на самом деле, понял только тогда, когда они оба, наконец, вернулись домой.

По их словам я восстановил для себя картину событий. Она выглядела нелепой и безобразной. Вела концерт и готовила его старшая пионервожатая – дама далеко не пионерского возраста. Она вела в школе уроки конституции, разумеется, сталинской, и совмещала эту работу с руководством пионерской организацией. Делала она это явно по призванию. Дородная, небрежно одетая, в нелепом на ней красном галстуке, она целыми днями носилась по школе, непрерывно устраивая разносы ученикам и даже учителям. Во время концерта она зримо контролировала его ход, что было видно даже из зала: кого-то ругала, кому-то что-то подсказывала. Она явно хотела быть на виду и тогда, когда ее роль должна была быть незаметной. Естественно, она наблюдала и финальную сцену. Заметив, что Серега замешкался, она поняла, настал ее звездный час, и произнесла за него сакраментальную фразу. Ей бы на этом остановиться. Ну выручила школьника, спасла финал концерта, что за дело. Но нет. Этого ей было мало. Она усмотрела в действии Сереги или, вернее сказать, в бездействии политическую подоплеку и потребовала немедленно созвать педсовет и комитет ВЛКСМ. Никакие уговоры не смогли остановить разбушевавшегося демагога. Все собрались в кабинете директора. Пионервожатая потребовала вести протокол. Отказать ей в этом по тем временам было невозможно. Учителя, директор и даже парторг, как могли, выгораживали Серегу, но она говорила о политической диверсии и политической же близорукости, об укрывательстве чуть ли не врага народа. В таких выражениях она изобличала Серегу. В конце концов, на голосование был поставлен вопрос об его исключении из школы и из рядов ВЛКСМ. И, что же? Все, кроме одного, проголосовали за исключение Сереги из школы и комсомола. Все понимали, что это означает для Сереги, но своя шкура оказалась ближе. Тем единственным, кто проголосовал против, был наш военрук, отставной капитан Иван Васильевич Комлев. Когда голосование свершилось, он встал и, не сказав ни слова, громко стуча деревяшкой – ногу он потерял на Курской Дуге – вышел из кабинета директора, чтобы больше никогда не возвращаться в школу.

С работы вернулся отец Сереги. Узнав о случившемся, он не стал ругать сына, чего я, честно говоря, ожидал, а, подумав, сказал: «Придется тебе идти в армию. Так будет проще выкрутиться из этой дурацкой заварухи».

Весь тот вечер Серега сидел молча. Он выглядел обескураженным и, как я понимал, не чувствовал себя виноватым. Я был уверен, что он не замышлял ничего из того, в чем его обвинили. Он просто задумался не вовремя, или же ему в голову из подсознания пришла какая-то мысль, показавшаяся ему интересной. Если бы не истеричная тетка и поддавшиеся на ее провокацию взрослые люди – педагоги, то все это дело выеденного яйца бы не стоило. С таким злом как лицемерие я столкнулся впервые. Мне было непонятно: все по отдельности были против исключения Сереги, а когда дело дошло до голосования, вдруг оказались за. До сих пор зло было простым, зримым и осязаемым: подножка, оплеуха, кража. Для того чтобы бороться с таким злом, нужно самому быть сильным. Но здесь сила была бесполезна. «Кроме того, – думал я про себя, – как мне самому ходить теперь в школу». Давняя нелюбовь к ней вспыхнула с новой силой, но выбора не было.

Спустя неделю Серега отправился на призывной пункт. Мы, его родители и я, пошли с ним вместе. Осенний призыв в армию уже кончался, и на сборном пункте было мало народу. Вышел военком и начал читать список призывников и называть номера воинских частей, куда они направляются. Последним он вызвал Серегу и, посмотрев на него, сказал: это ты и есть биолог, вот биологией и будешь заниматься. К Сереге подошли двое военных – молоденький лейтенант и средних лет старшина. После недолгого прощания они отправились к поджидавшему их газику. Прощание далось мне тяжело. Я еле сдерживал слезы, но мысли мои были весьма эгоистическими: я думал не о том, что будет с Серегой, а о том, как я буду обходиться без него. Когда я понял это, мне стало стыдно. Еще я заметил, что лица у сопровождавших Серегу военных были чуть более интеллигентными, чем у остальных. У них на погонах были значки медицинской службы, а у лейтенанта на груди я заметил ромбик – значок о высшем образовании.

Почти три месяца о Сереге не было ни слуху ни духу. Мне было очень грустно без него, без его фантазий, да и своими поделиться было не с кем. Я часто заходил к его родителям: отсутствие информации о сыне их угнетало. Бабушка слегла, она давно чувствовала себя плохо, а теперь, как она говорила, пропал стимул двигаться. Мама часто при мне плакала и проклинала квартиру, в которой пришлось жить. С отцом Сереги мне довелось встретиться за это время всего раза два. Он все время пропадал на работе. Узнать о сыне можно было только в военкомате, но там сказали, что пошлют запрос только через три месяца, а до того надо ждать. Когда ему разрешат, сам пришлет весточку. Сейчас, скорее всего, он где-нибудь в учебной роте проходит курс молодого бойца. Делать было нечего, приходилось ждать и надеяться.

В последний день февраля уже 1953 года, рано утром у меня дома прозвенели четыре звонка, – так в коммунальных квартирах гости сообщали, к кому они пришли. Я только что встал с постели, собираясь идти в школу. На пороге стоял Серега в солдатской форме.

– Привет, – закричал он с порога, – быстро идем ко мне. Забыв про школу, я оделся, и мы вышли из дома.

Дорогой он рассказал, что приехал вместе офицером и двумя солдатами в командировку получать какое-то оборудование. Все его спутники – москвичи, и им разрешили в ожидании груза жить по домам. Первым делом вчера он, конечно, приехал к родителям, а сегодня зашел за мной, чтобы рассказать, что можно. А уехать он может в любой момент, как только офицер оформит груз. Пока он все это говорил, мы уже дошли до его квартиры. Там за завтраком собралась вся семья. Даже бабушка поднялась с кровати и сидела в кресле, укутавшись в плед. Отец тоже по случаю приезда сына сидел за столом и не спешил уйти на работу.

Серега, видимо, уже не в первый раз повторил свой рассказ для меня. Он действительно попал в учебную роту, но учили там не военным премудростям, а проведению химических и биологических опытов. О деталях и целях опытов он просил не спрашивать – военная тайна. Надо полагать, что он попал в военный научно-исследовательский институт. Находится он где-то к северу от Москвы, в глубине лесного массива, на огромной и хорошо охраняемой территории. В части есть жилая зона, где живут офицеры с семьями. Там же расположены солдатские казармы и рабочая зона, где находятся лабораторные корпуса. Очень здорово, что там есть школа-десятилетка, и командование части разрешает солдатам доучиваться в ней. Более того, разрешается поступать на заочное отделение профильных для части вузов. Опыт в проведении тех экспериментов, что мы с ним проводили, ему очень пригодился, впрочем, также как и знания в области химии. Так что жизнь налаживается, и, может статься, то, что он попал в армию, даже лучше в плане профессиональной подготовки. К сожалению, в МГУ нет заочного отделения, но ничего, есть другие учебные заведения, и он подумывает о поступлении в институт рыбного хозяйства, где очень хорошо преподается биология, химия, микробиология и другие актуальные предметы.

– К концу службы в армии, я уже буду на третьем курсе, – закончил Серега свой оптимистический монолог.

Когда Серега заговорил о поступлении в институт рыбного хозяйства, я внутренне передернулся. До поступления в институт мне было еще далеко, но я уже достаточно хорошо понимал: поступать в МГУ, МВТУ, МАИ, другие технические вузы – престижно, а в рыбный или в какой-нибудь пищевой – смешно или даже стыдно. Это было не мое мнение, так говорили старшие школьники, с которыми я общался в Серегином окружении, и даже учителя. Думать так мне не мешало даже понимание необходимости обществу иметь в своем составе людей самых разных специальностей, а не только технарей. А еще меня угнетало, что Серега – умный, образованный, цельный парень – должен расстаться с мечтой об МГУ.

Момент приезда Сереги в Москву совпал по времени с очень важным событием в жизни страны, событием эпохальным: у всех на глазах умирал не кто-нибудь, а вождь всех времен и народов, сам великий Сталин. За два десятилетия массированная пропаганда сделала свое дело. В наших глазах Сталин был сверхчеловеком. Он не должен был иметь обычных человеческих слабостей и, тем более, он не должен был ни болеть, ни умирать. Однако он умирал, и это уже было понятно, кажется, всем. В газетах печатали сводки о состоянии его здоровья, и за непонятными медицинскими терминами зримо присутствовал призрак смерти. Люди толпами стояли у уличных репродукторов, у газетных киосков. Слушали и читали молча. На лицах был написан немой вопрос: что же будет? Что будет, никто не знал и даже не мог догадаться. Я по наивности спросил у Сережиного отца: «А может, помрет Сталин, и Серега вернется в школу?» Он неожиданно крепко схватил меня за руку и тихо, но очень строго сказал: «Ни в коем случае не вздумай ляпнуть что-нибудь подобное на людях, а то попадешь в такую же историю как Сергей, а то и хуже. А для Сергея обратной дороги нет.»

Мы провожали Серегу обратно в часть рано утром пятого марта. Транспорт еще не ходил, хотя в этот день, кажется, транспорт вообще не появился на улице, за исключением военных грузовиков. Но именно к военному грузовику мы и шли. Он ждал Серегу на Садовом кольце около института им. Склифосовского. Серега забрался в кузов, и машина тронулась. На душе было тяжело. Я чувствовал, что со смертью Сталина и уходом Сереги в армию – для меня эти события были равнозначны – кончалась одна эпоха, и начиналась совсем другая.

Действительно, в стране началась чехарда в высших эшелонах власти. Нас это, конечно, практически не касалось. Снова всплыло дело врачей – евреев, которые, якобы, неправильно лечили сначала Жданова, потом и других первых лиц государства, и по стране прокатилась волна антисемитизма. По утрам нас выстраивали в спортивном зале школы, и та самая пионервожатая, что добилась исключения Сереги из школы, гневно клеймила евреев – изменников родины, предателей и вредителей. То же самое она делала на своих уроках. Но евреи, вдруг, оказались ни при чем. Их выпустил сам Берия вскоре после смерти Сталина. А виноватым во всех грехах неожиданно для всех оказался он сам, друг детей – всесильный Берия, который всегда стоял во время парадов и демонстраций на мавзолее рядом с самим Сталиным. Осенью в школе уже не было портретов Берии, которых раньше было чуть меньше, чем портретов Ленина и Сталина, а пионервожатая теперь так же гневно начала клеймить пособника мирового империализма и шпиона, который совсем недавно, казалось, был ее кумиром. Летом Берия был арестован и быстренько расстрелян. Подобных событий было много, и в школе поняли, что лучше не комментировать происходящее, а может, и пришла такая установка сверху. Во всяком случае, все преподаватели общественных наук переключились на своих уроках на изучение прошлого, желательно, возможно более далекого. И правильно сделали: то, что происходило в стране в это время, можно было понять или просто принять только спустя десятилетия. Только один человек, казалось, все понимал и знал, конечно, это была она же – пионервожатая и преподаватель конституции – в ней, в одном лице воплотилась вся сумма демагогии, которую накопила страна к этому времени. Она начинала урок с каких-нибудь гневных обличений и требовала от нас, чтобы мы задавали вопросы. Класс угрюмо отмалчивался, тогда она начинала вызывать нас по одному и задавать вопросы по конституции, ставя двойки налево и направо. Получив подряд несколько двоек и поняв, что она питает ко мне особую неприязнь за дружбу с Серегой, я прочитал конституцию от начала и до конца. После этого я запомнил ее всю, чуть ли не наизусть. На очередной урок я уже шел во всеоружии, имея в запасе с десяток цитат из различных работ классиков марксизма. Мне крупно повезло в этот день. Урок неожиданно сделали открытым, то есть на него пришли разные начальники от образования районного масштаба. Естественно, на уроке присутствовал и директор школы. Когда комиссия вошла в класс, я уже стоял у доски. Меня она вызвала первым и с явным намерением размазать по стенке. Не тут-то было: я не только ответил на вопрос, но и подкрепил свой ответ цитатами из работ Ленина и Сталина, которые были к месту, но не входили в школьную программу. Ей не оставалось ничего другого, как поставить мне пятерку. Больше она меня в этой четверти ни разу не спросила, а тут, слава Богу, сталинская конституция и кончилась, пока только как предмет.

Весной 1953 года Серега стал наезжать в Москву довольно часто то в увольнение, то в командировку. Он отсыпался и отъедался дома, но встречались редко. Коротко рассказывали о своих делах, в которых не было ничего общего. В армии Серега стал более интенсивно заниматься борьбой, участвовал в соревнованиях и должен был вот-вот стать мастером спорта. Он успешно заканчивал десятый класс, и через пару недель у него начинались экзамены на аттестат зрелости, то есть дела в целом шли совсем неплохо. У меня тоже все было в порядке. Учебный год закончился, на мой взгляд, вполне успешно – без двоек и переэкзаменовок, а то, что в годовых оценках было всего две пятерки – по физике и по математике, меня нисколько не волновало. Все мои интересы на этот момент были сосредоточены вокруг автомобиля. Таким образом, мы с Серегой начали расходиться в интересах и делах, что постепенно отдаляло нас друг от друга.

Как всегда, по окончании учебного года мне предстояло ехать на все лето на дачу. Каждую весну я с нетерпением ждал этого события, но в этом году такая перспектива меня совсем не прельщала. Дело в том, что еще в начале учебного года я поступил в автоклуб. Обучение там было поставлено вполне серьезно. Чтобы сесть за руль, мы должны были прослушать курс лекций по устройству автомобиля и правилам дорожного движения, а затем сдать совсем не шуточные экзамены. Изучение устройства автомобиля происходило не только в классе, но и в гараже. Все автомобильное хозяйство клуба состояло из трех стареньких автомобилей Победа и такого же числа Москвичей. Они постоянно ломались, и также постоянно их требовалось чинить. Под руководством опытных инструкторов – мужиков, прошедших войну за рулем автомобиля, мы ремонтировали двигатели, коробки передач, передние и задние мосты и вообще все, что может и не может сломаться в автомобиле. Потратив почти все свое свободное время в прошедшем учебном году на занятия в клубе, я, наконец, должен был начать ездить за рулем, а тут надо было ехать на дачу. Я восстал против такой несправедливости. Родители не соглашались оставить меня на лето в Москве. Наконец, был найден компромисс. Мне разрешили два раза в неделю приезжать в Москву с дачи. Ура!!!

Вообще-то я очень любил дачу. Она у меня ассоциировалась с летом. Зимой я там никогда не бывал. На даче было много друзей, лес, речка. Жизнь была очень привольной. Домой надо было приходить только, чтобы поесть, да поспать. На даче я находился под совсем не обременительным присмотром пожилой дамы – соседки по даче, которой мои родители за это приплачивали. Соседка готовила для меня какую-то простенькую еду: суп, кашу, картошку. Еще было молоко и хлеб. Иногда на воскресенье на дачу наезжали родители или один из них. Я их всегда очень ждал. Они привозили с собой что-нибудь вкусное, им можно было показать мои поделки, отвести в лес или на речку. У меня не было никаких сомнений в распределении ролей в этих походах. Я чувствовал себя здесь хозяином, а они были моими гостями. Лес, начинавшийся сразу за нашим небольшим дачным поселком, я исходил вдоль и поперек. Сначала я ходил туда с дедом одного из моих дачных приятелей. Дед был заядлым грибником и рыбаком и охотно брал нас с собой. Позже, начитавшись Фенимора Купера, я начал ходить в лес один, воображая себя разведчиком или первопроходцем. Но мое лесное одиночество продолжалось недолго. Случай свел меня с деревенскими ребятишками, и я начал проводить время с ними. Вообще-то, особой дружбы между деревенскими ребятами и нами – дачниками не наблюдалось, но вражда не была острой. Я же, благодаря случаю, был принят в их стаю.

Дело было так. Однажды, играя сам с собой в индейцев и разыскивая их тайные тропы, я услышал неподалеку странное не то всхлипывание, не то повизгивание. Осторожно двигаясь на звук, я увидел мальчишку, который висел на дереве вниз головой на высоте полтора-два метра. Приблизившись, я понял, что он занял эту не слишком удобную позу не по своей охоте. Он, видимо, сорвался с более высокой ветки дерева, и его нога застряла в узкой развилке раздваивавшегося ствола. Застрявшая нога была сильно ободрана и кровоточила. Надо было что-то делать. День был будний. В лесу никого не было. До ближайших домов – километра три. Рассчитывать на чью-то помощь не приходилось. Я залез на дерево и уперся спиной в один из стволов, а ногами – в другой. Стволы чуть подались в разные стороны, и этого оказалось достаточно, чтобы открыть капкан. Нога вышла из него, и мальчишка повис на ветке дерева уже на руках. Высота была небольшая, но мальчишка категорически отказывался прыгать. Пришлось самому слезть с дерева, подставить ему свои плечи, только почувствовав под собой какую-то опору, он буквально упал на меня. Мы уселись под деревом отдохнуть и отдышаться. Оказалось, что он собирал птичьи яйца. Неподалеку лежала холщовая сумка, а в ней десятка три мелких цветных яиц. До меня не сразу дошло, что делал он это не из праздного любопытства, а для еды. Он попробовал встать, но исцарапанная нога болела не на шутку: «Видимо, вывих», – подумал я про себя. Ничего другого не оставалось, как взвалить его себе на спину. Мальчишка был щупленький и весил, наверное, в половину от меня. Поначалу я зашагал очень бодро. Но дорога была неблизкой, и, прошагав не более четверти пути, я вынужден был остановиться. Далее я останавливался все чаще и чаще. Под конец, а на всю дорогу у нас ушло не менее трех часов, я вынужден был отдыхать каждые пятьдесят метров. Наконец, мы добрались до его деревушки, непосредственно примыкавшей к нашему дачному поселку. Я без сил опустил его на лавку у ближайшего дома, а сам остался сидеть на траве. Из калитки вышла женщина, увидев нас, она запричитала, заохала, позвала кого-то еще. Мальчишку куда-то унесли. На меня, казалось, никто не обратил внимания, но когда я уже собрался уходить, снова появилась та женщина, что первая увидела нас. Она принесла мне кружку молока, которую я жадно выпил. Она еще что-то громко говорила, но я не вслушивался в ее слова. Хотелось скорее добраться до дома и лечь.

На следующее утро, когда я вышел из дома, думая, чем заняться – после вчерашнего приключения у меня болело все тело – перед калиткой дачного участка сидели и лежали на траве с десяток деревенских мальчишек разного возраста. Я внутренне напрягся, но они не проявляли агрессии. Наоборот, один из них позвал меня. Я вышел из калитки и сел рядом с ними. Быстро познакомились, и я скорее почувствовал, чем понял, что их стая приняла меня.

Надо сказать, что с ними моя дачная жизнь стала намного веселее и насыщеннее. Нравы деревенских детей отличались от городских, и, на мой взгляд, в лучшую сторону. Если в Москве старшие мальчишки зачастую обирали младших, то здесь об этом никто и не помышлял. Они были гораздо более, чем городские, озабочены пропитанием, но решали свои проблемы не за счет других, а своим собственным трудом, находчивостью и изобретательностью. Мы собирали чернику, землянику, малину, грибы. Вся добыча складывалась в общий котел, и кто-то из старших нес ее на станцию продавать дачникам. Те охотно покупали. На вырученные деньги покупался хлеб, реже печенье, еще реже немного самых дешевых конфет. Все это вполне справедливо делилось и моментально съедалось. Сбор птичьих яиц тоже был одним из видов промысла доступного, впрочем, не многим. Для того чтобы им заниматься, надо было обладать особой внимательностью, терпением и знанием птичьих повадок. Охотиться в подмосковном лесу нам удавалось только на голубей. Пойманной в силки птице сворачивали голову, наскоро ощипывали и бросали в кастрюлю. Я не мог на это смотреть и, тем более, есть эту еду, хотя часто бывал голоден не меньше, чем мои друзья.

Мальчишка, которого я притащил из леса, вскоре поправился. Вывихнутую ногу ему вправили сразу, причем, без помощи врача, а ссадины и царапины зажили сами. Он был самым талантливым сборщиком птичьих яиц. Ему единственному удавалось, правда, в удачный день, собрать до сорока штук. Найденные яйца он относил матери, и та кормила ими больную маленькую дочку. Вообще, деревенские дети отличались от городских своей хозяйственностью. Они выходили на улицу только после того, как выполняли возложенные на них дома обязанности. Их кодекс чести был проще и гуманнее, чем у городских. Они тоже дрались между собой, да и со мной тоже, но это происходило как-то понарошку, не всерьез: своих бить не полагалось. Бить можно было только чужих, и не просто так, а если было за что. Нельзя взять чужую вещь, но можно залезть в чужой сад, чтобы нарвать яблок или накопать картошки для еды, но не для продажи. Нельзя ничего брать с колхозных полей. За это могут посадить, правда, и взять-то с них было почти что нечего. Заросшие лебедой поля колхозной картошки выглядели жалкими по сравнению с маленькими, но ухоженными посадками на приусадебных участках. «А зачем за ней ухаживать, – говорили деревенские, – за работу все равно не заплатят, а собранную картошку где-нибудь сгноят».

Раньше я не знал, откуда берется картошка в нашем городском магазине, но видел, что она всегда была плохой, даже в начале осени, а к весне становилась полугнилой. В то же время на рынке картошка была отличного качества в любое время года. В Москве хозяйки на кухне говорили, что хотя на рынке картошка в два раза дороже, чем в магазине, но из нее все равно половину выбросишь.

Что меня буквально убивало в деревенских детях, так это их полная необразованность. Они, кажется, никогда и ничего не читали, не ходили в кино и, тем более, в театр. Большинство из них, живя не где-нибудь в глубинке, а всего-то в 30 км от Москвы, в ней никогда не бывали. Когда я как-то заговорил о поездке в Москву, один из них сказал: «А как поехать-то, у мамки и паспорта нету – заарестуют». Об этой стороне жизни сельчан я, конечно, не думал и не догадывался.

За все лето 1953 года я ни разу не видел Серегу. Он наезжал в город в увольнение на выходной, а я, наоборот, бывал в нем только на неделе. Раза два я забегал к его родителям: они говорили, что с Серегой все в порядке. Он получил аттестат зрелости и поступил на заочное отделение института рыбного хозяйства. «Будет у нас в семье свой ихтиолог», – улыбаясь, говорила его мама, и было непонятно, что вызывало ее улыбку. Когда же, съехав с дачи, я зашел к ним снова в сентябре, в семье снова царило уныние. От Сереги не было ни слуху ни духу уже месяц. Томительное ожидание продолжалось до конца октября. На письма ответы не приходили, в военкомате явно тянули с запросами. Все разъяснилось только, когда из части к его родителям приехали два офицера. Увидев их на пороге своей квартиры, Сережина мама впала в полуобморочное состояние. К счастью был дома и отец. Он усадил их за стол, и они рассказали, что Серега жив, но не здоров – лежит в больнице в инфекционном отделении. Заразился он по чьей-то неосторожности при проведении планового эксперимента, но сейчас его жизнь вне опасности, хотя лечиться придется еще долго. Офицеры сказали, что будут в дальнейшем сами информировать родителей о состоянии сына, так как в отделение, где он лежит, никого постороннего не пустят. Оттуда даже записку вынести нельзя. Но самое страшное уже позади, и теперь надо только набраться терпения.

Серегу привезли домой в самом конце ноября без всякого предупреждения. Хорошо, что дома в этот момент была его мама. Он с видимым трудом, но самостоятельно поднялся на третий этаж, но, войдя в квартиру, сразу рухнул в кресло. В квартире было только одно кресло – бабушкино, но она освободила его навсегда вскоре после ухода Сереги в армию. Когда я увидел его в один из ближайших дней, мне трудно было поверить, что это Серега: передо мной сидел исхудавший, наголо обритый человек лет тридцати. Он смотрел на меня неподвижным взглядом и говорил тихим ровным голосом, что было полной противоположностью прежнему Сереге. Он сказал, что теперь для него с армией все счеты окончены. Он уволен вчистую, комиссован, получил инвалидность. О своей болезни, о том, как он ее получил, не говорил ничего. Вообще, он казался заторможенным. Кресло стало его постоянным местом пребывания. Когда бы я ни зашел, он сидел в нем и смотрел в одну точку. Но, сидя в кресле, он, очевидно, много думал. Как-то, когда я зашел к нему перед самым Новым Годом, он произнес несколько фраз, из которых я понял, что он мучительно думает о том, как жить дальше. То, что он сказал, было очень похоже на то, что сказал Андрей Болконский в известном романе Л. Н. Толстого: «Нет, жизнь не кончена в 31 год…». А ведь Сереге было всего восемнадцать. После этого он начал быстро поправляться. Возможно, именно потому, что сам принял решение: надо жить дальше.

В феврале Серега начал выходить на улицу, делать зарядку и обливаться холодной водой. В институте ему пошли навстречу: дали возможность сдать первую сессию в марте и пообещали, что если он хорошо сдаст экзамены за первый курс, то его переведут на дневное отделение. Так все и произошло. Летом 1954 года Серега перешел на второй курс своего рыбного института, а я перешел в десятый класс. Молодость и природное здоровье взяли верх над болезнью, и Серега теперь выглядел почти так же, как прежде, но встречались мы все реже и реже.

Свои последние летние школьные каникулы я провел в Москве. Уже никакая сила не могла заставить меня жить на даче. Нет, я съездил туда пару раз, повидался со старыми друзьями, но особой радости от этих встреч не испытал. В этот период я делил свое время между радиолюбительством, автоклубом и книгами, причем, первые два увлечения уже сходили на нет. Делать дома что-то радиотехническое без специальных знаний и оборудования, конечно, можно было, но не понятно зачем. Машину и мотоцикл я освоил, но не собирался становиться ни шофером, ни автомехаником. Я просто хотел ездить на чем-то, что надо было со временем купить. С книгами же дело обстояло совсем по-иному. Я уже давно перечитал все, что было в доме, и переключился на библиотеку им. Тургенева, что была близ метро Кировская. Там меня хорошо знали. Расправившись за предыдущие годы с большинством русских и зарубежных классиков, которые в то время были доступны для чтения в СССР, я перешел, как сам это для себя называл, на разночинную литературу. Это значило читать все подряд, что гораздо труднее, чем знакомиться с произведениями признанных авторов, чьи имена всем хорошо известны, и сами по себе гарантируют определенное качество ими написанного. Но если число признанных авторов ограничено, то непризнанных – море. В этом море я и начал плавать в тот год.

Выбрать книгу в большой библиотеке по неизвестному вам имени автора и по названию, которое далеко не всегда отражает содержание, да еще и так, чтобы она хоть как-то соответствовала вашим интересам, практически невозможно. Это я понял очень быстро. Тогда я решил исходить из того, что если автор затратил время на то, чтобы написать триста-четыреста страниц, значит, он хотел что-то донести до других людей. Прочесть же книгу гораздо проще и быстрее, чем написать ее, и я должен сделать все от меня зависящее, чтобы понять замысел автора. Чем скорее я доберусь до сути, тем лучше для меня – значит, надо отрабатывать технику быстрого чтения – задача вполне понятная и решаемая. Должен сказать, что идея освоить технику быстрого чтения принадлежала все же не мне, а Сереге. Он говорил об этом еще года два назад, но тогда я, видимо, еще не дозрел до осознания такой необходимости. Серега занимался освоением техники быстрого чтения со свойственной ему основательностью: изучил гору литературы и на ее основе выработал некоторый свод правил, который уместился на одной странице. Эти, уже его, правила я тогда же не поленился переписать. Это-то было неудивительно. Удивительно было то, что я их нашел в своем столе при очередной разборке.

Правила казались простыми на бумаге, но исполнить их оказалось очень трудно. Они заключались в том, чтобы не проговаривать про себя читаемый текст, а воспринимать его содержание непосредственно, как изображение. Для начала Серега предлагал научиться таким образом пользоваться таблицей умножения. И это оказалось нелегко. Примерно месяц я потратил на то, чтобы не проговаривать про себя: пятью пять – двадцать пять, а, видя сомножители – сразу видеть ответ. Тренировки достигли цели. Стало очень легко в уме выполнять арифметические действия даже с многозначными числами. Способность же к скорочтению пришла ко мне только в конце лета, когда я не только перестал ждать этого, но даже почти начал забывать о том, что хотел освоить этот метод, которым Серега овладел уже более года назад. Тогда он демонстрировал мне, как, просмотрев страницу любого текста секунд за десять, он почти дословно пересказывал ее. Выглядело это как цирковой фокус. Сначала я заметил, что у меня в памяти начали оседать целые абзацы текста, на которые успел только посмотреть, потом целые страницы. Вскоре я мог прочесть сотню страниц менее чем за час и пересказать любой отрывок текста с указанием номера страницы, на котором он находится. Первое время мне очень нравилось поражать родителей и знакомых своим достижением, но потом это приелось, и я стал просто пользоваться освоенным методом чтения для поглощения литературы в огромных количествах.

Среди прочитанного, а за лето я прочел более ста томов, оказалось немало хороших, по-своему интересных и познавательных книг, но была и откровенная макулатура с политическим ура-патриотическим подтекстом, на которую не стоило тратить время. Из прочитанного в это лето как-то сами собой запомнились две книги. Первая своей несуразностью. В ней автор, кажется, Мальцев, со всей серьезностью писал во вполне литературной форме о том, как воспитать корову так, чтобы, живя в холодном коровнике на скудном рационе, она давала много молока. Более того, следуя воле автора и окончательно потеряв надежду на человека, корова начинала отращивать на себе длинную шерсть, дабы хоть как-то согреться зимой. Мне вспомнились деревенские коровы. Условия их жизни мало отличались от тех, что описывал автор, но шерстью они почему-то не обрастали, а когда им становилось совсем холодно, переставали давать молоко, что было настоящей трагедией для хозяев. Об этом я знал от своих деревенских друзей, а они-то получили эти знания совсем не из книг. Съездив как-то на дачу, я зашел к своим друзьям в деревню и, к слову пришлось, заговорил об опыте Мальцева при мужиках, чинивших как раз в это время жалкий покосившийся сарайчик, который и коровником можно было назвать только с очень большой натяжкой. Они так посмотрели на меня, что я понял: такая идея массами не овладеет.

От Сереги я еще раньше слышал истории, подобные коровьим. Тогдашний главный селекционер страны Мичурин провозглашал лозунг: «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее – наша задача». Серега говорил, что Мичурин, наверное, сделал много полезного, но его лозунг – варварство. О необходимости бережно относиться к природе писал еще Лев Толстой. Ругал Серега, правда, очень тихо, и другого видного деятеля от сельского хозяйства – народного академика Лысенко. Тот утверждал, что яровая пшеница может превратиться в озимую и наоборот при условии достаточности веры в свое дело агронома, который с ней работает. Я не знал, чем яровая пшеница отличается от озимой, но Сереге верил безоговорочно, он говорил, что вера тут ни при чем – работать надо.

Другая книга, наоборот, произвела на меня действительно положительное и даже неизгладимое впечатление. В ней рассказывалось о киевском профессоре медицины, кардиохирурге Амосове, который одним из первых занялся операциями на сердце и, в том числе, созданием протезов сердечных клапанов. Я так никогда и не узнал, что такое митральный клапан, но переданная автором обстановка заинтересованного научного поиска меня захватила. Мне самому захотелось оказаться в подобной обстановке, жить какой-то, возможно, недостижимой идеей, пробовать и искать.

Проведя половину дня в библиотеке, я отправлялся в автоклуб, где тоже был своим человеком. Здесь я переодевался в промасленный черный халат и принимался ремонтировать какой-нибудь агрегат одной из клубных машин. В этой, далеко не всегда интересной и приятной, работе была своя корысть. Отработав сколько-то часов в гараже, можно было записаться на участие в очередном автопробеге и не в качестве пассажира, а в качестве водителя. Автопробеги по Подмосковью устраивались в клубе пару раз в неделю. Две-три машины с четырьмя мальчишками и инструктором в каждой отправлялись в какой-нибудь подмосковный город. Инструктор делил дорогу на равные части и по очереди сажал нас за руль. Самым почетным считалось вести машину по Москве. Это доверялось наиболее опытным из нас, и я уже был в их числе. В это лето я, кажется, не пропустил ни одной поездки.

В следующем учебном году мы практически не пересекались с Серегой. Он был занят учебой, кроме того, между школьниками разница в возрасте ощущается меньше, чем между школьниками и студентами. Серега как бы перешел в другую касту, пока далекую для меня. В московских школах в это время ввели совместное обучение. Часть ребят перевели в девчачьи школы, часть девочек – в мальчишеские. Я попал в другую школу и начал учиться вместе с девочками. Скажем прямо, они меня уже давно интересовали и даже очень. Одна из них мне явно нравилась больше других. Мы подружились, но дальше совместных прогулок и походов в кино и театр дело не шло. Мы оба были очень застенчивы. Кроме того, длительное и в каком-то смысле бесцельное времяпрепровождение меня раздражало. Но зимой этого года неожиданно для себя я познакомился с женским полом, а точнее с одной из его представительниц весьма близко.

В своем подъезде нашего большого пятиэтажного дома я славился как электромонтер. Меня часто звали что-нибудь починить, и я никогда никому не отказывал в помощи, не беря никакой платы. На этот раз меня позвала молодая, красивая женщина с третьего этажа. У нее в квартире погас свет. Я взял нехитрый инструмент и зашел к ней. С пробками я справился за пару минут. Свет загорелся, и я собрался уходить. Но она позвала меня в свою комнату, усадила на диван и поставила на стол чайник и конфеты. Сама в легоньком халатике, под которым явно ничего не было, уселась рядом. Когда она потянулась к чайнику, верхняя пуговичка на халатике сама собой расстегнулась, и… Я не буду далее описывать картину своего совращения. Могу только сказать, она была прекрасна… Ушел я от нее уже поздним вечером в приподнятом настроении. Нетрудно догадаться, что в последующие дни, недели и даже месяцы, я был частым гостем в этой квартире. Каждый раз, чтобы попасть туда, нужно было выбрать момент, когда все обитатели квартиры разойдутся по своим делам. Мы договаривались об условных знаках и научились строго соблюдать конспирацию. Кажется, мы преуспели в этом деле во всех отношениях. Она оказалась хорошей и знающей учительницей, а я способным и выносливым учеником. Ради наших встреч я прогуливал все, что угодно. Единственное, что меня беспокоило, это смутное понимание того, что, наверное, я теперь должен на ней жениться. Вот этого мне совсем не хотелось. Однажды я заговорил с ней об этом, но она сразу меня успокоила: «Ты что, дурачок, хочешь, чтобы меня посадили за совращение малолетних? А не посадят, так на смех поднимут – я ведь лет на десять старше тебя. Мне нужен мужик взрослый. Вот найду такого, и все наши игры кончатся». Действительно, где-то во время экзаменов за десятый класс я встретил ее у нашего дома. Она явно ждала меня. «Извини, – скороговоркой произнесла она, – нам пора расстаться. Я нашла того, кто мне нужен. Спасибо за утешение». Я тоже поблагодарил ее и совершенно искренне. Конечно, хотелось бы попрощаться в несколько иной обстановке, но, что делать. Я все понял и в последующий год-два, пока я еще жил в этом доме, ничем, ни взглядом, ни словом не напоминал ей о нашем прошлом. Она вышла замуж, родила мальчика и была, похоже, счастлива в браке. Школьные же девочки перестали представлять для меня интерес.

Годы поиска

Я закончил десятый класс. Получил аттестат зрелости. В нем было много троек и всего несколько пятерок – по физике и по разным разделам математики, но это меня нисколько не смущало. Надо было поступать в институт. В ином случае еще через год маячила перспектива попасть в армию, чего, глядя на Серегу, совсем не хотелось. Мои родители мало могли мне помочь в выборе института. Я уже упоминал, что моя мама была преподавателем музыки. Отец тоже был музыкантом – пианистом. В свое время они очень много сделали, чтобы и меня направить в это русло, но не вышло. Похоже, медведь наступил мне сразу на оба уха, и родители с тоской и недоумением следили за моей все большей и большей увлеченностью техникой. Естественно, они ничего не знали о высших учебных заведениях, где изучают радиоэлектронику, которую я решил сделать своей профессией. Не знал об этом ничего и Серега – мой главный советчик во многих житейских вопросах.

Никакой специальной подготовки к поступлению в институт я не вел, считая свой уровень знаний, несмотря на школьные оценки, весьма высоким. Я был уверен, что хорошо знаю физику и математику. Мне никогда не попадались задачи, которые я не мог бы решить. Я почти никогда не помнил формул, но всегда мог любую из них вывести, так как хорошо понимал их суть. Чего я действительно боялся на вступительных экзаменах, так это иностранного языка, который я почему-то просто игнорировал в школе, и сочинения – в нем мне грозила опасность наделать избыточное число орфографических ошибок. Вот с таким багажом я и решил поступать в московский физико-технический институт, который в то время был у всех на слуху. Двери этого института, казалось мне, были единственными, ведущими и в космос, и в ядерную физику.

Вступительные экзамены в МФТИ начинались на месяц раньше, чем в других институтах, что давало возможность в случае неудачи попытать счастья в тот же год в менее престижном месте. Я сдал документы, прошел медкомиссию и явился на первый экзамен – письменная физика – в полной уверенности в успехе. Но не тут-то было. Абсолютно понятная по смыслу задача не решалась. Мне надо было сразу переключиться на другие задачи, которые были включены в мой экзаменационный билет, но я был настолько ошеломлен неудачей, что стратегическое мышление у меня просто выключилось. В ощущении цейтнота я стал делать ошибку за ошибкой и не заметил, как время подошло к концу. Ошеломленный я сел в поезд, который должен был привезти меня из Долгопрудного в Москву. Там, несколько успокоившись, я обнаружил примитивную ошибку в своих рассуждениях, но было поздно. Оставалось только забрать документы и снова думать, куда поступать. Собственно на размышления времени уже и не оставалось.

Спустя неделю я подал документы в скромный радиотехнический институт, адрес которого отыскал в справочнике, взятом у Сереги. Теперь уже он утешал меня. «Совсем не обязательно учиться в самом престижном учебном заведении, – втолковывал мне он, – более важны твое желание получить образование и твоя же способность это сделать». Я побродил по институту. Летом в нем было пусто, но я представил себе его заполненным молодежью, и мне в нем стало даже нравиться. Большой спортивный зал, конференц-зал, несколько аудиторий, амфитеатром ниспадающих к кафедрам, выглядели очень солидно. Двери лабораторий были закрыты, и познакомиться с ними не удалось.

До экзаменов оставалось еще почти три недели, и в этот раз я решил не пускать дело на самотек. Я заново перерешал все задачи повышенной сложности по физике и математике, которые мне удалось найти, и это было все, что я мог сделать за оставшееся время. Исправить положение с иностранным и русским языками было уже невозможно. Приходилось полагаться на удачу. В этот раз она не отвернулась от меня, хотя и не обошлось без эксцессов. Без всяких проблем я получил отличные оценки по устной и письменной математике и по физике. Имея в своем активе целых пятнадцать очков, я пришел на экзамен по иностранному языку окрыленным. Мне вручили вместе с экзаменационным билетом текст для устного перевода. В заголовке текста стояло одно слово. Не пытаясь его прочесть, я сразу полез в словарь, и, о, ужас, его там не оказалось. Не было его и в другом словаре. Струйки холодного пота побежали у меня по спине. Я взял себя в руки и осторожно прочел упрямое слово. Получилось – Тимирязев. Такого слова действительно не могло быть в словаре. Дальнейший перевод не потребовал словаря даже для такого крупного языковеда как я. Мне снова поставили пятерку, что, конечно, говорило не об уровне моих знаний, а об уровне требований. В то время иностранный язык не был в почете. Считалось, что все необходимое для познания мира давно написано на русском языке. Лучше всех, мне кажется, отразил эту идею в своих стихах Маяковский: «…да будь я и негром преклонных годов, и то без унынья и лени, я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин».

Теперь уже с двадцатью баллами в кармане я пришел на последний экзамен по русскому языку. Предстояло писать сочинение. Я запасся шпаргалками, надеясь, что, списывая, я буду иметь меньше шансов на орфографические ошибки. Списывание вообще не моя стихия – в школе я никогда не занимался этим, но в этот раз, когда слишком многое зависело от результата экзамена, я пошел на такое экстраординарное решение. Мне удалось благополучно списать весь текст сочинения. В огромном зале писали сочинение человек триста, и уследить за всеми было просто невозможно. Закончив работу и вздохнув с облегчением, я вышел в туалет, чтобы перепрятать шпаргалки, которые грозили выпасть из карманов. Но стоило мне заняться этим делом, как в мужской туалет ворвалась дама – член экзаменационной комиссии – и застала меня за этим занятием. В своей беспощадной борьбе за справедливость она чем-то напомнила мне нашу пионервожатую, только здесь в институте она преподавала не конституцию, а марксизм-ленинизм. Об этом я узнал позже, а тогда она поволокла меня к столу, за которым сидела экзаменационная комиссия. Председатель комиссии – пожилой, солидный мужчина в строгом костюме, но без галстука – посмотрел мой экзаменационный лист и, увидев в нем четыре пятерки, поинтересовался у меня, с чего это я с таким багажом решился на списывание. Я ответил так, как было на самом деле: грешен, ошибок много делаю. До конца экзамена оставался час. Председатель посадил меня за свободный стол напротив себя и сказал: пиши новое сочинение на любую тему, кроме той, что списал, посмотрим, какой ты боец.

За сорок минут я написал новое сочинение по Маяковскому, которого хорошо знал и почитал. Идя ва-банк, я писал ярко, остро, эмоционально, не скупясь на цитаты и не задумываясь о правописании. Готовое сочинение я вручил председателю, чувствуя на себе ненавидящий взгляд дамы, не стесняющейся ходить по мужским туалетам. Председатель пересчитал страницы моего сочинения, подозвал к себе еще двух членов комиссии, которые сделали то же самое, и сказал мне: «Поболтайся здесь где-нибудь часок – проверим, что ты тут написал». Я с тоской ждал приговора. Я даже не прочел написанное, хотя это мало что могло изменить. Своих ошибок я, как правило, не видел и не только в сочинениях.

Не знаю, сколько прошло времени, мне показалось, что очень много. Наконец, из зала вышел председатель. Все абитуриенты уже давно разошлись, так как оценки за сочинение должны были объявить только через пару дней. В зале оставались только члены экзаменационной комиссии. Они сортировали сочинения по темам, чтобы раздать их на проверку. Председатель подвел меня к столу и представил: вот он, герой дня.

– Мы прочли твое сочинение и, в порядке исключения, коллективно проверили его. Ставим тебе четверку. По содержанию – здорово, но одна ошибка все-таки есть, никуда не денешься. И Маяковского ты хорошо знаешь, не по школьной программе. Считай, что ты уже принят в институт. Ты набрал 24 балла, а проходной 21. У тебя и с двойкой было бы 22, но в институт с двойками не принимают. Ну, иди с миром.

Я от души поблагодарил всех, кто был около стола, и вышел с горящими ушами и лицом. Противной тетки нигде не было видно. От экзаменов у меня осталось двойственное чувство – побитой собаки и победителя. Второе начало преобладать уже через несколько минут.

Прежде, чем ехать домой, я решил поподробнее познакомиться с институтом, но далеко не ушел. Идя по первому этажу, я увидел вывеску: «Кафедра промышленной электроники». Решил заглянуть. Дверь оказалась незапертой. Напротив нее за столом сидел человек и что-то писал. Я хотел уйти, так как понимал, что поступил неделикатно, открыв дверь без стука, но человек поднял голову и жестом пригласил войти и сесть по другую сторону стола. Он закончил писать фразу и отложил ручку в сторону, глядя на меня поверх очков.

– Абитуриент? – спросил он.

Я с гордостью ответил, что нет, уже студент. Он удивился, и я быстро начал рассказывать о своих приключениях на экзаменах. Он очень по-доброму улыбнулся и стал расспрашивать, что привело меня именно в этот институт. Завязался разговор, в ходе которого я рассказал о себе почти все. Хозяин кабинета не остался в долгу. Он очень интересно говорил об институте, о кафедре, о лаборатории, в которой мы находились. Через полчаса я уже не сомневался в том, что именно промышленная электроника – путь к процветанию человечества, и мое место тут, среди молодых людей – студентов и сотрудников кафедры, которых здесь сейчас нет, но которых он столь живо описал, что мне показалось, будто я знаю их всех лично и не один год.

В конце разговора мой неожиданный собеседник, а он оказался доцентом кафедры Леонидом Ивановичем Кедровым, предложил мне поработать на кафедре пока в должности младшего лаборанта. Я с радостью согласился. Оформление на работу не оказалось сложным, и первого сентября 1956 года я оказался одновременно и сотрудником, и студентом радиотехнического института. В первый день этот дуализм не на шутку встревожил меня. Я не знал, куда мне идти: на занятия или в лабораторию. Забежал в лабораторию, но там мне сказали, что ждут меня после занятий. С тех пор я проводил в институте все рабочие дни с утра и до вечера. Художественная литература была заброшена, но ее место очень скоро заняла специальная. Я увлекся работой больше, чем учебой, хотя обязанности лаборанта и не были насыщены творчеством. Но я рассматривал эти свои функции, как временные, что так и было на самом деле. Очень скоро, уже на первом курсе мне удалось показать, что я стою большего. В этом мне помогла моя способность к скорочтению. Где-то в январе следующего года кафедре было поручено выпустить обзор работ ее специалистов за весь послевоенный период. Первичный материал уже был собран, и на столе лежала гора литературы, написанной разными авторами более, чем за десять лет. Никто не отваживался разобрать ее и систематизировать. Когда я вызвался сделать эту работу, на меня посмотрели с сомнением, но разрешили, благо, больше желающих не находилось. Дня три я, не разгибая спины, просматривал статьи, отчеты и монографии, сортируя их по темам. Пока я занимался этой тяжелой, рутинной работой, окружающие давали мне множество полезных советов о том, как облегчить этот труд. Предлагалось делать выписки, присваивать им номера, а уже потом писать обобщающий материал. Но я обошелся без промежуточных операций. Закончив просмотр, я сел и еще за два дня написал обзор, заодно досконально изучив и в какой-то степени поняв все основные направления работы кафедры. Конечно, кто-то потом редактировал мой обзор, но на меня стали смотреть другими глазами и начали поручать все более и более сложную работу.

К концу второго курса я уже сам находил себе работу и привлекал к ней других, в том числе, и старших по возрасту и положению сотрудников кафедры, но об этом несколько позже.

Весной 1959 года Серега окончил свой рыбный институт. Он хотел сразу поступить в аспирантуру, к этому у него были все предпосылки, однако что-то не заладилось. Партийные органы, которые в то время играли первую скрипку в решении всех кадровых вопросов, никак не могли определить свое отношение к Сереге. К нему можно было отнестись как к солдату, потерявшему здоровье при исполнении воинских обязанностей. Тогда ему открыты все дороги. Но в его воинских документах этот факт не был отражен. Там было написано, что он уволен из армии по состоянию здоровья, то есть мог просто заболеть, и служба тут вовсе ни при чем. В институте все знали, как было дело, но слова здесь ничего не значили. Больший вес имело другое, Серега был исключен из ВЛКСМ и ни в армии, ни в институте не сделал ничего, чтобы туда вернуться, а это был уже большой грех. То, что Серега за время учебы провел ряд интересных научных исследований и опубликовал результаты в серьезных профильных журналах, в расчет не бралось. Однако время было уже не такое прямолинейное, как при Сталине, и Сереге деликатно сказали, что поскольку у него не красный диплом, ему рекомендуется перед аспирантурой поработать пару лет в каком-нибудь НИИ. Но тут заартачился Серега. Он попросил направить его на производство в какое-нибудь отстающее рыбное хозяйство на любую должность. Следует заметить, что в то время выпускник высшего учебного заведения не имел права самостоятельно выбрать себе работу. Он подлежал централизованному распределению. Но Сереге пошли навстречу, предложив на выбор несколько рыбных хозяйств в разных частях страны. Видимо, все они были отстающими. Серега выбрал небольшой рыбхоз где-то под Воронежем.

Остававшиеся до отъезда к месту работы полтора месяца Серега планировал провести в библиотеке. Он опасался, и не без оснований, что там, где ему предстояло трудиться, серьезной литературы днем с огнем не сыщешь. У меня же на это лето были совсем другие планы. За последний год мне удалось скопить деньги на мотоцикл, о котором я давно и страстно мечтал. О машине я тоже мечтал, но заработать столько денег можно было только лет за пять-семь. Обычные студенческие заработки были невелики. Но я развил бурную деятельность сразу в нескольких направлениях, и все они были в русле работ кафедры промышленной электроники. Еще в сентябре прошлого года я узнал, что на многих ткацких фабриках на конвейерах отсутствуют средства для измерения количества произведенной ткани. Решение о том, как это сделать, пришло ко мне сразу, как только я увидел сам конвейер. Остальное было делом техники. Я сколотил небольшую бригаду, которая за несколько недель реализовала мою идею в виде очень простого устройства, способного надежно измерять погонные метры движущейся ткани. Мы испытали его на одной из фабрик. Результат получился отличный, и нам заказали целую партию таких устройств. Их захотели иметь другие фабрики. Короче, дело пошло, и я без всякого сожаления с ним расстался, получив солидную по моим понятиям сумму. Самым же интересным в этой эпопее оказалось то, что, спустя короткое время, установленные моими ребятами устройства начали ломаться и ломаться хронически. Поломки были разные, но все они не были связаны с конструкцией. Их просто ломали, причем систематически и безжалостно. Они явно кому-то мешали, но чем – это было недоступно нашему пониманию. В конце концов ситуацию прояснил мне Леонид Иванович. Он сказал только одно слово: воруют! Догадавшись по моему недоуменному взгляду, что я ничего не понял, добавил: «Раньше никто толком не знал, сколько на самом деле выпущено ткани, и можно было красть, ничего не опасаясь, а ты испортил всю малину».

Дальнейших разъяснений не требовалось. Осталось только некоторое недоумение. Я был искренне убежден, что основной закон социализма – контроль и учет – соблюдается неукоснительно. Воровство же в моем понимании существовало только в быту и никак не ассоциировалось с социалистическим производством.

Другая идея, которую я в это время продвигал, была навеяна притчей о восточном мудреце, которого шах готов был озолотить за то, что он обучил его игре в шахматы. Но мудрец попросил шаха дать ему награду зерном, положив за первую клетку шахматного поля всего одно зернышко и удваивая их число за каждую следующую. В это время я как раз изучал двоичные коды. Я не поленился возвести двойку в шестьдесят четвертую степень и, получив число с огромным количеством нулей, возликовал: штрих кодом из небольшого числа нулей и единиц можно обозначить все производимые в мире товары. Я вознамерился осчастливить человечество, но не знал с чего начать. Как-то сам собой мой выбор пал на железную дорогу. Я отправился на одну из подмосковных сортировочных станций и сделал попытку разобраться, откуда железнодорожники знают, куда какой вагон отправлять. Начал со сцепщика. Тот в доступной любому россиянину форме разъяснил мне свои функции и отправил к мастеру. Мастер направил меня к начальнику участка. Так, двигаясь по цепочке, я добрался до самого начальника станции. Он принял меня в роскошном кабинете, украшенном портретами Маркса, Энгельса и Ленина. Кроме грохота поездов и гудков локомотивов, ничто более не напоминало о принадлежности его хозяина к железнодорожному ведомству. Он выслушал мои соображения по автоматизации сортировки вагонов и разразился длинной речью, суть которой сводилась к следующему. Выполняя решения очередного съезда Партии, его станция неуклонно повышает производительность труда и делает это в строгом соответствии с инструкциями, спускаемыми сверху – из министерства, а то и выше – из самого ЦК КПСС. В этих инструкциях нет ни слова об автоматизации сортировки вагонов. Вот когда будет, так они в тот же день приступят к исполнению новых указаний. А так – ни-ни. Я поблагодарил начальника за потраченное на меня время и сказал, что на следующей неделе обязательно зайду в ЦК и поговорю с кем надо. Что он при этом подумал, не знаю, но мне на самом деле стало ясно, что внедрение подобных вещей в нашей стране возможно только сверху. Захотел Хрущев, и кукурузу начали выращивать чуть ли не в Заполярье. Захочет министр что-либо внедрить в своем ведомстве – нет вопроса. А вот инициатива снизу должна сначала овладеть умами начальников.

Я не остановился в своем желании осчастливить человечество и буквально на следующий день поехал в институт инженеров транспорта. Там, в студенческом научном обществе я легко нашел общий язык со своими сверстниками. Они сумели заинтересовать этим вопросом своих научных руководителей, и через некоторое время нашими двумя студенческими обществами была развернута весьма серьезная работа, которая продолжалась несколько лет. Ее результаты были положительными и многообещающими. Однако до внедрения дело так и не дошло: советская система хозяйствования не нуждалась в прогрессивных технологиях.

Короче говоря, независимо от преимуществ и недостатков советской системы деньги на мотоцикл я заработал честным трудом. Я купил мотоцикл Ява-250 чешского производства. Вообще-то говоря, выбор мотоциклов не был велик. Ява была единственной импортной машиной, выгодно отличавшейся от отечественных моделей своим изяществом, надежностью и экономичностью. Она предназначалась для хороших шоссейных дорог и потому пользовалась спросом только в крупных городах. Новенькая, пахнувшая свежей краской и резиной мечта требовала внимания, и я потратил на нее все полтора месяца каникул, забыв и о работе, и обо всем остальном. У меня появилось множество новых друзей мотоциклистов, с которыми мы совершали поездки, сначала по Подмосковью, а потом и по стране. Я еле успел вернуться в Москву к отъезду Сереги. Расставание с ним для меня уже не было таким болезненным, как тогда, когда я провожал его в армию. Серега был задумчив и молчалив. Мы доехали до вокзала на такси, и я помог ему затащить вещи в купе. Там, в Воронеже, его обещали встретить и доставить на казенную квартиру. Поезд отошел от перрона, и я сразу погрузился в собственные дела.

Первым делом надо было куда-то девать на зиму мотоцикл. С большим трудом мне удалось найти закуток в институтском гараже, где работал мой школьный приятель. А дальше я с головой окунулся в работу и учебу.

От Сереги стали приходить письма. Он писал, что устроился хорошо. Природа – великолепная. Пруды – просто замечательные. Можно только мечтать о том, чтобы жить в таком великолепии. Правда, домик, отведенный ему, совсем деревенский. Надо топить печку, колоть дрова, носить воду, готовить еду на керосинке. Из следующих писем мне стало ясно, что Серегин рыбозавод совсем не гигант индустрии. Весь штат завода состоит из директора, бухгалтера, кладовщика, инженера по производству или воспроизводству – я не понял – и двух техников. Еще он писал, что зимой здесь никакой работы фактически нет, и он планирует всерьез заняться самообразованием. Когда вся эта информация суммировалась у меня в голове, первой мыслью стало: бежать надо Сереге оттуда и чем скорей, тем лучше. Я написал ему об этом только в декабре, получив от него уже пять или шесть писем. На пару месяцев он замолчал, и следующее письмо пришло от него только в феврале. Это было обстоятельное послание на нескольких страницах, где он пытался объяснить мне, что место его нынешнего пребывания для него оптимально. Уединение, природа, позволяют сосредоточиться, дают возможность читать и излагать свои мысли на бумаге без спешки – все это трудно переоценить, другого такого случая в жизни может и не представиться. «Ты привык, – писал он, – жить и работать в суете, делая сразу множество нужных и ненужных дел, на фоне которых трудно выделить главное, а еще труднее заметить потери, пройти мимо чего-то важного». Мне его эти мысли казались надуманными. Я не мог представить себе, что буду делать, если когда-нибудь придется заниматься только каким-то одним делом. Наоборот, мои успехи, а они действительно были, основывались на том, что я находил актуальную тему, намечал путь ее решения, собирал команду для работы над ней и, приглядывая за ходом работ, переключался на следующую. За последние полтора года я развернул работы по десятку тем, многие из которых уже были завершены.

Позже, обдумывая письмо Сереги, я все же начал понимать его правоту. Все, над чем я работал, было в большей или меньшей степени сиюминутным. Безусловно, нужным, иногда даже важным, но не необходимым. Без всего того, что я делал, можно было обойтись. Таких тем было бесконечное множество, все они рано или поздно будут разработаны, но на их месте появится столько же или больше новых. Если то, над чем работает или собирается работать Серега, принципиально отличается от того, что делаю я, то он, конечно, прав. Но если его тема такая же времянка как моя, то он занимается глубокой философией на мелком месте. Что замышлял Серега, я не знал, но, испытывая сочувствие к его положению, решил в дальнейшем обойтись без поучений в его адрес.

В конце своего объемистого письма Серега писал о том, что следующим летом он планирует полностью изменить технологию производства на своем рыбозаводе и надеется на мою помощь. По тексту подразумевалось, что вопрос о моем приезде к нему на летние каникулы уже решен без моего участия. Такая постановка вопроса была для меня неожиданной. С одной стороны, мне льстило, что мой старший товарищ нуждается в моей помощи, с другой – за последние годы я привык сам решать, что, где и когда мне делать. Покушение на мою свободу само по себе было вызовом моему самолюбию. Но, чем ближе шло дело к каникулам, тем лучше я понимал, что поеду к нему. Я не мог объяснить свое решение самому себе, но оно было принято именно таким. Уже в марте я написал Сереге, чтобы он выслал мне подробную схему проезда, объяснив, что приеду к нему на мотоцикле.

Я досрочно сдал сессию и рано утром пятнадцатого июня отправился в путь. К этому времени мотоцикл уже был оборудован багажником моей собственной конструкции, на котором по бокам крепились два небольших чемодана, а сзади было место для рюкзака и палатки. Заднее сидение при этом оставалось свободным для пассажира, хотя я предпочитал предоставлять его пассажиркам, которые им охотно пользовались. Но к Сереге я, конечно, отправился один. Весь путь, а это без малого километров 800, я решил попробовать преодолеть за один день. Первая сотня километров далась мне легко. Раннее утро, свободная дорога и хорошая погода делали езду приятной. Но отсутствие тренировки скоро начало давать себя знать. Уже через триста километров я почувствовал себя усталым, но продолжал путь. Дальше меня поймут только те, кто сам ездил на дальние расстояния на мотоцикле. Я начал засыпать за рулем. Это только со стороны кажется, что езда на мотоцикле не дает возможности водителю расслабиться. Еще как дает. Следующие двести километров я ехал, мучительно борясь со сном, и то, что мне удалось не попасть в аварию, было чистым везением, а не моей заслугой. Потом пришло что-то похожее на второе дыхание, и, хотя усталость нарастала, сонливость прошла. Через шестнадцать часов весь в пыли, усталый, голодный и злой на самого себя, я стучался в дверь домика, где меня ждал Серега. Поняв мое состояние и не вступая в разговоры, Серега повел меня в душ. Это оказалось еще то сооружение. Маленький закуток у наружной стены сарая был задернут мешковиной. Чуть теплая вода текла из бочки на крыше сарая. Пол покрывали скользкие гнилые доски. Кое-как вымывшись, я вернулся в дом, внутренний вид и убранство которого меня тоже не порадовали. Уже валясь с ног от усталости, я что-то съел и залег в указанную мне кровать, но спал плохо. Дорога продолжала меня держать, и только к утру я провалился в глубокий сон.

Я проснулся не рано. Серега, видимо, уже давно был на ногах. Увидев, что я подаю признаки жизни, он сразу начал что-то стряпать на керосинке в углу комнаты. Это что-то оказалось яичницей с салом. Мы с аппетитом позавтракали, запив еду чаем из принесенного Серегой со двора самовара, и, не теряя времени, отправились осматривать хозяйство. То, что предстало перед моим взором, подтверждало худшие опасения. Нет, природа была великолепна, но она выглядела бы куда как лучше, если убрать с ее лица то, что буквально натворил человек. Неказистые строения, разбитые дороги и повсеместно горы мусора, хотя большого жилья здесь поблизости не наблюдалось.

Собственно рыбозаводом называлась небольшая огороженная территория, примыкавшая к пруду. Попасть на нее можно было либо через проем в заборе, где когда-то была калитка, либо через полуоткрытые ворота, закрыть которые без риска окончательно поломать было уже невозможно. На территории, среди множества сараюшек можно было выделить два относительно целых сооружения. Одно из них напоминало избу или может быть две избы, соединенные вместе глухой перегородкой. Одна половина была жилой. В ней разместился Серега, а теперь и я, а другая называлась конторой. Официальный вид придавала ей вывеска на входной двери и таблички на внутренних: директор, бухгалтер, кладовщик. Серегина должность таблички не удостоилась. Владельцев же табличек, несмотря на нераннее время, на рабочем месте не наблюдалось. Непосредственно на берегу пруда стоял относительно большой сарай с распахнутыми воротами в середине. Сквозь них были видны другие такие же ворота, выходившие на причал, тянувшийся вдоль всего сарая. У причала было привязано несколько полузатопленных деревянных лодок. Внутри сарая стояли огромные ржавые ванны, большинство из них было наполнено водой, в которой копошилась рыбная мелочь.

– Мы находимся в основном производственном помещении завода, – официальным голосом заговорил вдруг Серега, до сих пор молча показывавший мне свое хозяйство.

Я посмотрел на него, как на сумасшедшего, но он невозмутимо продолжал:

– В этих ваннах находятся мальки зеркального карпа. В этом году они откормлены до среднего веса тридцать-сорок грамм, что позволит избежать больших потерь после того, как они будут запущены в пруды, они уже не будут легкой добычей для хищных пород рыбы, которых немало в наших местах. Кроме того, я планирую в это лето выпустить в пруды третью партию мальков. Та, что вы видите здесь, уже вторая в этом году.

Серега еще что-то пытался объяснить мне, но я плохо слушал его, думая о том, как мне увезти его из этой могилы и убраться отсюда самому. Как раз в этот момент унылую картину всеобщего развала дополнил еще один сюжет, на который я не обратил внимания сразу. На обочине дороги, у въезда на территорию завода я увидел грузовую машину с надписью «Рыба» на установленной в ее кузове бочке. Левое переднее колесо на машине отсутствовало и, видимо, уже давно, возможно, с прошлого года, так заросла она со всех сторон травой и кустарником.

Время было к обеду, и Серега предложил пока просто прогуляться по берегу пруда, а может и дойти до следующего. Мы шли по хорошо утоптанной тропинке, которая, следуя какой-то своей логике, то приближалась к берегу, то отдалялась. От нее то и дело в сторону берега уходили ответвления. Через просветы в зарослях ивняка и кустарника заманчиво блестела вода. Я предложил искупаться. Серега посоветовал сделать это на обратном пути. Мне захотелось подойти поближе к воде, и я свернул к берегу. Метров через двадцать я уперся, нет, не в берег, а в спины двух рыбаков, один из которых в этот момент снимал с крючка крупную рыбину. Я никогда не увлекался рыбной ловлей. Самодельную удочку держал в руках только в детстве, но знал, что рыбу в основном ловят на удочку на утренней и вечерней зорьке, а не когда солнце в зените. Чтобы не мешать рыбакам, я повернул назад, на основную тропинку, где меня ждал Серега. Мы пошли дальше. Я сделал еще одну попытку подойти к берегу, потом другую, третью, и все неудачно. На каждом подходе к пруду сидели рыбаки с удочками и с ведрами, в которых было полно только что пойманной рыбы. А Серега, видя мое недоумение, весело улыбался.

В конце концов, понимая, что прогулка была затеяна неспроста, я заявил, что сдаюсь и прошу объяснить все по порядку. Мы все же нашли свободное местечко на берегу пруда в тени ивы, склонившей ветви к самой воде. Я оглядел пруд. По его берегам расположилось не менее сотни рыбаков, и все они трудились в поте лица. По водной глади то и дело пробегала рябь и не от порывов ветра. Это шли косяки рыбы. Я бросил в воду пригоршню камешков. Вода в этом месте сразу вскипела. Такого я никогда не видел и даже представить себе не мог, а Сереге явно не терпелось что-то мне рассказать.

Серега повел свой рассказ издалека.

– Когда я приехал сюда в первый раз, то, как и ты, впал в тоску. И было от чего. Жилье – сам видишь. Вокруг развал полный. Работать здесь никто не хочет. От бегства меня удержал случай. Я поехал в город к местному начальству, чтобы мне жилье хотя бы в городе дали, но никого на месте не застал и, чтобы скоротать время, зашел в краеведческий музей. Нет, посещение музея не было моей целью. Просто вход в него был почти дверь в дверь с моим начальством. Грех было не зайти. Почти у входа я наткнулся взглядом на небольшую картину, написанную маслом. Художник, очевидно, был самоучкой. Перспектива ему явно не давалась, но меня заинтересовал не талант автора, а сюжет картины. Дом на переднем плане был выписан очень тщательно. За ним открывалась панорама прудов. Это были именно те пруды, куда меня забросила судьба. Мне стало интересно, почему автор взял на себя труд изобразить эту, далеко не самую привлекательную в этих местах композицию. Экскурсовод, который скучал поблизости, с удовольствием рассказал, что картина была написана местным художником в 1912 году. Изображенный на нем дом принадлежал губернской знаменитости Ивану Смекалину – он и заказал картину. Знаменит же Смекалин был тем, что наладил в наших местах рыбный промысел в местных прудах, а чтобы пруды не оскудели, поставил заводик, где выращивал мальков, да так много, что рыба в прудах не переводилась, сколько ее ни ловили. Говорят, он и осетров разводил, икру от них получал и продавал в столицу, но это, скорее всего, выдумки. А вот, что дом он себе построил необыкновенный, так это точно. И водопровод в нем был, и канализация. А еще топился он очень интересно.

– Заинтриговал меня экскурсовод, – продолжал Серега, – и стал я искать более подробные сведения о Смекалине. Все оказалось правдой. Дело это начал еще его отец, тоже Иван – крепостной крестьянин, отпущенный барином на оброк. Своими руками старший Иван соединил несколько прудов в цепочку, построил на берегу сарай, где зимой и летом разводил мальков. Кормил их чем-то особенным так, что росли они очень быстро. И про осетров правду экскурсовод сказал. Были осетры. Об этом до сих пор старики помнят. В революцию, как водится, дом Смекалина сожгли, хозяйство разорили, а куда он сам девался, никто не знает. Только после войны, когда есть было нечего, вспомнили про смекалинскую затею, попробовали восстановить заводик, да не тут-то было. Не идет дело. Старики говорят: «Смекалин слово особое знал и работы не боялся». Вот и решил я, что задачка-то эта мне по силам. К начальству больше ходить не пытался, а взялся своими руками выращивать мальков и в пруды запускать. Только за зиму я их около ста тысяч в прорубь спустил, а весной – сам видишь, что получилось. Теперь важно, чтобы кто-нибудь организовал вывоз рыбы и продажу, а то мои рыбаки-браконьеры не справятся со своевременным отловом, – закончил Серега.

Теперь мне стало ясно, почему Серега остался здесь. Его захватило реальное дело, и, во всяком случае, на данном этапе он с ним справился. Ясна мне стала и моя роль: надо помочь Сереге наладить быт и производство.

Уже в этот день я понял, что Серегины успехи не остались незамеченными. Днем на газике приехал директор рыбозавода, а с ним два автослесаря, которые принялись ремонтировать машину с надписью «Рыба». К вечеру машина уже была на ходу. Явился участковый инспектор, которому было велено разогнать браконьеров. Делал он это добросовестно, но как-то очень лениво. Сам из местных, он, не стесняясь, гнал приезжих, но своих прогонял неохотно, как бы извиняясь. Понять его было можно, и никто особого рвения в этом деле от него не ждал. На завтра был назначен отлов рыбы, для чего были наняты четверо мужиков, которые, как говорили, и раньше приглашались сюда для этой цели.

Директор пытался держаться надменно, смотреть и говорить с нами свысока, но это у него плохо получалось. Когда речь зашла о том, чтобы поставить новый жилой домик, он замахал руками и совсем по-бабьи запричитал. Серега грозно посмотрел на него и, насупившись, сказал: «Смотрите, Николай Иванович, уеду я от вас. Не буду я вторую зиму куковать в этой халабуде. Кто вам тогда мальков вырастит?»

Директор сдался как-то очень легко, пообещал прислать материалы, но потребовал, чтобы стройку мы организовывали сами. Он сдержал слово, и уже через несколько дней нам начали завозить кирпич, цемент, доски и кровельные материалы в самых, что ни на есть бестолковых пропорциях, но очень много. Все это было прекрасно, только мы еще не знали, что будем строить.

Машина с надписью «Рыба» сделала первый рейс в город, а потом они стали регулярными – два раза в неделю. Продукт раскупался прямо с колес. К нам начало наведываться всякое районное и городское начальство. Они всегда приезжали в сопровождении директора, осматривали его владения, важно кивали головами и уезжали с объемистыми пакетами. Как-то после одного из таких визитов Серега чуть дополнил мне историю про Смекалиных. Старший Иван все делал своими руками. Пахал, что называется, с утра и до вечера. Младший руками работал только здесь, когда с рыбами возился, а так все больше деньгами управлял. Губернское начальство икоркой баловал и не только по праздникам. За то жалован был привилегиями всякими да поблажками, позволившими ему в конце жизни стать одним из богатейших людей губернии.

– Глядишь, и наш директор на нашем горбу в рай въедет, – усмехаясь, сказал Серега.

После недельных бурных споров и обсуждений стало ясно, что, где и как мы будем строить. Решено было первым делом расширить причал и соорудить подъемник с бункером так, чтобы пойманную рыбу перегружать в машину прямо из сети. Рыбы в пруду было так много, что сеть было достаточно закидывать прямо у причала. Она шла в нее сама, достаточно было бросить немного корма. Но у нас было только две пары рук, кроме того, Серега был целый день занят, а мне предстояло рисовать чертежи будущих сооружений. Мы решили попробовать найти студентов. Директор выделил нам небольшие деньги, на которые мы могли нанять двух человек на два месяца. Сказано – сделано, и мы оба, усевшись на мотоциклы, отправились в город в политехнический институт искать рабочую силу. Серега перед моим приездом купил себе мотоцикл ИЖ. Мне эта машина не нравилась. По сравнению с Явой она выглядела большой и грубой, но Сереге она подходила. Он был гораздо крупнее меня. При одинаковом росте около 180 сантиметров, он весил 90 килограммов, а я ровно в полтора раза меньше.

Мы подъехали к студенческому общежитию где-то в районе обеда, и оказалось, что очень вовремя. У дверей общежития стояло и сидело прямо на траве десятка четыре парней, и все с вещами.

Вскоре выяснилось, что всех их на лето выселили оттуда, так как здание закрывалось на ремонт. Основная часть студентов разъехалась на каникулы, а оставшихся, как водится, забыли предупредить о предстоящем ремонте, и теперь они бестолку галдели перед запертыми дверями. Когда мы объяснили ребятам цель нашего приезда, они заинтересовались и начали обсуждать наше предложение между собой. Мы сразу честно сказали, что можем взять только двух человек, что жить придется в палатке, еду готовить на костре, но зато полная свобода, купание, рыбная ловля, в общем, курорт. Потом мы деликатно отошли в сторону и уселись в тенечке. Студентам в то время найти работу на лето было нелегко. Студенческие отряды только начинали формироваться, и направлялись они, в основном, на целину, а сейчас, в разгар лета, найти какую-нибудь оплачиваемую работу было просто невозможно. Через несколько минут к нам подошел улыбчивый чернявый парень и сказал, что он и еще пятеро парней – все из Армении – расставаться не хотят. Денег, чтобы уехать, у них нет, и они готовы все вместе работать на предложенных нами условиях. Были и еще желающие, но эти шестеро выглядели сплоченной командой, и мы ударили по рукам. Двоих с их небольшим багажом мы усадили на свои мотоциклы, а остальные должны были добираться своим ходом до ближайшей к рыбозаводу железнодорожной станции, где мы их потом встретим. К вечеру вся наша трудовая армия обустроилась в небольшой рощице, метрах в двухстах от рыбозавода, и на утро работа закипела. Поскольку в нашем распоряжении оказалось больше рабочих рук, чем предполагалось, мы приняли решение начать и строительство бани. Для нее я присмотрел чудесное местечко вблизи родника. Взяв лопату, я отправился туда, чтобы примерно наметить место будущей стройки. Место казалось идеальным. На склоне небольшого холма самой природой была подготовлена ровная площадка. На наиболее крутой части склона был виден выход родника. Если взять его в трубу, то можно ввести воду прямо в баню. Я попробовал копнуть землю лопатой. Грунт был песчаный и удивительно легкий. Однако через несколько взмахов лопата уперлась в камень. Я попробовал копать левее, правее – результат был таким же. «Неужели скала или здоровый валун», – подумал я и начал расчищать дно вырытой ямки. Внизу обнаружилась абсолютно ровная поверхность серого камня, похожего на бетон. Чем дальше я копал, тем яснее становилось, что это фундамент и именно того дома, что был изображен на картине в музее. Три дня ушло на расчистку фундамента дома Смекалиных. Оказалось, что это не просто фундамент, а целый цокольный этаж, в котором стоял огромный чугунный отопительный котел, была смонтирована баня, куда подводилась вода из родника и был сделан сток. Было такое впечатление, что чьи-то заботливые руки законсервировали это сооружение до лучших времен. Вход в цокольный этаж, идущий сверху, видимо из дома, был закрыт несколькими слоями досок, которые не успели сгнить до конца. Расположенные в разных местах вентиляционные отверстия, также были прикрыты деревянными щитами. Конечно, строить дом надо было здесь и постараться, по возможности, придать ему прежний вид.

Серега отправился в музей, потом в городской архив. Он побывал еще где-то и добыл много разновременных материалов, дававших довольно подробное представление о том, как был построен дом, какие использовались материалы, кто и когда жил в нем. Было даже удивительно, что вся эта информация, пройдя через две мировые войны и революции, смогла дойти до нас. Я сделал примитивные чертежи дома. Примитивные в первую очередь потому, что строительство близко не лежало к моей специальности, я делал все по интуиции и в соответствии со здравым смыслом. Обратиться же к архитекторам мы не могли. Не было ни денег, ни времени. Конечно, у кого-то мог возникнуть вопрос, а куда мы, собственно, так спешили? Но это у кого-то, а у нас такой вопрос не возникал. Все наши действия казались нам самим очень естественными и разумными.

Мы работали от зари до зари, но дело шло медленно или, точнее, медленнее, чем хотелось. Работы на причале мы завершили за месяц, хотя думали, что справимся недели за две. Теперь два здоровых мужика, не садясь в лодки, могли за пару часов отловить и полностью загрузить рыбой нашу машину. Она теперь стала ходить в город пять раз в неделю, а до приезда Сереги рыбы хватало всего на несколько поездок за все лето. Однажды, будучи в городе, я увидел нашу машину. Она стояла неподалеку от городского базара, а к ней тянулся длинный хвост очереди. «Сколько же надо таких машин, чтобы очереди не было», – подумалось мне, но я сразу отбросил эту мысль как абсурдную. Наверное, очереди и тотальный дефицит – еще один закон социализма, который еще ждет своего теоретика марксизма, чтобы пополнить сокровищницу знаний об этом социальном строе.

Строительство дома явно затягивалось. У нас просто не было шансов закончить стройку до первого сентября, когда мы все, кроме Сереги, должны были вернуться к месту учебы. Мы своевременно это поняли и поставили перед собой трудную, но все же достижимую цель – успеть до отъезда накрыть крышу. Дело тормозилось еще и тем, что нам все время чего-то не хватало. То цемента, то досок, то гвоздей. Чтобы найти это, требовалось время и деньги. Все свои деньги мы с Серегой уже давно истратили. Что-то мы выменивали на рыбу, считая ее своей законной валютой, что-то нам иногда подкидывал директор, но он на всю эту нашу затею смотрел с опаской и помогал нам только потому, что не хотел ссориться с Серегой, хорошо понимая, что такого специалиста, как он, ему больше никогда не сыскать. Рассчитываясь рыбой за стройматериалы и инструмент, мы нисколько не сомневались в правомерности своих действий. Мы искренне считали, что действуем в интересах государства. При этом нам ни разу не пришло в голову, что рыбу можно продать, а деньги взять себе, хотя бы на еду, а таких предложений было немало.

Физический труд на свежем воздухе, безусловно, идет на пользу телу. Но во всем надо знать меру. Свою я явно перебрал. Мой интеллект требовал подпитки новой информацией, а ее-то как раз и не было. Мне надоела еда: каши, картошка и рыба. Мы ее называли пищей богов, но мне хотелось мяса, на которое у нас просто не было денег. Мы побаловали себя мясом только раз, когда закончили работы на причале. Тогда наши армянские друзья мастерски запекли мясо на углях. Вообще эти ребята оказались находкой для нас. Рукастые, трудолюбивые, дисциплинированные и некапризные, без них мы бы много не наработали. Кроме того, стройка, которую я чуть ли не сам затеял, начала меня раздражать своей несовременностью. Так строили и сто, и двести лет назад. Водопровод от родничка был во дворце Минотавра на острове Крит уже две тысячи лет назад, а древние римляне строили свои виадуки вообще в незапамятные времена. Я чувствовал себя находящимся в одной из этих эпох, откуда до современной науки и техники дальше, чем до Луны или Солнца. Серега-то, видимо, знает заветное петушиное слово и может сделать что-то новое в своей науке, но и у него многое получалось бы лучше, будь в его арсенале современное оборудование, да и электроника здесь не помешала бы. Я чувствовал себя не на месте и с нетерпением ждал, когда все это кончится.

И все же конец августа застал меня врасплох. Дом не был покрыт крышей, а оставлять стройку в таком виде было никак нельзя. Все последние дни мы начинали и заканчивали работу затемно. Чтобы поставить стропила и накрыть крышу нужна была еще одна неделя. И мы остались, причем, все. В тот день, когда мы, наконец, постелили последний кусок рубероида, погода поняла, что мы уже больше ничего от нее не ждем, и разразилась проливным дождем. Дождь не кончился и на следующий день, когда я вновь оседлал свой мотоцикл, чтобы двинуться в обратный путь.

О том, чтобы доехать до Москвы за один день в условиях осенней непогоды и короткого светового дня, нечего было и мечтать. Я хотел лишь не затягивать это удовольствие более, чем на два дня. После первой сотни километров на меня снова начали накатываться волны сонливости. В этот раз я попробовал не бороться с ней на ходу, а остановиться, чтобы отдаться дремоте. Буквально через десять минут сонливость отступила, и я продолжил путь. Так пришлось сделать еще несколько раз. Дорога была очень тяжелой. Грузовики и трактора в это время занимались вывозом урожая с полей. Выезжая с грунтовых дорог, они несли на своих колесах комья налипшей земли. Та растекалась по поливаемому дождем асфальту жирным скользким слоем. Чтобы удержать мотоцикл на такой дороге, нужно было все время быть начеку. Уже стемнело, когда половина пути была пройдена. Пора было позаботиться о ночлеге. Но как раз в это время дождь прекратился, дорога пошла сухая и свободная. Можно было поднять скорость почти до ста километров в час. С самого утра мне не удавалось двигаться быстрее пятидесяти, что было очень утомительно. Не хотелось упускать возможность приблизиться к Москве хотя бы еще чуть-чуть, и я перестал искать место для ночлега. Дорогой я все время о чем-нибудь размышлял. На сей раз очень хорошо думалось о возвращении в город, о том, чем можно будет заняться, с кем встретиться. Видимо, на какой-то момент контроль над реальностью у меня пропал полностью, а когда восстановился, то она оказалась просто ужасной. Из темноты на меня с огромной скорость надвигалась преграда в виде длинного шеста поперек дороги, положенного на две тумбы из каких-то ящиков. Я успел только привстать. Удар пришелся мне на предплечья. Он не был сильным. Шест отлетел в сторону или сломался, не знаю, но я продолжал двигаться. Все это произошло так быстро, что я растерялся и даже не притронулся к тормозам, за что был сразу наказан. Мотоцикл наехал на кучу песка, меня подбросило в воздух, время остановилось, позволив мне наблюдать происходящее как в замедленном кино. Сверху был виден бедный мой мотоцикл, зарывшийся фарой в песок, и бетонное ограждение дороги. Подумалось: «Хорошо бы его перелететь». Получилось. Местом падения определился склон, идущий вдоль дороги, по которому я покатился в следующее мгновение, успев хорошенько сгруппироваться. Этому нас учили в автоклубе. Инструктор всегда говорил: «Успеешь сгруппироваться, – жив будешь. Упадешь пластом, так лежать и останешься». В этот раз я успел и начал искать в себе повреждения. Как ни странно, их не было вовсе. Руки, ноги двигались, нигде ничего не болело, вот только спать ужасно захотелось. Все было уже ясно. Дальше ехать невозможно. Надо дожидаться утра и лучше это делать во сне. Было относительно тепло, а прорезиненный костюм с капюшоном и краги на руках защищали от влаги. Но поспать не удалось. На ничем не защищенную часть лица набросились голодные, как волки, комары. Я попытался закрыть лицо руками, но это мало помогало. На фоне этой борьбы наверху послышался скрип тормозов, и чей-то голос прокричал: «Сообщи на ближайший пост, тут мотоциклист разбился». Через несколько минут кто-то тронул меня за плечо.

– Чего надо? – неожиданно для себя ответил я. Можно было подумать, что меня отвлекли от очень важного дела.

– Так ты живой, – радостно ответил голос.

Я поднялся с земли, и мы вместе выбрались на дорогу. Чуть ли ни в эту же секунду раздался визг тормозов, и в кучу песка, куда угодил мой мотоцикл, чудом не въехала легковая машина. Она уехала, и мы вместе с очевидцем событий, оказавшимся сторожем на участке ремонта дороги, ответственным, кстати, или некстати, за керосиновый фонарь на шесте, который я сбил, оттащили мотоцикл к его сторожке на обочине. В ней-то я и нашел ночлег.

Рассвет только занялся, когда меня разбудил грохот остановившегося у самой сторожки грузовика. На нем забирать мой труп приехали два милиционера. Увидев меня живым и здоровым, они не сильно обрадовались и быстро уехали, обложив сторожа за напрасное беспокойство. Ложиться спать снова я не стал и принялся за осмотр повреждений моего двухколесного друга, с которым я так плохо обошелся вчера. Фара была разбита вдребезги. Ликвидировав короткое замыкание в ней, я завел мотор и поехал дальше. Опять пошел дождь, стало скользко, откуда-то на дороге оказалось очень много машин, и я уныло тащился вперед, делая тридцать-сорок километров в час. Короче, до Москвы я добрался только к вечеру третьего дня пути. Когда я весь в грязи, заросший щетиной, голодный и злой, наконец, ввалился в квартиру, мама тихо охнула. Я извинился и в полном обмундировании прошествовал в ванную. Смыв с комбинезона толстый слой грязи, я вымыл ванну, разделся и улегся в горячую воду. Только голод заставил меня, в конце концов, покинуть ее.

Весь следующий день, это был вторник, я отсыпался и отъедался, но утром в среду, придя, наконец, в себя, направился в институт. По дороге решил заехать в мастерскую – вид израненного мотоцикла меня угнетал. Как водится, нужных запасных частей там не оказалось. Проехав по нескольким магазинам и не найдя в них ничего из необходимого, я обратился к спекулянтам, которые за тройную цену моментально нашли все, что нужно. Пришлось вернуться в мастерскую. Конечно, можно было и самому справиться с ремонтом, но на это ушло бы гораздо больше времени. Только к трем часам дня мне удалось сесть на отремонтированный мотоцикл. Ехать в институт было уже поздновато, но я все же направился туда. Однако попасть в институт в этот день мне было не суждено. Пропуская на очередном перекрестке поток машин, я вдруг увидел нечто такое, что поразило мое воображение. Мимо меня пронеслась на мотороллере девушка, и какая! Я успел разглядеть ее стройную фигурку, элегантно сидящую на маленьком, тоже необычном мотороллере. На девушке была черная слегка приталенная кожаная куртка и черные брюки, заправленные в короткие сапожки. На голове красовался шлем, переходящий в прозрачную маску, закрывающую лицо. Мотороллер тоже был красивый – Чезетта – чешского производства, как и моя Ява. По сравнению с отечественными образцами подобной продукции – Тулой и Вяткой – он выглядел, как модельные туфли рядом с лаптями и валенками.

Какая-то неудержимая сила вырвала меня из ряда автомобилей, ожидавших зеленого сигнала светофора, и бросила под свист постового милиционера в перпендикулярный поток. У меня не было никаких планов или намерений, просто хотелось еще раз увидеть девушку и, если удастся, рассмотреть лицо, скрытое маской. Моментально догнав ее, я поехал за ней метрах в десяти сзади. Она строго соблюдала все правила уличного движения, так что моему мотоциклу, наверное, стало скучно ехать так медленно, но его хозяин не мог оторвать взгляд от незнакомки. Так мы доехали до высотного дома на Котельнической набережной, где она остановилась около одного из подъездов. Ее встречали, судя по всему, родители – мать, очень молодая и эффектная женщина, и отец в генеральской форме, по моим понятиям, весьма пожилой. Девушка очень элегантно спрыгнула с мотороллера, одним движением сняла шлем, распустив при этом роскошные каштановые волосы по плечам, и подлетела к родителям, так и не показав мне своего лица. Все трое скрылись в подъезде. Ожидать, что она вернется, не приходилось, и я уехал. Собственно, ехать мне в этот час было особенно некуда. Домой – рано, в институт – поздно. Я покрутился по городу, но через некоторое время снова оказался около ее дома. Мотороллер стоял на прежнем месте. Пришлось отправиться домой, а в ушах у меня навязчиво звучали слова одной из послевоенных песенок. Их исполняли на улицах и в электричках инвалиды: «Я был батальонный разведчик, она – генеральская дочь. Я был за Россию ответчик, она же играла в любовь».

На следующее утро, вопреки какой бы то ни было логике, в восемь утра я занял наблюдательную позицию недалеко от заветного подъезда и не ошибся. Минут через двадцать таинственная незнакомка вышла из подъезда, неся в руках шлем. Теперь мне удалось, хотя и издали, рассмотреть лицо. Оно было прекрасным, как и все остальное. Девушка оседлала мотороллер и выехала на улицу. Я последовал за ней. Москва в те годы не была сильно загружена транспортом, и мы очень быстро доехали до какого-то очень солидного официального здания, где ее опять встречали – на этот раз несколько молодых людей. Конечно, подумал я, такую девушку везде должны встречать. Удивительно, что ее не провожают туда и обратно. Девушка скрылась в здании. Надпись на фасаде гласила: Институт иностранных языков – здесь и должна учиться красавица и дочь генерала. Не электронику же ей изучать, в конце концов.

У меня хватило благоразумия не остаться у дверей ее института до окончания занятий, а отправиться в свой. Там меня уже разыскивали. Пришлось идти к декану объясняться, иначе не допускали к занятиям. Я рассказал ему все, как было, умолчав, разумеется, о девушке. Он пожурил меня, ведь не хвалить же ему было студента за прогулы, и отпустил с миром. Я отсидел несколько лекций и помчался к дому на Котельнической набережной. Мотороллер уже стоял у подъезда. Опоздал, какая досада. Я съездил в цветочный киоск и купил одну маленькую, еще не совсем распустившуюся чайную розу. Достал из-под сидения своего мотоцикла изоляционную ленту и, дождавшись, когда дежуривший поблизости милиционер отвернется, быстро примотал розу к рулю. Так продолжалось еще два дня. На четвертый я с трепетом ожидал возвращения девушки из института, сидя на мотоцикле на том месте, где она ставит свой. Нужно было как-то разрубать этот гордиев узел, иначе жизнь моя становилась невыносимой. Кроме того, дело шло к октябрю. Сезон езды на двухколесных машинах подходил к концу. Тогда будет еще труднее найти возможность и повод для знакомства. Девушка подъехала чуть позже обычного, когда я уже начал думать, что все кончено. Она соскочила с мотороллера, сняла шлем и, улыбаясь, протянула его мне.

– Так вот, кто розы мне тут дарит каждый день, – сказала она и без жеманства взяла из моих рук еще три, – я тебя приметила, когда ты меня догонял с неделю назад. Я тогда подумала, что милиционер мне свистит. Обернулась и увидела тебя. Ладно, давай знакомиться – Нина.

У меня гора спала с плеч. Мы поболтали буквально несколько минут. Нина дала мне свой телефон, сказала: «Звони!». И убежала.

Я позвонил уже на следующий день и пригласил ее в театр. Она согласилась. Мы начали встречаться все чаще и чаще, проводя время в театрах, на выставках и в интеллектуальных беседах. Как ни странно, мне этого хватало. Я не был новичком в общении с женщинами. Как-то само собой получалось, что обычно меня находили, или я находил более взрослых женщин, которые хорошо понимали, чего я хочу, и без лишних слов давали мне это в первую очередь потому, что сами хотели того же. Но с Ниной было по-другому. Я бы, конечно, взял ее всю, но был готов просто находиться около нее сколь угодно долго, ничего не ожидая.

Однажды, месяца через два после нашего знакомства, когда я в очередной раз проводил ее до подъезда, она пригласила меня зайти. Я засомневался. Была суббота, дома почти наверняка были родители, и перспектива встречи с ними меня, если и не пугала, то уж точно смущала. Нина настаивала, и я согласился. Дверь нам открыла домработница в белом переднике и чепце – она воплощала в себе канонический образ женщины этой профессии. Мы прошли в столовую, где меня усадили за большой обеденный стол, явно собираясь использовать его по прямому назначению. Я засмущался еще больше. Видя мое замешательство, Нина говорила без умолку, и об обеде в том числе. Домработница внесла из кухни винегрет и графин с водкой. Вслед за ней вошел и Нинин отец – Виктор Иванович. В домашней одежде он выглядел очень пожилым человеком. С газетой в руках он сел во главе стола. Нина меня представила, и он начал разговор, какой, видимо, не раз проходил за этим столом с ее молодыми людьми.

– Чем занимаетесь, молодой человек, – начал он, – я слышал, вы на Яве разъезжаете. Дорогая машина. Сами заработали, или родители купили?

Я с гордостью ответил, что сам заработал, и рассказал о своей работе на кафедре промышленной электроники. Его особенно заинтересовал тот факт, что я одновременно поступил учиться на очное отделение института и на работу и что за это время я вырос от младшего лаборанта до старшего техника. Вряд ли это можно было назвать быстрым карьерным ростом, но, возможно, он мыслил категориями воинских званий, поскольку сразу вслед он сказал:

– Ну что же, в войну лейтенант иногда за год вырастал до майора.

– А над чем сейчас работаете? – продолжал расспрашивать он.

Я рассказал, что несколько групп моих ребят по линии студенческого научного общества ведут работу по автоматизации контроля параметров на поточных линиях, а одна разрабатывает маленький ручной радар для измерения скорости подвижных объектов. Все это была чистая правда. Но, когда я сказал, что под моим руководством работает сразу несколько групп, он, мне кажется, засомневался в моей искренности и перешел к другим вопросам – к политике.

– А газеты ты читаешь? – спросил он, переходя на ты. В этом, с моей точки зрения, ничего обидного не было. Непривычным для меня в моем возрасте было как раз обращение на вы.

– Не регулярно, – уклончиво ответил я, так как на самом деле газеты читал от случая к случаю, не находя это занятие сколько-нибудь интересным.

– А сегодняшнюю «Правду» ты читал?

– Нет, – честно ответил я, – но позвольте взглянуть.

Он протянул мне газету, и я секунд десять просматривал ее первую страницу, после чего вернул ее хозяину. За это время я успел пробежать глазами передовую статью и выхватить заголовки других. Затем я принялся излагать содержание передовицы, стараясь делать это своими, а не газетными фразами.

– Значит, все-таки иногда читаешь, – удовлетворенно сказал Виктор Иванович.

Очевидно, первое впечатление от моей персоны у него сложилось положительное, и он потянулся к графину. Предложил мне, я отказался. Сказал, что крепких напитков не пью, и это была чистая правда. Не рассказывать же ему, что в возрасте десяти-одиннадцати лет мы с соседом по квартире такого же возраста, как я, полгода копили деньги и купили бутылку коньяка. На Новый год мы, спрятавшись в ванной, выпили по стакану этой ужасной жидкости, отчего оба вскоре почувствовали себя не просто плохо, а очень плохо. Родители и соседи тогда решили, что мы отравились рыбой. После этого случая меня мутило от одного вида коньяка или водки, но на вина мое внутреннее табу не распространялось.

Мы принялись за еду, перебрасываясь теперь только короткими фразами. Нинина мама к обеду не вышла. Возможно, ее не было дома.

После обеда Виктор Иванович снова начал допрашивать меня. Теперь его интересовали мои воззрения в области экономики. Таковых у меня, по правде сказать, не было вовсе, и все, что я говорил на эту тему, было чистой воды экспромтом. Единственное, в чем я был на самом деле убежден, и произнес уверенно, так это то, что если экономика – наука, то ее законы должны действовать одинаково как в социалистическом государстве, так и в капиталистическом. Ведь нет специальных законов физики или математики для того или иного общественного строя. Мне кажется, я его озадачил. Он задумался, что-то пробормотал и, пожелав нам всего наилучшего, вышел.

Нина пригласила меня в свою комнату. Мы собирались в театр, и надо было скоротать часок. Она не закрыла за собой входную дверь, давая понять, что я должен вести себя прилично.

– Что это за номер с газетой, – спросила она, когда мы остались одни, – говоришь, что не читаешь, а берешь ее в руки и, вдруг, оказывается, знаешь ее содержание. Думаешь, отец не заметил твой фокус? Сомневаюсь. Он сквозь стены слышит и видит. Просто он вида не подал. Так объясни мне, пожалуйста.

Я не стал заставлять ее долго меня уговаривать и предложил ей взять с полки любую книгу, открыть на первой попавшейся странице и показать мне на несколько секунд. Разумеется, я пересказал содержание текста почти дословно. Нина пришла в восторг. Пришлось несколько раз повторить номер на бис. Последней она показала мне страницу с английским текстом. Вот тут я попал впросак. Страницу-то я запомнил, а вот пересказать не мог. Я сказал, что не силен в языках, и рассказал, как сдавал вступительный экзамен по языку. Это вызвало новый приступ веселья. Видеть ее смеющейся было для меня особым удовольствием. Но тут я подумал, что если не могу пересказать английский текст, то, наверное, смогу его записать. Нина дала мне лист бумаги, и я буква за буквой воспроизвел первый абзац. Для меня это был первый опыт такого рода, но не последний. На Нину мои способности произвели впечатление. Она хотела сразу бежать к отцу, чтобы продемонстрировать их ему, но мне удалось удержать ее – я был сыт по горло общением с ним.

Вот так и шла теперь моя жизнь. Я не упускал ни одной возможности для встреч с Ниной, а в остальное время разрывался между учебой и работой. Дела, естественно, шли ни шатко, ни валко, но все же шли. Каким-то чудом я не завалил зимнюю сессию, а на работе меня спасала способность продумывать полученные результаты и необходимые следующие шаги путем параллельного мышления. Оно не прекращало работать никогда.

Приходили письма и от Сереги. О нем и его делах я почти забыл, но письма читал с интересом. Он сообщал, что дом ему кое-как достроили, он в нем живет, поминая меня и всю нашу бригаду добрым словом. Что водопровод из родника работает как часы, баня тоже. Печку теперь топит истопник, и ему на эту ерунду время теперь тратить не приходится. Вообще, хозяйство идет в гору, рыба не переводится, и есть важные новости: из Баку он получил икринки осетров, из которых он надеется вывести мальков. «Вот приедешь следующим летом, буду тебя икрой угощать», – писал он. Меньше всего меня радовала перспектива летом опять отправиться к Сереге. Икра вообще не вызывала у меня никаких эмоций. В моем детстве икра не была дефицитом. Я хорошо помнил магазин на Дзержинской, где за прилавкам в больших бочках всегда лежала икра. Она была дешевле колбасы и, может быть нечасто, но покупалась моими родителями. Кстати, именно в этом магазине я впервые увидел в аквариуме карпов, которых так ловко научился разводить Серега. «Нет, – сказал я себе, – вряд ли Сереге удастся в этом году затащить меня к себе. В помощи он теперь не нуждается, дом выстроен, дела идут – чего еще надо!»

В середине марта Нина сказала, что ей надо на неделю съездить в Ленинград. Не хочу ли я составить ей компанию. Что за вопрос: в Ленинград, на Луну или на Марс, да куда угодно, только, чтобы быть с ней.

Через несколько дней мы уже ехали в Ленинград на поезде в четырехместном купе, и я ругал себя на чем свет стоит за то, что не взял на себя покупку билетов. В Ленинграде следующим утром мы перешли через Октябрьскую площадь и оказались в гостинице с тем же названием. Я впервые в жизни находился в гостинице и с интересом озирался по сторонам. Там нам было забронировано два одноместных номера, что мог сделать только генерал или его адъютанты. Мы вошли в Нинин номер. Она повернулась к зеркалу и сбросила с себя мне на руки свое невесомое пальто, затем, глядя на меня из зеркала, сняла бусы и начала расстегивать кофточку. Дальнейшего приглашения мне не потребовалось. Меня хватило на то, чтобы повернуть ключ в замке, после чего я выпал из окружающей действительности на всю неделю. Мы не осматривали достопримечательностей города. Мы выходили из номера лишь изредка, чтобы что-нибудь съесть, и тут же спешили обратно в постель, где почти без слов упивались друг другом с утра и до вечера, с вечера до утра. Она оказалась не девушкой, чего я, в тайне от самого себя, очень боялся, уж, сам не знаю почему. Более того, ее изобретательности и страстности могла бы позавидовать и зрелая женщина. Что и говорить, моему счастью не было предела. Но все хорошее быстро кончается. Неделя пролетела как одно мгновение. Мы снова оказались в поезде, но уже в двухместном купе, о чем я успел позаботиться, с трудом оторвавшись от Нины, чтобы добежать до вокзала. Чувствуя, что близится час расставания, мы и в эту ночь не сомкнули глаз. Я пытался поговорить с ней, но она не давала мне сказать ни слова, закрывая рот поцелуями. Мы едва успели одеться, наспех закончив эту процедуру, когда поезд уже стоял у перрона Ленинградского вокзала.

В молчании мы вышли на Комсомольскую площадь. Нина заговорила первая. Я думал, что пришло время поговорить о нас, о завтрашнем дне, о будущем, но она начала пересказывать мне какую-то старинную сказку про принца, полюбившего заморскую принцессу. Но, когда они оказались, наконец, вместе, и он прикоснулся к ней, она превратилась в птицу и улетела в открытое окно.

Я не слушал ее, упиваясь просто звуком ее голоса. Она продолжала, не останавливаясь и не давая возможности мне заговорить. До ее дома было несколько километров. Мы медленно шли по утренней и почти весенней Москве. Все вокруг казалось мне радостным и красивым как никогда. Даже уже заметно подтаявшие сугробы, покрытые черной грязью, и стекающая из-под них талая вода, несущая с собой прошлогодний мусор, казались мне ерундой на фоне пробуждающейся природы.

Идиллия вдруг разрушилась. Я услышал ставший резким голос Нины:

– Послушай! Я говорю серьезно. Аллегории до тебя не доходят! Включись, влюбленный осел!

Я вздрогнул от удивления и недоумения. Таким тоном Нина не говорила со мной за все время нашего знакомства.

– Что случилось? – спросил я.

– Я тебе говорю, а ты не хочешь слушать, – снова заговорила она. – Завтра, а может быть уже и сегодня, я уезжаю. Надолго, возможно, навсегда. Ты должен с этим смириться и не искать меня. Впрочем, это и бесполезно. Ты понимаешь, что я говорю?

Нет, я не понимал, что это – глупая шутка? Ничто другое мне и в голову не приходило. Все было так хорошо, вернее стало, и вдруг- на тебе!

– Избавь меня от ненужных вопросов, – ее голос стал опять нежным и просительным, – ну, пожалуйста! Сейчас мы подойдем к моему подъезду, ты поцелуешь меня в щечку, я войду в дверь, а ты повернешься и уйдешь отсюда.

Как загипнотизированный, я выполнил все, что она сказала. Когда я целовал ее на прощанье, она прошептала: «Прости, прощай, не забывай». Эти три слова зазвучали у меня в ушах как похоронный звон. Что делать, куда идти. Она сказала, не искать ее. Почему? Что вообще все это значит? Спрашивать было не у кого. Я дошел до ближайшего сквера и сел на грязную скамейку. Думать было не о чем. Я постарался выключить сознание.

Очнулся я, когда выглянувшее на минутку солнце было уже высоко. Что-то сложилось в моей голове. Я придумал себе версию исчезновения Нины, хотя не хотел верить, что это правда. На скамейке рядом со мной сидела парочка пенсионеров и играла в редкую для того времени в Москве игру – в нарды. Увидев, что я очнулся или проснулся, сидевший ближе ко мне попросил:

– Слушай, брось кубик, парень, проигрываю по-страшному.

– А сколько тебе надо, – каким-то чужим голосом спросил я.

– Шестерку, никак не меньше. Я бросил – выпала шестерка.

– А теперь за меня брось, – попросил второй. Я бросил, и опять выпала шестерка. Ничего удивительного я в этом не увидел. Я чувствовал, что, бросая кубик как получится, могу остановить его в любом положении, хоть в воздухе.

Пенсионеры бросили игру. Им, старым и немощным, было интересно, что может или не может сделать молодость, хотя она-то как раз была тут ни при чем. Я еще несколько минут поиграл с ними, удивляясь простоте управления событиями. Мне захотелось остановить троллейбус, не доезжая метров двести до остановки. Слава Богу, мне хватило ума подумать о том, чтобы он не затормозил слишком резко. Никто не пострадал. Водитель вышел из машины, недоуменно пожал плечами и поехал дальше. Все обошлось благополучно.

Я понял, что лучше уйти домой. Вредить кому-либо из-за собственных проблем не хотелось. Однако я не мог удержаться от соблазна попробовать что-нибудь еще ускорить, замедлить или вовсе остановить. Я помог машине скорой помощи быстрее добраться до адресата. С замедлением, правда, вышла неувязка. Похоронная процессия остановилась на перекрестке вместо потока машин. Но с остановкой проблем вообще не оказалось. Любые процессы, оказывается, можно было остановить или приостановить. Сидя в сквере на своем излюбленном теперь месте, неподалеку от Нининого дома, я остановил дождь, который мог помешать парочке в кустах, отвлек внимание постового милиционера, пытавшегося остановить моего брата-мотоциклиста, и сделал еще множество полезных дел. Наконец, я очнулся на другом конце Москвы, на набережной, в компании совершенно незнакомых мне людей. Один из них, плешивый и плюгавенький, пьяным голосом клялся мне в вечной дружбе, в которую мне почему-то не верилось. Я оттолкнул его от себя и быстрым шагом пошел по темной набережной, мучительно соображая, были ли события прошедшего вечера реальными или стали плодом воспаленного воображения. Последнее показалось более вероятным. Было поздно. Транспорт уже не ходил. Наконец, я понял, где нахожусь. Домой добрался только под утро с тяжелым чувством невосполнимой утраты и душевной пустоты.

Через несколько дней жизнь начала возвращаться в прежнее русло. В то русло, в котором она текла, когда я еще не познакомился с Ниной. В нем было пусто и неуютно. Я позвонил по Нининому телефону, но на другом конце провода сказали, что прежние жильцы отсюда уехали, а куда – неизвестно. Я придумал удобную для себя версию Нининого исчезновения. По ней выходило, что Нину готовили в разведчики, и теперь она где-то в другой стране выполняет задание в духе Маты Хари. Ну, что же теперь поделаешь. Кое-как сдав сессию и распихав все рабочие дела по своим друзьям, я оказался свободным, как ветер, и, вопреки тому, что думал всю зиму, отправился к Сереге. Там, на природе, занимаясь физическим трудом, я надеялся залечить душевную рану.

Проблемы взрослых

Серега встретил меня с распростертыми объятиями как родного, да собственно, так оно и было. За год его предприятие приобрело вес в районе. Директор теперь разъезжал на Волге, правда, не черной, а синей. Черная ему по рангу не полагалась. Бухгалтер и кладовщик обзавелись Москвичами. На производстве теперь платили неплохую зарплату, и сразу нашлись люди, готовые за нее работать. Рыбы было так много, что ее не успевали вывозить. Денежный оборот предприятия вырос до небывалой величины. Стали появляться проверяющие. Они не понимали, как можно руками нескольких человек в обычных, небольших прудах сотворить такое чудо. Директор ублажал их, как мог, и они с большими свертками уезжали кому-то что-то докладывать.

Серега повел меня в цех и показал свою гордость – крупных осетров. Штук двадцать этих красивых рыбин лениво шевелили плавниками в двух огромных и по-прежнему ржавых ваннах. Мало того, что Серега их вырастил, он научился получать от них икру, причем, не однажды, как это делается при вылове, а почти непрерывно, подобно дойке коров. Раз в несколько дней каждую рыбину вытаскивали из ванны, заворачивали в мокрую простыню, и Серега извлекал из нее икру, не нанося повреждений. Как ему это удалось, не знаю, но ежедневные несколько килограммов первосортной икры – не фунт изюма. Директор разрешал своим работникам, в том числе и Сереге, есть ее понемногу, а остальное забирал и куда-то увозил. На работе он теперь бывал ежедневно, даже в выходные. Вот чего добился Серега за этот год.

Выйдя из цеха, я сразу наткнулся на ребят из нашей прошлогодней бригады. Оказалось, что они всю зиму поддерживали контакт с Серегой и нанялись, теперь уже официально, на все лето строить новый откормочный цех. Мне Серега отвел роль инженера, архитектора и прораба – в одном лице.

Я сразу с головой ушел в работу. Делал чертежи, копал землю, замешивал лопатой бетон. Было не до разговоров и не до переживаний. Вечером проваливался в сон, чтобы утром снова приступить к работе. Только, когда мы закончили заливку фундамента, самую тяжелую часть работы, мы устроили себе выходной. Сидя у костра, мы с Серегой разговорились. Я рассказал ему о своих горестях, а он о своих планах. Их у него было много, ими он жил. Как и раньше, он хотел наладить производство рыбы, птицы, мяса на новых принципах в масштабе всей страны, а не одного маленького предприятия.

– Ты видишь, – говорил он, – что мне удалось сделать здесь. И это не предел. То же самое можно сделать и в других областях пищевой промышленности. Никто не хочет в это вдуматься, понять, что я хочу и что могу. Ту же икру можно было бы производить и совсем без рыбы. Она от этого стала бы только лучше. Нас тут посещали великие люди: секретарь горкома партии, секретарь обкома, директора крупных предприятий. Я всем им говорю об этом. Они слушают, кивают головами и уезжают, прихватив с собой рыбки да икорки. Больше им ничего не надо. Только один отказался от подношения – ректор политехнического института. Его студентов мы с тобой в прошлом году сюда на стройку привезли, так они ему обо всем и рассказали. Он сюда по своей инициативе приезжал. Все обошел, обо всем расспросил. Сказал, что будет писать записку в ЦК. Но вот, тоже. Ни слуху ни духу.

Я не знал, чем и как можно помочь Сереге в его стремлении облагодетельствовать человечество. Мне и самому приходилось уже сталкиваться с подобными проблемами. Мало что-нибудь придумать и даже сделать. Надо это еще и пропихнуть сквозь чиновнические рогатки. Может быть, в оборонной промышленности дело обстоит по-другому, но ведь материя едина. Значит, там должно быть все примерно так же, как здесь. Постепенно в голове зрела мысль: а может быть в стране планового хозяйства все должно идти через верхи. Такая модель научно-технического прогресса, по моим понятиям, имела право на существование.

Разговоры разговорами, но надо было работать. Я вел стройку по канонам военного времени. Сразу после заливки фундамента начался монтаж оборудования. Так вводили в строй в войну в Сибири и на Урале эвакуируемые из центральной части России оборонные заводы. Параллельно возводились стены, а на земле вязали стропила. Работая до седьмого пота, я ни на минуту не забывал о Нине. Она все время была рядом со мной, и, если в первые дни я пытался изгнать из себя ее образ, то теперь, наоборот, стремился закрепить его, чтобы сохранить навсегда. Расставание с Ниной уже не терзало меня так сильно, как в первые дни. Теперь она создавала для меня ровный и сильный психологический фон, заставляющий постоянно находиться в движении, в динамике, не дающий расслабиться ни на минуту.

К концу августа стройка была завершена, и, хотя она ни в коем случае не могла быть названа великой, у меня было ощущение, что мне удалось совершить нечто важное, значительное. В конце концов, у всех свои цели, свои возможности и свое предназначение. В маленьких свершениях есть даже свое преимущество. Их может быть много, тогда как великих можно не свершить ни разу.

Вернувшись в Москву, я с первого дня с головой окунулся в учебу и работу. Мой день опять был расписан по минутам, и, если вдруг одна из них оказывалась свободной, я немедленно придумывал себе новое занятие. Десятки разных дел очень органично умещались у меня в голове и непрерывно, днем и ночью обдумывались, постепенно превращаясь в зримые воплощения. Обсуждать любое из них я мог в любой момент, не затрачивая ни секунды на переход от одной проблемы к другой. При этом меня никогда не оставляла мысль, что все мои проблемы, так же, как и их решения – чистой воды ерунда. Может быть, и нужная, но все же мелочь, которую чуть раньше или чуть позже могут сделать другие. Этот дамоклов меч постоянно висел надо мной еще и потому, что все мои нововведения в области всяческой автоматизации практически не внедрялись на реальных производствах. Хотя один случай такого внедрения все же состоялся, причем, там, где его меньше всего можно было ожидать. Речь идет о радаре, который я затеял, в общем-то просто так, для развлечения. Штучка получилась простая, но и возможности у нее были небольшие. С помощью сделанного нами ручного радара можно было измерить скорость автомобиля, но только в том случае, если он ехал почти прямо на тебя. Больше ничего он не мог. Была осень, холода еще не наступили, и мы с ребятами решили вытащить наш прибор на улицу, чтобы испытать его на проезжавших мимо автомобилях. Естественно, собралось множество желающих поглазеть – студенты народ веселый и любопытный. С шутками и прибаутками мы вытащили на улицу пару стульев и, поставив на них вспомогательные приборы, начали мерить скорость проходящих по улице машин, направляя на них антенну радара, похожую на рупор. Водители, не понимая, что происходит, снижали скорость, постепенно образуя затор. Развлекаясь таким образом, мы и не заметили, как около нас остановилась «раковая шейка» – так в то время в народе называли автомашины автоинспекции – бежевые с синей полосой. Из машины вышел лейтенант с явным намерением разогнать нас, но, увидев непонятную аппаратуру, вернулся к машине. Теперь из нее вышел полковник. Мы присмирели, чувствуя, что наш эксперимент может добром не кончиться. Народу вокруг сразу стало меньше, и полковник сразу понял, что разговаривать надо со мной. Понять это было нетрудно, – рупор держал в руках я.

– Что здесь происходит, – властно заговорил он.

В ответ я объяснил, что идет плановый эксперимент по оценке работоспособности нового прибора, предназначенного для измерения скорости автомобилей. Как ни странно, идея его заинтересовала, и он захотел познакомиться с ней поближе. Прибор еще не был откалиброван, и на самом деле мы на тот момент могли с его помощью сказать, что одна машина едет быстрее, а другая медленнее. Но упасть лицом в грязь не хотелось. Я предложил полковнику приказать своему водителю, чтобы тот проехал мимо нас несколько раз с разной, но известной нам скоростью. Полковник послал своих лейтенантов в разные концы улицы, и они вообще остановили на ней движение минут на десять, водитель несколько раз проехал мимо нас так, что мы смогли в первом приближении откалибровать наш радар. Полковник уехал очень довольный, попросив нас на следующий день повторить демонстрацию.

На следующий день в назначенное время улица перед нашим институтом заполнилась «раковыми шейками». Их было десятка полтора. Из некоторых выходили генералы. Очень важные они стояли поодаль, брезгливо поглядывая на нас и на стулья, где мы опять разместили свои приборы. Движение снова перекрыли, и теперь мимо нас проносились «раковые шейки», на которые я направлял радар, а мой приятель называл их скорость. При каждом правильном результате толпа, а студенты, конечно же, ее организовали, взрывалась ревом, как на стадионе при удачном ударе по мячу.

Наконец, самый главный генерал скомандовал отбой, милицейские машины разъехались, и улица снова зажила своей обычной жизнью. Наш полковник задержался. Он сказал, что начальству демонстрация понравилась, и оно будет просить руководство нашего института передать эту очень важную для регулирования уличного движения разработку в промышленность. Так потом и случилось, и я стал невольным инициатором появления в автоинспекции прибора, который много позже превратился в мощное оружие вымогательства взяток у многих поколений автомобилистов. Утешало только одно – такой прибор все равно был бы кем-то когда-нибудь создан, как и все остальное, над чем я тогда работал.

В один из октябрьских, промозглых вечеров, когда события вокруг радара достигли своего пика, в моей квартире раздался телефонный звонок. Я только что вернулся из института и собирался что-нибудь съесть. Звонила мама Сереги. В полном смятении она просила меня срочно приехать. Я забыл про еду и бросился к ней. Серегин отец был уже дома. В полном молчании он собирал небольшой чемодан. Сбивчиво, заливаясь слезами, мама рассказала мне, что два часа назад из Воронежа пришло сообщение, что Серега арестован. За что, почему, когда – неизвестно. Отец едет туда разбираться. Я сказал, что еду тоже. Договорились встретиться на вокзале. Я снова помчался домой собрать вещи и предупредить родителей. Через три часа мы уже ехали в поезде. Билеты были только в общем вагоне, но выбирать не приходилось.

Во второй половине следующего дня мы на такси подъезжали к рыбозаводу. Там никого не было. В доме, где жил Серега, входная дверь была распахнута настежь. Внутри все перевернуто. На полу валялось несколько тетрадей с записями, которые он вел. Я подобрал их. Еще я нашел там несколько старинных книг и рукописей, которые тоже забрал с собой. Оба цеха, старый и новый, тоже были открыты. Я заглянул в них. Оттуда шел тяжелый запах тухлой рыбы. Несколько осетров валялись на полу, обгрызенные то ли собаками, то ли крысами. Трудно было поверить, что еще совсем недавно здесь был идеальный порядок. Кто-то уже начал выламывать оконные рамы. Света не было. Только на прудах кипела жизнь. Несколько браконьеров тащили сеть. По берегам, несмотря на дождь, сидели рыбаки с удочками. Делать здесь было нам уже нечего, и мы на той же машине поехали в городской отдел милиции. Там нам сказали, что все руководство рыбозавода неделю назад было арестовано по обвинению в расхищении социалистической собственности и находится кто в отделениях милиции, кто в следственном изоляторе. Узнать об этом можно будет только завтра, когда будет начальство. Из милиции мы поехали в общежитие политехнического института. Там мне удалось отыскать наших ребят. Они знали о случившемся, но были уверены, что Сереги это не коснулось. Переночевали мы в общежитии, а утром разъехались в разные стороны. Отец Сереги в прокуратуру, а я в институт. Там ребята познакомили меня с несколькими преподавателями, а те помогли попасть на прием к ректору. В первый момент, войдя в его кабинет, я усомнился в успехе своей миссии. Сидящий под портретом Ленина ректор выглядел грозным поборником устоев социалистического общества, которому дела нет до расхитителей его собственности. Это он мне сразу и сказал, когда я объяснил ему цель своего визита. Но он дал себе труд выслушать меня до конца, и его настроение изменилось. Я клялся всеми святыми, что Серега – бессребреник, борец за научную идею, человек далекий от каких бы то ни было материальных интересов. Похоже, мне удалось убедить его помочь хотя бы выяснить ситуацию. Он потянулся к телефонной трубке и начал с кем-то говорить, обращаясь к собеседнику на ты. Что говорил ректор, я слышал. Ответов, естественно, нет, но по выражению его лица мне показалось, что положение не безнадежно. Так и оказалось на самом деле. Положив трубку, ректор посидел минуту молча, как бы решая для себя, рассказывать мне, в чем дело, или нет. Наконец, решился, и я узнал, что говорил он с прокурором города, которого знает с детства. Тот сказал, что директор рыбозавода, бухгалтер и кладовщик с год назад, когда на озерах появилась рыба в большом количестве, начали подторговывать ею в своих интересах. Они усердно раздавали взятки всем, кто мог видеть или мог знать об этом, и до поры до времени все было тихо. Но в город тайно приехали проверяющие из столицы, которым кто-то донес о рыбке и икорке, плавающих по столам чиновников в обход торговой сети. Брать-то, конечно, надо было бы в первую очередь их. Они создали обстановку, в которой злоупотребление стало возможным. Но тогда сажать надо было слишком многих. Вот и взяли только директора с подельниками. А входит ли ваш товарищ в эту преступную группу, пока не известно. Прокурор обещал вызвать следователя, чтобы узнать подробности. Я еду к нему.

Ректор взял меня с собой в машину. Мы доехали до прокуратуры, неподалеку от которой он предложил мне погулять, а сам вошел внутрь. Я спрятался от дождя под козырьком какого-то подъезда и стал ждать. Первое, чего я дождался, это появления отца Сереги. Он вышел из прокуратуры и начал оглядываться по сторонам, видимо, размышляя, что делать дальше. Я подбежал к нему, и, обменявшись информацией, мы вместе стали ожидать дальнейших событий. Его информация совпадала с моей, но не содержала комментариев, которые позволил себе ректор в моем присутствии.

Ждать пришлось долго. Мы продрогли. Наконец, я увидел ректора выходящего из подъезда вместе с милицейским майором. Я подошел и остановился в отдалении. Ректор сделал знак, подтверждая, что видит меня, и продолжил разговор. Затем подозвал меня.

– Разрешите представить, – чуть церемонно начал он, показывая на меня майору, – лучший друг нашего узника. Бросил все, примчался сюда вместе с его отцом. Хорошо иметь таких надежных и самоотверженных друзей. Поезжайте в отделение милиции и освободите его. Да, и помогите им всем взять билеты в Москву на ближайший поезд. Я думаю, они захотят как можно скорее выбраться из города, где сажают за незаконный лов ценных пород рыбы, которая отродясь здесь не водилась.

Когда он произносил эти слова, я поймал его взгляд, в котором читалась явная насмешка. Вместе с отцом Сереги мы сели в автомобиль майора, старенький милицейский газик, и поехали в отделение милиции, где уже неделю находился сам Серега. Майор очень неохотно выполнял возложенную на него миссию. Казалось, что он каждую минуту ждал отмены указания и тянул время, как мог. Сначала мы долго колесили по городу, потом ждали, когда вернется с обеда какой-то лейтенант, потом ждали старшину. Время шло, и майору надоело ждать. Он отдал нам Серегу, который вышел к нам в таком виде и с таким выражением лица, что даже отец мог усомниться в своем родстве с ним. За десяток лет, что я знал Серегу, мне приходилось видеть его больным и здоровым, веселым и грустным, потерянным и одухотворенным, короче, разным. Но о существовании того Сереги, что вышел к нам из отделения милиции, нельзя было и помыслить. В том, что он был грязен и сильно исхудал, ничего удивительного не было. Но к нам вышел циник, сыпавший отборным матом в адрес милиции, власти, всего человечества, о благе которого он всегда так пекся. Развязные манеры, походка, выражения, странный блеск в глазах. Мне кажется, он долго не мог понять, кто мы такие и зачем оказались здесь. Так или иначе, надо было выбираться отсюда. Сколь мог деликатно, я напомнил майору о просьбе ректора помочь нам уехать в Москву. Он сказал, что в машине кончился бензин. Я сделал вид, что хочу позвонить. Он сразу сдался. Мы приехали на вокзал и уже через полчаса держали в руках билеты в Москву.

Несмотря на усталость, я долго не мог уснуть. На нижней полке что-то в полусне бормотал Серега. Поезд немилосердно качало и трясло как в лихорадке. Было ощущение, что мы едем совсем не туда, куда надо, а может, так и было на самом деле. Что-то в мире устроено неправильно. Нет гармонии в жизни, в отношениях. Все непрочно. Торжествует не разум, а глупость, жадность, корысть и случайность. Если так пойдет и дальше, – я не решил, что будет дальше. Сон беспокойный, прерываемый кошмарами и нелепыми ситуациями, суть которых невозможно было понять, поглотил меня.

Москва встретила нас сильным ветром и дождем вперемежку со снегом. Мы разъехались по домам. Я снова погрузился в свои дела и переживания, а Серега опять занял место в бабушкином кресле. Видеть его в нем было не слишком приятно. Просыпались воспоминания о событиях четырехлетней давности, и, хотя аналогия с ними не была полной, многое совпадало. Взлеты и падения, чередующиеся с незавидным постоянством в Серегиной жизни, казалось, стали для него системой. На таком фоне я выглядел счастливчиком. В моей жизни, во всяком случае пока, не было особых успехов, но не было и глубоких разочарований. Сердечные дела тут не в счет.

Стараясь регулярно навещать Серегу и видя его сидящим в кресле в позе сфинкса, я каждый раз с трудом подавлял в себе постепенно нарастающее раздражение. С одной стороны, мне может быть более, чем кому-либо, были понятны причины его депрессивного состояния. С другой – я твердо знал, что физически он абсолютно здоров, а значит, должен сам как можно скорее выйти из этого состояния и перестать, наконец, мучить, в первую очередь, своих родителей. Действительно, его мама раз от разу выглядела все хуже и хуже. Каждый раз, провожая меня до входной двери, она тихонько плакала и жаловалась, что ее Сереженька целыми днями молчит и почти ничего не ест. Я жалел ее и испытывал некоторое неудобство за то, что у меня все в порядке.

Великое сидение продолжалось почти два месяца. В последний за этот период мой визит я не удержался и высказал ему все, что думал по поводу его поведения. Не знаю, подействовали мои слова, или просто прошло уже достаточно времени, но Серега начал выбираться из кокона. Он начал выходить на улицу, а я, пользуясь приближением Нового Года, стал усиленно приглашать его на студенческие вечеринки, на которые сам ходил крайне редко, но что не сделаешь ради друга. Сначала он отнекивался, но я продолжал настаивать, и он, наконец, согласился. Лиха беда начало. Перед Новым Годом мы трижды выезжали с ним в свет, и Серега начал отмякать: шутить, танцевать с девушками, которые буквально вешались ему на шею. Привлекательность ему придавала ладно скроенная фигура, атлетизм, правильная речь, и все это было слегка приправлено легким ореолом мученика. На Серегу клюнула даже первая красавица нашего курса Лена Соловьева. За годы учебы, кажется, все наши ребята по очереди, а то и все вместе влюблялись в нее, но она никого из нас не подпускала близко к своей персоне. Она твердо верила, что встретит своего принца, которого среди сокурсников быть не могло по определению. Похоже, он подошел ей на эту роль, чему я был весьма рад. Зайдя к нему уже в самый канун праздника, чтобы предложить вместе его встретить, я увидел Серегу в выходном костюме у зеркала, где он мучился над завязыванием галстука. Этот элемент мужского гардероба за время его жизни в деревенской глуши был им начисто забыт. Стало ясно, что праздник мы будем отмечать врозь, и это меня только порадовало.

Сразу после Нового Года началась сессия, и я смог навестить Серегу только в двадцатых числах января. Серега был весел, сказал, что начал подыскивать работу. Пора кончать бездельничать. Вот и перед Леной неудобно. Все куда-то спешат, а я с понедельника по пятницу абсолютно свободен. Он созвонился со своими бывшими сокурсниками, которые теперь работали в самых разных местах: в научно-исследовательских институтах, на предприятиях и даже в академии наук. Те наперебой стали приглашать его к себе, знакомили со своими руководителями, давая им самые высокие оценки деловых и научных качеств Сереги. Наконец, Серега сделал свой выбор в пользу одного из самых престижных научных институтов страны, в котором занимались проблемами, составлявшими предмет его собственных интересов. Он написал заявление о приеме на работу. Его подписал директор института. С заявлением, анкетой и трудовой книжкой Серега отправился в отдел кадров, где его ожидал новый удар. Кадровик, прочитав запись в трудовой книжке, сказал, что о приеме на работу не может быть и речи. Там черным по белому было написано, что Серега уволен за халатное отношение к работе и к социалистической собственности. С такой записью и в дворники не берут, а в НИИ можно больше и не соваться. Этот удар буквально уничтожил Серегу. Трудовую книжку он получил по почте из Воронежа накануне и не заглядывал в нее, считая, что это формальный документ, не имеющий особого значения. Естественно, запись в трудовой книжке никак не соответствовала действительному положению дел. Нужно было иметь неисчерпаемую фантазию или непомерную злобу, чтобы приписать эти прегрешения Сереге. Но, что написано пером, не вырубишь топором. Ситуация сложилась патовая. На работу не берут, а по советским законам, если человек здоров и не работает, значит, он – тунеядец. Такого могли выслать из столицы, а то и посадить. Вообще, более дикого несоответствия записи в трудовой книжке самой сущности Сереги нельзя было даже вообразить.

В эти дни, по сути, решался вопрос о жизни и смерти Сереги. Его спасло то, что в отдел кадров он отправился вместе с Леной, и она ждала его на улице у входа в институт. Когда он вышел оттуда, она сразу поняла, что с ним что-то случилось. У нее хватило сил, мужества, любви и терпения, чтобы принять часть удара на себя и тем спасти его от эмоционального взрыва. Она привезла его домой и осталась с ним до тех пор, пока бушевавшие в нем страсти не улеглись, то есть месяца на два. За это время они успели подать заявление в ЗАГС и устроить свадьбу, на которой я был свидетелем. Удар не настиг жертву, но Серега не мог вечно оставаться безработным. С этим надо было что-то делать, но решение все не приходило.

Серегину свадьбу сыграли весело. В его, казавшейся мне всегда большой, квартире вдруг оказалось тесно. Много пели, пили, танцевали, а когда все разошлись, Серега отвел меня в сторонку и произнес странную фразу: «Имей в виду. Я продал душу Дьяволу, и ты вскоре получишь такое предложение».

К утру все устали от веселья, и я не был настроен на серьезный лад. То, что он мне сказал, показалось чушью, и я об этом сразу забыл.

Под колпаком

Вместе с тем, в последнюю пару недель вокруг меня совершались какие-то странные события. Каждое из них не имело никакого самостоятельного значения, но вместе они выстраивались в довольно-таки странную цепочку. Все началось с того, что, когда я впервые этой весной сел на свой мотоцикл, меня чуть ли не на первом же километре остановил милиционер. Нарушил я что-нибудь или нет, не имело особого значения. Был бы мотоциклист, а нарушение всегда найдется, так считали все постовые милиционеры. Мы – мотоциклисты – конечно же не были ангелами и, не питая любви к стражам порядка, старались объезжать их стороной. Это почти всегда удавалось. На свистки мы обычно не останавливались, а догнать нас они не могли. Раций у них в то время не было, а их автомобили и мотоциклы были тихоходны. Удрать от них на моей Яве было очень просто, тем более, зная город и множество проходных дворов. Но в этот раз я потерял или еще не обрел в новом сезоне бдительность. Я остановился у светофора и не заметил, как постовой оказался у меня прямо перед носом. Он взял у меня права и начал их неторопливо рассматривать, раздумывая про себя, за что бы такое меня наказать. В это время рядом со мной остановилась черная Волга. Водитель властным жестом подозвал к себе постового и что-то сказал ему. Тот козырнул, вернулся ко мне и молча отдал документы. Я так же молча взял их и немедленно сорвался с места, недоумевая, как это обошлось без штрафа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.