Жанна Долгополова
Чтобы мир знал и помнил
Сборник статей и рецензий

Составитель благодарит Елену Краснощекову, Нину Перлину и Евсея Цейтлина за помощь и советы в подборе материала, составлении и публикации этой книги.

С любовью к русскоязычной читательской аудитории

В этой небольшой книге собраны работы Жанны Григорьевны Долгополовой (Бинус), написанные на русском языке в течение 2002–2011 гг. – в тяжелое для нее время, когда она, страдая от неизлечимой болезни неизвестного происхождения, лишилась возможности заниматься преподавательской деятельностью и участвовать в профессиональных конференциях по славистике. Большинство статей опубликовано в русскоязычных эмигрантских изданиях и сетевых журналах, а две публикации помещены в «Новом литературном обозрении», московском журнале, наиболее открытом идеям западной гуманитарной культуры. Родные и друзья Жанны, собравшие этот сборник, посчитали нецелесообразным включать в него сугубо профессиональные публикации по лингвистике и методике преподавания русского языка англоязычным студентам. Те, кого интересуют ее профессиональная деятельность, могут найти информацию в разделе «Об авторе», которая дает представление об объеме филологических и педагогических интересов Жанны Долгополовой.

Очень трудно писать вступление к книге близко знакомого, дорогого человека, с которым связывают тебя такие повороты судьбы, как эмиграция, реализация себя в новой духовной обстановке и умение сохранить себя в себе и себя для других такой, какой тебя создала жизнь в том русском мире, глубинную связь с которым ты ощущаешь как корни, уходящие в «родную почву». Но «почва» и «почвенничество» – термины XIX века, а к началу XX столетия их заменило понятие «место в жизни», порожденное экзистенциализмом и эпохой глобальных этнических и геополитических переворотов. В личной и профессиональной жизни Жанны Долгополовой эта экзистенциальная формула реализовалась в трех жизненных планах. Эмигрировав в Израиль, она сохранила связи с миром русской культуры и сыну Грише, которого вывезла из Питера четырехлетним малышом, сумела передать эту живую связь с родным-неродным языком в такой полноте, что, повзрослев, он преподает русское (наряду с австралийским и новозеландским) кино, телевидение и электронные средства информации в University of New South Wales, Сидней, Австралия, а также является директором ежегодного русского кинофестиваля в Австралии – самого большого русского кинофестиваля за пределами России. На уровне «социального» общения Жанна с профессиональным умением помогала своим бывшим соотечественникам, культурные горизонты которых были ограничены монолингвизмом, по-новому взглянуть на старую и новую Россию, лучше понять судьбу и жизнь евреев в диаспоре и на новообретенной родине в Израиле. В обзорных статьях и рецензиях, написанных по-русски, она всегда исходила из того, чем сама была взволнована, что удивляло ее новизной и оригинальностью постановки вопроса. Этими новыми идеями и поворотами мысли она спешила поделиться с читателями, делая это с большим тактом, не навязывая им авторитарных суждений, а наоборот – стремясь вовлечь их в дружеский обмен мнениями.

Жанна Долгополова уехала из Ленинграда в 1972 году, одном из самых суровых по отношению к «отъезжантам» в Израиль. Филолог-русист с хорошим знанием английского языка, она не знала иврита и была лишь в общих чертах знакома с историей еврейства, что психологически и эмоционально делало эмиграцию сложной, болезненной. Для словесников перемещение в пространстве культурного и языкового общения особенно травматично: иностранный язык, сколь хорошо он ни изучен, все равно остается в чем-то «другим», образные и эмоциональные нюансы которого переживаются как нечто иное, не то, с чем ты пришел в жизнь. Помню, как незадолго до отъезда Жанна передала мне слова одной из ее подружек из университетского семинара, которая, узнав о ее решении эмигрировать, воскликнула: «Нет, нет! Мы обручены с русским языком, мы обречены ему!» В этом патетическом высказывании есть большая доля истины: одолеть неизбежную боль ностальгии такому эмигранту очень трудно, потому что даже люди, с детских лет свободно владеющие двумя языками, ощущают себя в этих разных языковых культурах по-разному. Эмиграция помогает одному профилю более четко прорисоваться на фоне другого, создает двойную перспективу, но найти формы словесного выражения такому двойному видению дано не каждому. Ведь даже Набоков и Бродский в каждом отдельном случае создавали не переводы, а разные художественные версии одного и того же экзистенциального сюжета. Убедившись в этом и на личном, и на профессиональном опыте, Жанна приняла близко к сердцу ощущение культурной обделенности, коммуникативно-языковой неполноценности, от которого страдали, оказавшись за рубежом, многие из ее бывших соотечественников. Последнее десятилетие своей жизни она провела в виртуальных беседах о русском языке, литературе и культурно-исторической памяти с эмигрантами – россиянами по рождению. К этой широкой аудитории она приобщила и читателей из современной России, пожелавших получить лучшее представление о русской зарубежной периодике, а в кругу профессионалов – американских университетских коллег и студентов-славистов.

Темы и сюжеты индивидуальных публикаций показывают, как Жанна Долгополова сумела осмыслить свой профессиональный и эмигрантский жизненный опыт и сделать его полезным для расширения культурных горизонтов «русских американцев». Статьи помогают бывшим советским евреям преодолеть безъязычие и узнать много нового о самих себе, о своем народе, о судьбах предыдущих еврейских эмигрантских поколений, о трагедии Холокоста, по-новому и глубже понять историю борьбы за предупреждение геноцида, за культурную самоидентификацию.

Свои публикации Жанна помещала по большей части либо в «Новом журнале», либо в изданиях, которые, возникнув по инициативе объединения «Друзья беженцев из Восточной Европы», стали во многом голосом еврейской эмиграции третьей волны. Это в первую очередь журнал-газета «Шалом», издаваемая с 1977 года на русском языке в Чикаго, а также возникшие независимо от каких бы то ни было конфессиональных или политических спонсоров сетевые журналы, из которых «Заметки по еврейской истории» можно считать наиболее авторитетным.

«Новый журнал», редактором которого в настоящее время является Марина Адамович, был основан в 1942 году писателями М. Алдановым и М. Цетлиным. С 1946 по 1959 годы его главным редактором был гарвардский профессор истории, культуролог и политолог М.М. Карпович, далее – известный в русском зарубежье романист Роман Гуль. За годы своего редакторства М.М. Карпович, ученый феноменальной лингвистической одаренности и академической эрудиции, не только сделал «Новый журнал» компендиумом тщательно комментированных сведений об историко-культурных и геополитических событиях в жизни сталинской России, гитлеровской Германии, Западной Европы и Америки, но и превратил его в живой архив самоописания и хранилище культурной памяти эмиграции. «Новый журнал» помог и эмигрантам из России, и американским интеллектуалам, знакомым с русским языком, увидеть и оценить сложный процесс вживания россиян в мир европейской и американской социальной жизни, политической истории, в широкие сферы литературы, музыки и театрально-исполнительского искусства современности. Сумев оценить и понять эти уникальные достоинства русского эмигрантского издания и осознавая свою профессиональную компетентность как языкового и культурного билингва, Долгополова предложила себя «Новому журналу» в качестве одного из авторов и опубликовала там ряд обзорных статей и рецензий.

Статьи, помещенные Жанной Долгополовой в «Новом журнале», вполне соответствуют духу этого ведущего в российском зарубежье эмигрантского издания. Публикации разбиваются на несколько групп. В одних обсуждается вклад беженцев от войн и революций в культурную жизнь Америки, страны многонациональной по этническому составу и потому наиболее гостеприимной и веротерпимой по отношению к эмигрантам. Такова рецензия на книгу Джозефа Горовица «Деятели искусства в изгнании: как беженцы от войны и революции XX века преобразили исполнительское искусство Америки». Особая ценность работы Горовица, считает Долгополова, в том, что автор не только включил в рассмотрение эмигрантов из Германии, России и других славянских стран, но и развернул сравнительный анализ «немецкой» и «русской» эмиграций. Если беженцы из Германии, олицетворяя себя именно со своей родной культурой, как иммигранты привезли в Америку «свой высокий профессионализм, немецкую школу и германскую одержимость, то “русские в Америке” в большинстве своем адаптировались, с успехом создавая американское искусство». «Где я, там и Германия», – любил повторять о себе Томас Манн, создавший в эмиграции три романа на родном языке, но Набоков и Бродский, прожив каждый около двадцати лет в США и сохраняя свою преданность русскому языку, стали ощущать себя и американскими писателями. И в художественно-эстетическом сознании российской читательской элиты Иосиф Бродский не сливается с поэтом и эссеистом по имени Joseph Brodsky, который, написав на английском языке медитативное эссе «The Condition We Call Exile», великодушно предложил друзьям найти для этого текста переводчика на русский.

В рецензиях Долгополовой прослеживается специфика того особого взгляда со стороны на русский язык и культуру, который может быть приобретен только в условиях эмиграции или миграционной жизненной практики. Таковы критические наблюдения над хрестоматией «Русский век: сто лет русской повседневной частной жизни» (материалы собраны Г. Пахомовым и Н. Лупининым) и комментарии, касающиеся наблюдений журналистки Мишель Берди, которые она, начиная с 2002 года, вела в еженедельных колонках англоязычной газеты «Moscow Times» и опубликовала под заглавием «Цена русского слова: познавательный и развлекательный путеводитель по русской культуре, языку и переводу». Как опытный преподаватель-славист и переводчик, Долгополова обратила особое внимание на возникновение типично постсоветских фразеологических сочетаний, построенных по старым моделям: «Летайте самолетами Аэрофлота – Летайте Аэрофлотом – Летайте Квонтасом, Дельтой, Алиталией». Обсуждение социолингвистических, структурных и политических процессов, изменяющих постсоветское пространство и стимулирующих/осложняющих развитие альтернативных путей интеграции, ведется Долгополовой на основе работы Е.И. Пивоварова, опубликованной на русском языке в петербургском издательстве «Алетейя». Предложенное в рецензии рассмотрение географических, экономических, этнических, экологических, политических и оборонных факторов интеграционных процессов расширяет прежние культурно-исторические горизонты «Нового журнала».

В третьей группе рецензий Долгополова прослеживает судьбы семей самого разнообразного этнического происхождения, волею обстоятельств проделавших тяжкий путь из эмиграции домой, на родину, которая «гостеприимно» отворила для скитальцев двери тюремных камер и ворота лагерей. Об этом рассказано в рецензиях на книгу Мары Мустафиной «Секреты и тайны: дело харбинцев», и под таким же углом представлен перевод мемуаров Зинаиды Шаховской «Таков мой век» (оригинал написан по-французски и издан в четырех книгах). Долгополова останавливает внимание читателей на рассказах Шаховской о том, как она после окончания Второй мировой войны в качестве специального корреспондента союзных армий побывала в лагерях для перемещенных лиц, остарбайтеров и советских военнопленных и какое отчаяние и бессилие испытывала она, видя, как страны Запада, оплоты мировой демократии и гуманизма, не желая портить отношений с Советским Союзом, их союзником в борьбе с фашизмом, согласились на депортацию и послушно выдавали сталинским властям русских невозвращенцев, заклейменных позорными именами изменников и коллаборантов.

Наконец, последнюю группу составляют выбранные «по любви» и по профессиональным интересам разборы историко-литературных исследований – книги американского профессора русской литературы Елены Краснощековой «Роман воспитания – Bildungsroman – на русской почве» (монографии опубликованной санкт-петербургским издательством «Пушкинский фонд»), сборника статей «Утопия “звериности”, или репрезентация животных в русской культуре» (серии «Труды Лозанского симпозиума» под ред. Л. Геллера) и книги Л. Бердникова «Шуты и острословы: герои былых времен».

Если «Новый журнал», возникший по инициативе деятелей первой волны эмиграции, охотно принимал публикации Жанны Долгополовой, то она сама с искренним энтузиазмом помогала своими статьями журналу «Шалом» – первому еврейскому периодическому изданию на русском языке, выходящему в Чикаго. Профиль и специфика этого русского еврейского эмигрантского издания уникальны. Возник «Шалом» в 1977 году как газета по инициативе объединения «Друзья беженцев из Восточной Европы», при поддержке известного рабби Шмуеля Нотика. Но по мере нарастания прилива эмигрантов третьей волны («лиц еврейской национальности», как их именовали в СССР) «Шалом» стал увеличивать листаж, превратился в журнал, так что от прежнего газетного формата сохранилась только обязательная (но очень информативная) рубрика на первой-второй страницах под заглавием «Из бесед Любавичского ребе». Успеху журнала и его распространению далеко за пределами среднезападного региона, да и США в целом, способствовал удачный выбор главного редактора – Евсея Цейтлина, литератора, историка литературы и культуры и собирателя материалов по истории еврейства на территориях бывшей Российской империи и СССР. Заслуги Цейтлина в превращении журнала «Шалом» в «один из немногих интеллигентных еврейских журналов на русском языке» были признаны в серии передач «Виртуальный круглый стол “Шалому – Шалом!” (к 30-летию журнала)».

Отвечая на вопрос ведущего: «Как бы вы анонсировали этот журнал?», Борис Кушнер, один из эмигрантов, помещающих там свои публикации, ответил: «“Шалом” предлагает своим читателям уникальное сочетание статей и бесед по иудаизму с литературными и публицистическими произведениями»; историк Гарри Любарский особо отметил, как решительно, но не агрессивно «Шалом» ведет борьбу с ксенофобией и приобщает еврейских эмигрантов к их корням, а израильская писательница Дина Рубина (свободно владеющая ивритом, но пишущая исключительно на русском языке) высказалась с максимальной авторитетностью: «Издание газеты или журнала на языке меньшинства всегда – подвиг».

За последние десятилетия ассортимент тем и проблем, освещаемых журналом «Шалом», расширился и обогатился. И Жанна не столько нашла удачную «нишу» для помещения своих публикаций в «Шаломе», сколько способствовала возникновению новых рубрик в журнале, поставившем себе целью расширение культурных горизонтов читателей из русско-еврейской «алии» в Америке. Ее заинтересовало, существуют ли подобные «Шалому» издания в других странах и как они там функционируют, применительно к местной языковой и этно-лингвистической ситуации, какую информацию извлекают из этих публикаций евреи, говорящие на русском языке и живущие как в диаспоре, так и в Израиле. Об этом можно узнать из статьи «Народ Книги в мире книг» (о санкт-петербургском книжном обозрении, выросшем из маленького двухстраничного информационного листка, «который рассылали в помощь библиотечным работникам при еврейских общинных центрах в России и странах Ближнего Востока») и из обзора «По страницам иерусалимского журнала “Время искать”». Из рассказа Долгополовой становится ясно, что история петербургского книжного обозрения как бы дублирует историю «Шалома». Это издание тоже возникло при поддержке еврейских общинных федераций и комитетов США, а выжило и превратилось в полноценное информационное издание широкого профиля благодаря энтузиазму директора санкт-петербургского общинного центра и умелой работе членов его редколлегии. Наряду с обзорами книг и других периодических еврейских изданий в этом журнале, выходящем шесть раз в год, печатаются критико-аналитические и полемические разборы философских и историко-этнографических трудов (солженицынского исследования «Двести лет вместе» и его философско-исторического антипода – книги Я.И. Рабиновича «В поисках судьбы: еврейский народ в круговороте истории»). «Я читаю “Народ Книги в мире книг” от корки до корки, – пишет Долгополова, – оставляя напоследок самый первый, большой и яркий раздел журнала». Этот раздел, не имеющий специальной рубрики, рассказывает о знаменитых российских евреях настоящего и прошлого, ученых-просветителях, переводчиках Талмуда, составителях словарей, ученых, художниках, оригинальных писателях и переводчиках русских классиков. В противоположность этому петербургскому, по-преимуществу информационному изданию, иерусалимский русский журнал «Время искать» задуман как полемический, подвергающий обсуждению самые спорные и «болевые» вопросы времени и вечности – такие, например, как историчность или мифологичность книг Второзакония и Иисуса Навина, резкие столкновения в обсуждении сионистской идеологии, которые привели к формированию двух антагонистических политологических и академических направлений: постсионизма и неосионизма, или споры относительно принятия будущей конституции Израиля. Обзоры Жанны Долгополовой существенно обогащают знания еврейских русскоязычных читателей США об актуальном прошлом и настоящем их «исторической родины» и современного Израиля.

Еврейский народ, как известно, – народ книги. Но не менее хорошо известно и то, как трудно было сохранить свиток, страницы рукописи и книги в условиях трагического существования в таких транзитных лагерях, как Терезин, и в польских еврейских гетто. Что заставляло их обитателей подбирать обрывки оберточной бумаги, утаскивать со столов начальства карандаши, при свете коптилки урывая часы ото сна записывать то, что хотела сохранить не их личная, а именно коллективная, народная, этническая память? Как могло прийти в голову умирающим от дистрофии и авитаминоза еврейским женщинам собрать, записать, захоронить в недоступных для обысков местах кулинарные рецепты? Не могли ли привести лагерные разговоры о еде к развитию самых ужасающих дегенерационных процессов и психозов – ведь известны (и в специальных тайных отчетах блокадного Ленинграда были зафиксированы) случаи трупоедства! Как же могли бывшие домовитые хозяйки-еврейки, бабушки и матери голодающих женщин и детей вести из вечера в вечер разговоры о том, что и как ими подавалось к каждодневному или праздничному столу? Оказывается, наоборот: «Лагерный разговор о еде, – объясняет Долгополова, – прежде всего утолял голод и рисовал картины дома, семейной близости, застольной радости, поднимал дух и возбуждал воображение, зарождал надежды и тем самым помогал выжить». Об этом рассказано в статье, опубликованной в «Шаломе», «Кухня в нашей памяти: наследство женщин Терезина».

Другая интересная статья, «По следам героя Диккенса», рассказывает о приключениях знаменитого в свое время еврейского правонарушителя по имени Исаак (Айки) Соломон, родом из Англии. Соломон послужил прототипом диккенсовского Фейджина (в русских переводах Фейгина) – пресловутого скупщика краденого из «Оливера Твиста», а как неукротимый авантюрист, бежавший в Австралию, несколько раз менявший тайные места проживания, паспорта, жен, удостоился специальной эпитафии в «Новом Ньюгеймском календаре» и был описан как наиболее примечательная фигура в истории австралийского уголовного мира в книге двух раввинов, историков по образованию, Леви и Бергмана, «Australian Genesis: Jewish Convicts and Settlers 1788–1850 (London, 1974)». Рассказав об этом примечательном диккенсовском прототипе, Жанна Долгополова дополнила свою статью переводом главы об Айки Соломоне из этой книги.

По инициативе редактора Цейтлина, «Шалом» расширил раздел беллетристики, где начал публикацию переводов рассказов еврейских писателей диаспоры (либо непосредственно с идиша, либо через посредство английского языка). По различным английским и американским альманахам и сборникам, типа «Лучшие рассказы года», Долгополова разыскала, снабдила био– и библиографическими сведениями и перевела ряд рассказов американских, австралийских, английских евреев-эмигрантов, писавших о жизни евреев диаспоры в прошлом и в наши дни. Эти переводы стоило бы издать отдельным сборником, рассказав в предисловии о том, как умело найденные ею речевые обороты передают тонкие нюансы таких ощущений и переживаний, как разлуки, боль эмиграции, радость соединения с родными, уехавшими раньше них, наконец – обращение к родным корням, обретение своего природного еврейского облика.

Наконец, недавно возникший сетевой журнал «Заметки по еврейской истории», так же как и альманах «Егупец» института иудаики, не знающие ни территориальных, ни узкопрофессиональных границ, авторы и читательская аудитория которых определяются общей заинтересованностью в понимании и обсуждении самых разнообразных проблем, привлекли Долгополову широтой тематики, отсутствием программы и заведомо отобранного ассортимента обсуждаемых проблем. Из семи больших историко-аналитических обзоров, помещенных в этих журналах, хочется особо выделить три: подробнейший разбор книги американского историка Тимоти Снайдера «Земли, кровью умытые: Европа между Гитлером и Сталиным», а также статьи «Сэр Николас – британский Отто Шиндлер» и «Рафаэл Лемкин – отец “Конвенции о предупреждении преступления геноцида”». Нет смысла и надобности суммировать содержание этих глубоко синтетических работ. Их надо прочитать самим.

В заключение – отбирая статьи и иллюстрации для публикации, издатели сборника продолжили и продолжают вести с Жанной Долгополовой те задушевные, интересные и обогащающие их разговоры и дискуссии, которые она так умело вела с родными, близкими друзьями, читателями-собеседниками.

Нина Перлина

Об авторе книги

Жанна Долгополова окончила Ленинградский педагогический институт имени А.И. Герцена в 1961 году по специальности «Русский язык и литература» и защитила докторскую диссертацию в Мельбурнском университете (University of Melbourne) в Австралии в 1983 году.

Жанна преподавала русский язык и литературу в течение всей своей профессиональной жизни: в школе в Ленинграде (1961–1965), на кафедре русского языка в Ленинградском пединституте им. А.И. Герцена (1965–1972); на кафедрах славистики в университетах Израиля (Hebrew University, Jerusalem, 1973), Австралии (The University of New South Wales, Sydney, 1974–1976; The University of Melbourne, Melbourne, 1977–1987; Australian National University, Canberra, 1987–1989) и США (Washington and Lee University, Lexington, Virginia, 1989–1994; Georgia State University, Atlanta, Georgia, 1995–1999).

В Герценовском пединституте Жанна преподавала общую лингвистику, стилистику, лексикологию и лексикографию на всех уровнях, включая курсы профессионального усовершенствования преподавателей русского языка и литературы, в Израильском университете – русскую литературу XX века, в Австралийских университетах – русский язык и литературу на всех уровнях, подготовила ряд новых курсов, включая функциональную стилистику для продвинутых студентов и руководила дипломными и диссертационными работами.

Когда Жанна начала преподавать в Америке в Washington and Lee University в 1989 году, университет предлагал только начальный курс русского языка. В течение последующих четырех лет Жанна подготовила и преподавала новые курсы русского языка и литературы, включая средний и высший уровни языка, современную композицию и разговорную речь, русскую литературу XIX и XX веков продвинутым студентам, для которых русский язык – основная специальность. Жанна также вела курсы русской литературы XIX и XX веков в переводе на иностранные языки.

Жанна работала в качестве переводчицы для различных научных, промышленных и торговых групп, и ей приходилось иметь дело с различными темами (от журнализма и балета до пшеницы и минералов). В Израиле (1973) она писала и редактировала статьи для Еврейской энциклопедии, посвященные русским писателям, литературным критикам и ученым еврейского происхождения. В Мельбурнском университете (1986) она подготовила и отредактировала обширную библиографию статей о русских формалистах и специалистах по семиотике. В американских университетах Жанна подготовила новый специальный курс для иностранцев, имеющих деловые связи с Россией в области международных отношений и бизнеса. Цель курса – развитие практических навыков в чтении, разговорной речи и понимании собеседника, а также особенностей русской культуры.

Жанна опубликовала более тридцати статей по лингвистике на русском и английском языках в России, Австралии и Америке; издала книгу на английском «Russia Dies Lauthing», Andre, Deustch, London, 1983 («Россия умирает смеясь»), которую перевели на финский, голландский, немецкий и японский языки; и антологию на русском для американских студентов «Русские разговоры» (Hermitage, New Jersey, USA, 1992); многие годы переводила на русский язык австралийских и американских прозаиков; писала обзорные статьи и книжные рецензии для русскоязычных журналов и газет в Америке, Европе и России (включенные в эту книгу).

Часть первая. Статьи

Рафаэль Лемкин – отец «Конвенции о предупреждении преступления геноцида»

Многие знают, что в 1948 году Генеральная Ассамблея ООН приняла «Конвенцию о предупреждении преступления геноцида и наказании за него». Менее известно, что в «Конвенции» был впервые использован неологизм «геноцид» и что создателем его (так же как и инициатором концепции геноцида как преступления, нарушающего нормы международного права) был американский юрист российско-польско-еврейского происхождения Рафаэль Лемкин. Слово «геноцид» прижилось во многих языках благодаря прозрачной этимологии: компонент «ген-», означающий «народ», «нация» (ср. генофонд, генеалогия), взят из греческого языка; компонент «-цид», имеющий значение «убийство» (ср. пестицид, суицид), взят из латыни; сложенные вместе они создают лексему «геноцид», то есть «уничтожение народа» или «людобойство», как говорят поляки.

В середине 1940–1950 гг. имя Рафаэля Лемкина (1900–1959) было знакомо многим американцам, во-первых, в связи с международным успехом его книги об оккупации Европы гитлеровской коалицией. Во-вторых, сразу после войны Лемкин начал единоличную кампанию в ООН за создание конвенции о преступности геноцида, стал автором текста этой «Конвенции» и сделал все, чтобы вступил в силу международный закон о наказании за геноцид. Наконец, Лемкин оказался первым исследователем геноцида в истории человечества и первым университетским профессором, читавшим этот предмет.

Рафаэль Лемкин

Но уже в 1960-е годы Америка, занятая другими заботами, о Лемкине забыла. Его имя вновь замелькало в специальной литературе только после 1988 года, когда США ратифицировали «Конвенцию о геноциде» и начали активно реагировать на вспышки геноцида на разных континентах, добиваясь международных судов над устроителями геноцида. В том же 1988 году Нью-Йоркская публичная библиотека организовала выставку книг и рукописей Рафаэля Лемкина. Многие еврейские организации, хранившие лемкинские архивы, сделали их доступными публике. Во многих университетах страны начали преподавать геноцид, а в 2002 году основали Международный институт исследования геноцида, который присуждает ежегодную премию имени Рафаэля Лемкина за лучшую работу о геноциде. В Варшаве на стене дома № 6 на улице Кредитовой, где до войны жил Рафаэль Лемкин, поместили мемориальную доску с текстом на польском и английском языках. К концу прошлого века появились первые статьи и книги о Рафаэле Лемкине, а в XXI веке о нем, «первооткрывателе» и исследователе геноцида, заговорили все, кто занимается этой проблемой.[1]

Рафаэль Лемкин родился на северо-западной окраине Российской империи – в Волковысском уезде Гродненской губернии. Отец его был колонистом, арендовал хутор, нанимал сезонных работников (это были крестьяне русины, или лемки, как называли они себя в этих краях), сеял, жал, перерабатывал и продавал сельскохозяйственные продукты. Семья сохраняла традиционный еврейский уклад, малышом Рафаэль ходил в хедер, в школьные годы брал частные уроки «живого иврита» (и полюбил его так, что в 1926 году издал во Львове поэму Х. Н. Бялика «Ноа и Маринка» в своем переводе с иврита на польский язык). А кроме того, мать, владевшая многими языками, с детства учила его европейским языкам и прививала любовь к русской и польской литературе. В 1910-е годы Лемкины переехали в уездный город Волковыск, претерпевший в годы Первой мировой войны и Польского похода немецкую, польскую, красноармейскую и снова польскую оккупацию. В 1920 году Волковыск стал польским городом (в 1939 году его вернули в состав Белорусской ССР), а его жители – польскими гражданами. В том же году Рафаэль Лемкин поступил во Львовский университет на филологическое отделение, начал изучать арабский и санскрит, но через год перешел на юридический факультет.

Годы спустя он написал в «Автобиографии», что в юриспруденцию его толкнуло дело турецкого армянина Согомона Техлиряна, убившего при свете дня в Берлине бывшего министра внутренних дел Турции Мехмеда Талат (известного также как Талат Паша), в свое время инициатора и организатора массового истребления армян (история помнит его клич: «Убивай, не задумываясь, всех армян – и мужчин, и женщин, и детей»). Перед судом стояла дилемма: с одной стороны, невозможность оправдать убийцу; с другой стороны, нежелание приговорить к смерти мстителя за уничтожение своего народа. Суд оправдал Техлиряна на основании «временного помрачения сознания». Именно тогда Лемкин и задался вопросами «Почему убийство одного считается преступлением? Почему убийство миллионов считается меньшим преступлением, чем убийство одного? Почему нет международного закона, применяющего моральные критерии в случаях уничтожения нации, расы, религиозной группы?» Пройдет чуть больше десяти лет, и юрист Рафаэль Лемкин начнет добиваться того, чтобы появился международный закон о наказании за геноцид мирного населения.

Учился Рафаэль Лемкин на юридическом факультет с перерывами – то брал курс философии в Гейдельбергском университете, то становился слушателем в Берлинском университете, то шлифовал свой французский в Париже, но в 1926 году он закончил alma mater со степенью доктора правоведения (Doctor Juris) и в том же году перебрался в Варшаву, чтобы специализироваться в уголовном и коммерческом праве. Служебная лестница легко и плавно поднимала его наверх: в 1927 году он занял место секретаря Варшавского апелляционного суда, а в 1929 году стал заместителем прокурора в Брежанском окружном суде (с 1939 года Бережаны – украинский город), а затем в Варшавском окружном суде. Помимо этого, он был секретарем комиссии по кодификации законов Польской республики и представлял страну в международном комитете по правовым вопросам при Лиге Наций. Он также читал курс брачного права в еврейской семинарии, где обучали религиозным и светским наукам (и среди его слушателей был будущий писатель Исаак Башевис Зингер, лауреат Нобелевский премии по литературе 1978 года), и активно участвовал в создании двух энциклопедий – двадцатисемитомной уголовного права (1933–1939) и однотомной финансовой (1936). Из опубликованного в эти годы особый интерес вызвали книги Лемкина «Уголовный кодекс Советской России 1927 года» (1928), «Уголовный кодекс фашистской Италии» (1929) и небольшой буклет на идише – «Еврейские организации» (1928),[2] в котором собраны решения и постановления центрального правительства Польши, касающиеся всех еврейских организаций страны, а также региональные постановления для Галиции и пограничных восточных областей.

С начала 1930-х годов политический климат во многих европейских странах начал ощутимо меняться. В Польше правительство отказалось соблюдать договор о правах национальных меньшинств, принятый на Парижской мирной конференции 1919 года и гарантированный Лигой Наций. В Германии тем временем Гитлер был избран рейхсканцлером, и из страны начался исход евреев.

Вероятно, в этой атмосфере у Лемкина и возникла мысль о необходимости законодательным путем предотвратить преследования, основанные на расовых и религиозных принципах. К конференции по унификации криминального законодательства, запланированной на 14–20 октября 1933 года в Мадриде, Лемкин приготовил доклад, в котором предлагал рассматривать в рамках международного законодательства два вида преступных акций, практикуемых во многих странах, а именно варварство, формами проявления которого являются резня, погромы и/или экономическая дискриминация этнических, социальных или религиозных групп; и вандализм, выражающийся в уничтожении или разорении культурных и художественных ценностей.

В традициях времени текст доклада опубликовали задолго до начала конференции на французском, немецком и английском языках, и почти тотчас же Лемкину передали по телефону, что министр юстиции Польши советует ему не присутствовать на мадридской конференции. Следом появилась статья в пронационалистической «Газете Варшавской», обвиняющая Лемкина в намеренном оскорблении немецкого народа, в то время как польские дипломаты работают над подписанием с Германией пакта о ненападении.[3] В ответ Лемкин опубликовал в октябрьском номере львовского журнала «Голос права» – единственном правоведческом органе страны – текст своего несостоявшегося доклада на польском языке. За этим пришел конец его государственной службе. Обсуждения доклада на конференции не состоялось.

Рафаэль Лемкин открыл частную юридическую практику, обогатившую его уникальным опытом в работе с международными коммерческими структурами и обширным материалом для книги «Регулирование международных оплат», которая вышла во Франции в 1939 году и получила высокую оценку в Европе и США. Американский рецензент, например, писал, что «столь отличная работа заслуживает перевода на английский язык, поскольку ни в легальной, ни в финансовой литературе ничего подобного не было еще сделано». А Лемкин в это время, как тысячи беженцев из оккупированной нацистами и большевиками Польши, нашел временное прибежище в Каунасе, в то время столице еще никем не захваченной Литвы, и ждал в надежде, что на помощь ему придут старые академические связи. Ему повезло – в конце 1939 года он получил приглашение читать курс по международному финансовому праву в Стокгольмском университете, а вместе с ним и рабочую визу в Швецию. Позднее в «Автобиографии» он с удовольствием вспоминал, как брал частные уроки дикции у театрального актера-шведа, как часами репетировал вслух каждую свою лекцию, как в конце концов справился и с курсом, и с переводом своей книги «Регулирование международных оплат» с французского языка на шведский.

В начале 1941 года Лемкину предложили место профессора в юридической школе университета имени Дюка (штат Северная Каролина, США). Получив советскую и японскую транзитные визы (вся Европа уже была под Гитлером), он проехал весь Союз от Ленинграда до Владивостока, перебрался в Японию, на японском пароходе пересек Тихий океан и прибыл в Новый Свет в апреле 1941 года. Все ему нравилось на новом месте – и студенты, и коллеги, и город, и особенно его курс сравнительного законодательства (европейского, британского, американского), который он первым начал читать в этом университете. В этот год Лемкин успел завершить начатую еще в 1932 году в Варшаве совместную работу с профессором Макдермоттом по изданию на английском языке польского уголовного кодекса и опубликовал несколько статей по криминалистике. Но больше всего времени он уделял своей «коллекции» – нацистским декретам и постановлениям, введенным на оккупированных и аннексированных землях. Он начал их собирать еще в Польше, Литве и Швеции и продолжал пополнять в 1941–1942 годах в Америке. Уверенный в их непреходящей ценности, Лемкин подал идею создать центр документации оккупационных декретов и в Библиотеке Конгресса.

Работой Лемкина заинтересовались в военном министерстве США и предложили летом 1942 года прочитать курс лекций по гитлеровскому администрированию на оккупированных территориях в школе военной администрации (г. Шарлотсвилл, штат Вирджиния). Для этого курса Лемкин перевел на английский язык декреты из своей «коллекции», отпечатал и размножил их на ротаторе – получилось в общей сложности сто семьдесят страниц доказательств того, как нацистская Германия игнорирует правила и традиции международного законодательства, которые соблюдаются в мире по меньшей мере со второй половины XVIII века, как она создает новые законоположения, основанные на принципе «законно все, что идет на пользу и нужды Германии», и использует их для порабощения и/или избавления от гражданского населения на оккупированных территориях.

Лемкин еще не завершил курс лекций, как ему предложили место главного консультанта в аналитическом секторе нового бюро, созданного для эффективного решения экономических проблем военного и гражданского секторов во время войны. Он с радостью переехал в столицу и с головой ушел в решение злободневных вопросов, не забывая при этом свою «коллекцию», которая начала перерастать в книгу о том, как управляют оккупированной Европой страны нацистского блока – Германия, Италия, Болгария, Венгрия и Румыния. Его opus magnum«Правление государств оси в оккупированной Европе. Законы оккупации. Анализ правления. Предложения по возмещению нанесенного ущерба»[4][5] появился в книжных магазинах в ноябре 1944 года. Это и в самом деле была большая книга – шестьсот семьдесят четыре страницы, но, как признали все писавшие о ней, «высокочитабельная, глубокоинформативная и несомненно новаторская».

Лемкин разделил свой труд на три части: первая – «Технология немецкой оккупации», вторая – «Оккупированные страны», третья – «Оккупационные законы». В эту третью часть Лемкин поместил подлинные документы из своей «коллекции» – законы, декреты и т. п., действующие в оккупированных, аннексированных и инкорпорированных в Третий рейх странах от Албании до Югославии. Это собрание оккупационных законов – лучший источник информации о правительстве оккупантов и преследуемых ими целях и самое беспристрастное свидетельство оккупационных порядков.

Во второй части – «Оккупированные страны» – Лемкин анализирует специфику оккупационного режима во всех шестнадцати оккупированных странах и/или в разных зонах одной страны, находящихся под пятой разных членов гитлеровской коалиции. Большинство европейских стран было оккупировано Германией. Некоторые страны или отдельные регионы их территорий стали частью Третьего рейха (Австрия, чешские Судеты, вольный город-порт Данциг (польский Гданьск), западная Польша, территория Мемеля (литовский Клайпедский край), две провинции в Бельгии, бывшие до 1918 года в составе Германии) или попали под его протекторат, как чешская Богемия и Моравия. Многие страны были оккупированы несколькими членами гитлеровской коалиции: Чехословакию с запада терзала Германия, а с востока Венгрия, аннексировав Предкарпатье и Закарпатье; западные земли СССР находились под немецкими и румынскими оккупационными властями; во Франции, кроме немецких оккупантов, были еще и итальянские. Грецию и Югославию оккупировали Германия, Италия и Болгария. В этой главе Лемкин также говорит о разнообразии форм сопротивления оккупационным властям в разных странах.

В первой части – «Технология немецкой оккупации» – Лемкин рассматривает методы и средства управления, используемые нацистами на оккупированных территориях. Восемь из них знакомы хотя бы по названию: 1. Администрация; 2. Полиция; 3. Законодательство; 4. Суды; 5. Собственность; 6. Финансы; 7. Труд; 8. Легальный статус евреев, а 9-й метод расправы с населением – геноцид[6] – хотя и известен (особенно хорошо из древней истории), но как бы безымянно. Лемкин объяснил этимологию придуманного им слова «геноцид» и дал определение этого явления – «уничтожение нации или этнической группы не обязательно путем разового массового истребления, но также и методом последовательного применения координированных действий, направленных на уничтожение существенных основ жизни национальной или этнической группы с конечной целью уничтожения самой группы». Геноцид, продолжает Лемкин, это процесс, в ходе которого проводится дезинтеграция политических и социальных институтов национальных групп, наносится урон их культуре, языку, национальным чувствам, религии, экономике; всех членов таких групп лишают личной безопасности, свободы, здоровья, достоинства и, наконец, самой жизни только из-за принадлежности к этой группе.

В цивилизованном мире, напоминает Лемкин, войны ведутся против государств и их вооруженных сил, а не против мирного населения. Германия не признает этого, поскольку для национал-социализма определяющей основой является не государство, а народ. Именно это пропагандировал главный нацистский мифотворец Альфред Розенберг: «История и миссия будущего означают не борьбу класса с классом, одной церковной догмы с другой церковной догмой, а схватку крови и крови, расы и расы, народа и народа».[7] В соответствии с этой доктриной Германия ведет войну не только с государствами и их армиями, но и с гражданским населением оккупированных стран, преследуя главную цель – необратимо истощить все жизненные силы нации. В послевоенном мире одно это даст Германии биологические преимущества (то есть у нее одной сохранится здоровое население) даже в том случае, если она потерпит поражение. В этом отношении геноцид – новый оккупационный метод, цель которого, и проиграв, остаться в победителях.

Политика геноцида ведется с учетом специфики оккупированной страны: германские народы (датчане, норвежцы, голландцы, флемиши, люксембуржцы) – одной крови с немцами и посему достойны германизации. Что касается славян – германизации достойна только земля, на которой они живут, им самим в лучшем случае уготован рабский труд на земле; а евреи должны быть стерты с лица земли бесследно. Массовые убийства практикуются в основном на евреях, русских (то есть всех советских. – Ж. Д.), поляках, а также интеллигенции любой национальности и вероисповедания. Глава «Геноцид», так же как и вторая часть книги «Оккупированные страны», полна примеров осуществления геноцида в политической, социальной, культурной, экономической, биологической и физической сферах жизни разных стран. Повторю только один лемкинский пример: рацион питания в оккупированных странах рассчитывался по расовому принципу: немцы получали довоенную норму мяса, поляки и сербы – 36 % довоенной нормы, словенцы – 29 %, евреи – 0 %.

В главе «Геноцид» Лемкин высказывает свои пожелания послевоенному будущему: во-первых, чтобы международное законодательство признало геноцид уголовно наказуемым преступлением (вспомним, что в 1933 году Лемкин предлагал признать акты варварства и вандализма международным преступлением, но никто на мадридской конференции не обратил на это внимания); во-вторых, чтобы был создан специальный международный трибунал для суда над вдохновителями и исполнителями геноцида во время Второй мировой войны; в-третьих, чтобы конституционное и криминальное законодательство отдельных стран признало геноцид уголовно наказуемым преступлением; в-четвертых, чтобы была создана международная конвенция о предупреждении преступления геноцида; в-пятых, чтобы существовал международный контроль за оккупационными силами в оккупированных странах.[8]

Книгу «Правление государств оси в оккупированной Европе» встретили хвалебными ревью в прессе и высоко оценили в профессиональных журналах, а Рафаэлю Лемкину предложили место аналиста в отделе расследования военных преступлений при кабинете начальника управления военной юстиции в министерстве обороны США. Страны-союзницы готовились к суду над военными преступниками, и Лемкин должен был отбирать из немецкой документации с оккупированных территорий все, что нарушало международные конвенции ведения войны, – занятие, хорошо ему знакомое. Он также принимал участие в составлении речи государственного обвинителя США на Нюрнбергском процессе, в которой было обвинение, прямо взятое из его книги: «…в предумышленном и систематическом осуществлении геноцида, а именно: уничтожении расовых и национальных групп мирного населения на оккупированных территориях… в частности евреев, поляков, цыган». Лемкин работал с таким рвением и такой дотошностью, что в сентябре 1945 года его из аналистов при министерстве обороны повысили до чина советника по иностранным вопросам в самом министерстве обороны.

В этой новой роли Лемкин много времени проводил в Англии и Европе. Летом 1946 года он оказался в Германии, в составе группы, инспектирующей военные суды, побывал в лагерях для перемещенных лиц, собрал новые доказательства геноцида (такие как похищение детей, насильственное предотвращение деторождения). В августе 1946 года он выступил на конференции международной ассоциации юристов в Кембридже с докладом о необходимости вписать преступление геноцида в международное право. Встретили его предложение так же безучастно, как и на мадридской конференции в 1933 году. В сентябре 1946 года Лемкин присутствовал в Париже на подписании мирного договора между державами-победительницами и странами-сателлитами гитлеровской коалиции, где вновь предлагал ввести в договор положение о том, что устроители геноцида в каждой отдельно взятой стране должны нести ответственность в рамках криминального законодательства этой страны. Присутствующие смотрели на него как на помеху, а американский представитель сказал ему по-свойски: «Вы, что, газет не читаете? Мы тут и без геноцида от советских осатанели».

У Лемкина оставалась еще надежда на Нюрнбергский процесс (начался 20 ноября 1945 года), где в выступлениях американских и британских государственных обвинителей не раз говорилось о «геноциде». Но Нюрнбергский трибунал действовал на основании лондонского постановления, подписанного СССР, Британией и США в день победы над Германией, оговаривавшего, как вести послевоенный суд над военными преступниками и какие международные законы к ним применять. Соответственно, Нюрнбергский трибунал вынес приговоры за: 1) военные преступления, 2) преступления против мира и 3) преступления против человечества, а именно «убийства, уничтожение, порабощение, депортацию и другие бесчеловечные акты против гражданского населения, совершенные до или во время войны, а также преследования на политической, расовой или религиозной основе». О геноциде в приговоре не упоминалось – этой концепции еще не было в международном законодательстве.

Такой исход Лемкина огорчил, и, вернувшись в Вашингтон, он принял решение: самому представить геноцид на рассмотрение ООН. В октябре 1946 года ООН исполнился всего год жизни, организация находилась в процессе роста и формирования и была готова услышать многих о том, как обеспечить сотрудничество в разрешении международных проблем экономического, социального, культурного и гуманитарного характера. Лемкин получил на службе двухмесячный отпуск без сохранения содержания, запаковал экземпляры книги «Правление…» и оттиски своих статей «Геноцид» и «Геноцид – современное преступление» и вернулся в Нью-Йорк.

В ООН его принял один из ассистентов генерального секретаря, предложение выслушал с интересом, пригласил расположиться в гостиной, куда меж делами заходили делегаты и время от времени набегали журналисты, обещал «секретарскую» помощь – машинопись, копирование и т. п.; напомнил, что до заседания Генеральной Ассамблеи осталось пять дней, и пожелал успехов. Лемкин занял «стратегический» пост в гостиной и кому мог говорил и говорил о геноциде. Позднее директор Комиссии по правам человека ООН вспоминал о Лемкине: «Никогда в истории ООН никто индивидуально не вел подобную обработку делегатов ООН. Его можно было встретить повсюду… и по всеобщему наблюдению, он пользовался такими привилегиями, которых никогда не бывало у частных лиц». Лемкин хотя и разговаривал со всеми, но спонсоров искал не среди европейских стран, а в странах Латинской Америки и далекой Индии. В итоге спонсором предложения о геноциде выступила делегация Кубы, а коспонсором – делегация Индии при массовой поддержке большинства стран. 11 декабря 1946 года Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию 96(1), в которой геноцид был объявлен международным преступлением, и просила юридический отдел ООН подготовить развернутый проект конвенции о предупреждении геноцида к следующей сессии Генеральной Ассамблеи.

Рафаэль Лемкин, удовлетворенный таким началом, вернулся в Вашингтон к своим служебным обязанностям в министерстве обороны. Но опасения, что в его отсутствие проект о запрещении геноцида будет составлен не так, толкнули его на решительный шаг: в середине 1947 года он уволился из министерства, вернулся в Нью-Йорк и следующие десять месяцев, кочуя по знакомым, перебиваясь с хлеба на воду, не просто был рядом со своим детищем, но принимал активное участие в его развитии. В мае 1947 года генеральный секретарь ООН Трюгве Хальвдан Ли (норвежец) пригласил Лемкина и двух других юристов-международников, профессора Доннедье де Вабра из Франции и профессора Веспасиана Пелла из Румынии, подготовить текст конвенции о геноциде. Все трое были знакомы с 1930-х годов, более того, Рафаэль Лемкин считал их своими наставниками, но совместная работа в Нью-Йорке давалась всем с большим трудом. Обоюдным было только решение переписать основной материал о геноциде из книги и статей Лемкина на эту тему. В остальном согласия не было. Например, Рафаэль Лемкин хотел включить в проект, кроме физического геноцида, еще и культурный геноцид (то есть уничтожение или похищение книг, культурных и религиозных ценностей, уничтожение национальной интеллигенции, запрет на употребление родного языка, изъятие детей из преследуемой группы и передача их в другие группы населения), де Вабр и Пелла не принимали этой концепции и оставляли решение за Генеральной Ассамблеей. Лемкин, в свою очередь, возражал против идеи «геноцид политических групп» на том основании, что политические группы не имеют того постоянства и преемственности, как расовые, национальные и религиозные группы.

3 марта 1948 года в экономическом и социальном совете ООН состоялось первое слушание рабочего варианта конвенции о геноциде, на котором большинством голосов убрали из текста «культурный геноцид» и добавили «геноцид политических групп». Кроме того, поручили специальной комиссии собрать комментарии всех стран-участниц ООН к черновику конвенции и к следующим слушаниям подготовить ее беловик. Десять месяцев спустя, 9 декабря 1948 года, на пленарном заседании в Париже Генеральная Ассамблея ООН утвердила «Конвенцию о предупреждении преступления геноцида и наказании за него» и предложила ее всем странам-участницам ООН для подписания и ратификации или присоединения. К октябрю 1950 года двадцать стран, подписавших конвенцию, ее ратифицировали,[9] и 12 января 1951 года она вступила в силу. В ней говорилось, в частности, следующее:

Статья I: Договаривающиеся стороны подтверждают, что геноцид, независимо от того, совершается ли он в мирное или военное время, является преступлением, которое нарушает нормы международного права и против которого они обязуются принимать меры предупреждения и карать за его совершение.

Статья II: В настоящей Конвенции под геноцидом понимаются следующие действия, совершаемые с намерением уничтожить, полностью или частично, какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую:

(а) убийство членов такой группы;

(b) причинение серьезных телесных повреждений или умственного расстройства членам такой группы;

(с) предумышленное создание для какой-либо группы таких жизненных условий, которые рассчитаны на полное или частичное физическое уничтожение ее;

(d) меры, рассчитанные на предотвращение деторождения в среде такой группы;

(e) насильственная передача детей из одной человеческой группы в другую.

Статья III: Наказуемы следующие деяния:

(а) геноцид;

(b) заговор с целью совершения геноцида;

(с) прямое и публичное подстрекательство к совершению геноцида;

(d) покушение на совершение геноцида;

(е) соучастие в геноциде.

Статья IV: Лица, совершающие геноцид или какие-либо другие из перечисленных в статье III деяний, подлежат наказанию, независимо от того, являются ли они ответственными по конституции правителями, должностными или частными лицами.

Статья V: Для введения в силу положений настоящей Конвенции договаривающиеся стороны обязуются провести необходимое законодательство, каждая в соответствии со своей конституционной процедурой, и, в частности, предусмотреть эффективные меры наказания лиц, виновных в совершении геноцида или других упомянутых в статье III преступлений.

Статья VI: Лица, обвиняемые в совершении геноцида или других перечисленных в статье III деяний, должны быть судимы компетентным судом того государства, на территории которого было совершено это деяние, или таким международным уголовным судом, который может иметь юрисдикцию в отношении сторон настоящей Конвенции, признавших юрисдикцию такого суда.[10]

Ратификация Конвенции о геноциде главами пяти государств. Лемкин стоит справа. В центре, во втором ряду Генеральный секретарь ООН Ли

Все делегаты ООН помнили, что «совершенно неофициальное лицо» Рафаэль Лемкин был инициатором и неуемным двигателем этой конвенции. Куба вручила ему в 1950 году высшую награду страны – крест Карлоса Мануэль де Сеспедеса; конгресс американских евреев присудил ему в 1951 году премию Стефана Вайза; ФРГ наградила его в 1955 году орденом «За высокие заслуги»; коллеги-юристы в 1950, 1951, 1952, 1955 годах выдвигали его кандидатуру на Нобелевскую премию мира. Меньше всех радовался победе сам Лемкин. Он был в отчаянии от того, что американский Сенат отказывался ратифицировать Конвенцию, хорошо понимая, что без участия США она останется безжизненной. И оказался прав: США ратифицировали Конвенцию в 1988 году, и только в 1990-е годы она стала применяться на практике: суд над устроителями геноцида хорватов и мусульман в Югославии и тутси в Руанде.

Лемкин считал своим поражением и то, что в Конвенции не упоминался «культурный геноцид». Он считал, что во многих случаях «культурный геноцид» предшествует варварскому истреблению этнических, национальных или религиозных групп, и продолжал говорить о нем в курсе лекций, который он читал в Йельском университете (1948–1951) и в университете Ратгерса (1955–1956). «Культурный геноцид» должен был получить многоаспектное освещение в книге «История геноцида», над которой он начал работать в 1950-е годы. Сохранились его наброски о планомерном культурном геноциде «пограничных народов» СССР в предвоенные и военные годы: корейцев, финнов, прибалтов, немцев, западных украинцев, поляков, потом кавказских народностей (чеченцев, ингушей, карачаевцев, балкарцев, ногайцев, турок-месхетинцев), а также калмыков, крымских татар и понтийских греков. В 1958 году Рафаэль Лемкин заключил договор с издательством и начал писать «Автобиографию». Воспоминания его увлекали, заряжали новой энергией, работа шла быстро…и оборвалась мгновенно – он скончался от разрыва сердца 28 августа 1959 года. Хоронила его еврейская община Нью-Йорка: у Лемкина никогда не было своей семьи. На его надгробной плите выбиты слова:

«Д-р Рафаэль Лемкин (1900–1959), отец Конвенции о предупреждении преступления геноцида».

Опубликовано: “Заметки по еврейской истории” (сетевой журнал), № 11(114), июль 2009.

«Протоколы сионских мудрецов» в Америке. Бурлила мутная река

«Протоколы сионских мудрецов» являются неотъемлемой частью многотомного корпуса литературы (чаще всего анонимной), разрабатывающей миф о конспиративном заговоре некоего тайного союза, угрожающего благополучию правящего большинства. Литература такого рода была известна уже средневековому Западу и Востоку, но новые времена добавляли все новые вариации на тему тайной угрозы – религиозной, государственной, «общественной», «политической» и т. п. Так, в век европейского Просвещения возник миф о «русской угрозе» и получило хождение – прежде всего во Франции – подложное «Завещание Петра Великого». К этому же времени относится очередная реинкарнация мифа о «еврейской угрозе» (уже не религиозной, как в Средневековье, а экономической и/или политической), а вместе с этим появление многих текстов, моделирующих коллективную фантазию о еврейских кознях. «Протоколы сионских мудрецов» (далее ПСМ) являются одним из самых поздних текстов серии.

Анонимные авторы этого труда без зазрения совести (и ссылок) заимствовали у своих предшественников, писавших как о «еврейской угрозе», так и об угрозе других «тайных организаций». Плагиаторы не превзошли своих учителей ни слогом, ни фантазией, но в духе времени гипертрофировали «еврейскую угрозу» в одной стране во «всемирный еврейский заговор». Текст ПСМ составлен в форме конспектных (протокольных) записей двадцати с лишним собраний некоей тайной организации (масонской, еврейской, сионистской, «жидомасонской», большевистской,[11] в зависимости от издателя), которая планирует любыми средствами подрывать устои общества, чтобы подчинить его своему господству. ПСМ, по всей вероятности, изготовлены царской охранкой в Париже в 1897–1899 гг. С 1903 до 1917 года они выходили в России семь раз в разных редакциях,[12] но широкой поддержки в российском обществе не нашли.

По словам одного из самых обстоятельных исследователей ПСМ В. Л. Бурцева, к «верующим в ПСМ» относились те, кто их сфабриковал – русские антисемиты и агенты департамента полиции (хотя многие высокие чины считали их подложными), – и те, кто укрывал подлог, и те, кто распространял его для борьбы с евреями и революционерами. Русское общество, правительство и церковные круги к «сионским протоколам» относились как к явному подлогу: в либеральных русских изданиях о них можно было встретить только иронические и брезгливые отзывы, как о ничтожном пасквиле. «Можно с уверенностью сказать, что…к “Протоколам” с доверием относились только в специальных сферах, особенно придворных, где обычным явлением были религиозные кликушества, или темные фанатики, или авантюристы, кто подлаживался к антисемитам, находившимся у власти».[13]

Не случись в России в 1917 году бескровного февральского, а за ним кровавого октябрьского переворота, ПСМ, скорее всего, остались бы эксклюзивным достоянием отечественной истории. Но, остановив их дальнейшее переиздание и распространение в красной России, большевистская революция отправила ПСМ на «белые» окраины страны и в эмиграцию. В Добровольческой армии – в Украине, Крыму, Сибири и Дальнем Востоке, – неоднократно издавая и переиздавая ПСМ, их по большому счету использовали для борьбы с жидами-большевиками, а походя для подстрекательства к грабежам и погромам местного еврейского населения. Начиная с 1918 года правые элементы белой эмиграции передавали экземпляры ПСМ и их рукописные переводы разведывательным управлениям и правительственным кругам принявших их стран и распространяли машинописные переводы ПСМ на Парижской мирной конференции в 1919 году, в надежде повлиять на решения Версальского мирного договора. Но только в 1920–1930 гг. ПСМ привлекли к себе общественный интерес в Европе и Америке.

Во всех странах распространение ПСМ проходило одинаково. На первом этапе российский эмигрант находил среди «аборигенов» тех, кто разделял с ним взгляд на ПСМ как ключ к объяснению всех неслыханных перемен XX века – Первой мировой войны, падения трех империй, революции и прихода к власти большевиков, – запланированных «жидомасонскими заговорщиками» еще в конце XIX века. На втором этапе коренные жители страны при неизменном содействии «экспертов по русскому вопросу» начинали охоту на «жидомасонских заговорщиков», ведущих подрывную деятельность в странах проживания, с целью привести христианский мир к российскому финалу – самодержавному правлению жидо-большевиков. Завершающий этап в разных странах проходил по-разному: не все поверили в миф о всемирном заговоре жидомасонов против человечества, многие усомнились в подлинности ПСМ, доказывали их подложность, прослеживали, кем и из какого сора они слеплены; в Южной Африке распространение ПСМ приостановили в судебном порядке, в Швейцарии суд признал их злонамеренной фальсификацией, в нацистской Германии они стали неотъемлемой частью идеологии.[14]

В США ПСМ появились в те же годы, что и в Европе, и их история (которую нам удалось проследить с 1918 по 1964 гг.) полна драматического пафоса и трагикомической фарсовости. Если первыми распространителями ПСМ после Первой мировой войны были непримиримые борцы с большевизмом (русские монархисты и американские ура-патриоты), то поздними их «разносчиками» – после Второй мировой войны – оказались непримиримые борцы с капитализмом – советские коммунисты и их агенты. Неизменными во все времена оставались только разоблачители ПСМ, а именно религиозные, общественные, политические и правительственные организации Америки.

Согласно всем источникам, первые «протокольные» старания в Америке принадлежат «русскому лейтенанту» (очевидно, подпоручику) Борису Львовичу Бразолю (31.03.1885 – 19.03.1963).[15] В отличие от многих своих соотечественников-единомышленников, Бразоль не бежал от большевиков, с 1916 года он жил и работал в США в качестве юрисконсульта англо-российской комиссии по военным закупкам. После октябрьского переворота 1917 года в России, не желая служить большевистскому режиму, он подал в отставку, стал невозвращенцем и был принят на службу в Военно-торговую палату США.[16]

Оставаясь верным царю и отечеству, Бразоль направил все силы и энергию на спасение России и белого движения, на дискредитацию большевистского правительства и срывание с нового российского режима всех масок. Он работал сразу на многих фронтах, делая все возможное, чтобы повлиять на внешнюю политику США – сначала склонить Белый дом поддержать вмешательство военных сил союзников в гражданскую войну в России и оказать помощь Колчаку, позднее задержать установление дипломатических и торговых отношений между Америкой и большевистской Россией. Его знания и общественное рвение вызывали доверие в военно-разведывательном управлении, где он слыл советником по «русскому вопросу», он умело устанавливал добрые отношения с «правильными» людьми, охотно приглашавшими его выступать с лекциями, во время которых он неизменно предупреждал: «И эта страна тоже вскоре должна будет решить, готова ли она видеть американские дома разграбленными… американский флаг растоптанным, и Америку, отданную на откуп банде преступников, преследующих одну цель – Великий передел».

В антибольшевистской пропаганде Бориса Бразоля ПСМ играли ударную роль. Он их переводил, раздавал, распространял, цитировал и комментировал в выступлениях, статьях и доносах. Он обосновывал их неоспоримую подлинность и своевременность. Он указывал на их создателей и преемников. Он первым в Америке их издал. Он неутомимо обращал в «протокольную» веру тех, кто и сам был рад обратиться.

Первым загорелся где-то в самом начале 1918 года новый коллега Бразоля, врач Хэррис Эйрис Хаутон.[17] Д-р Хаутон и двух месяцев не проработал на новом месте, как его ассистент мисс Натали Дебогорий показала ему русскоязычное издание ПСМ и своими рассказами, видимо, так завлекла начальника, что тот, как говорят, из собственного кармана оплатил перевод, который Н. Дебогорий при активном участии коллег – генерала Г. С. Сосновского и лейтенанта Б. Л. Бразоля – завершила в июле 1918 года. Повод пустить в ход «сверхтайные» ПСМ не заставил себя ждать. Д-ра Хаутона как раз включили в правительственную комиссию, занимавшуюся расследованием дела о провале американских самолетостроителей в выпуске военных самолетов. Врач-патриот твердо знал, кто нанес непоправимый вред военной промышленности страны, и в качестве неоспоримого доказательства антипатриотической и конспиративной деятельности американских банкиров немецкого происхождения и еврейского вероисповедания (прежде всего особо влиятельной фирмы Кун, Лейб and Ко) разослал копии ПСМ (как доказательство того, что все, что «они» тайно намечали, «они» же и осуществили) в нью-йоркскую юридическую фирму для дальнейшего использования в расследовании «саботажа самолетостроителей», в министерство юстиции, в военно-разведывательное управление страны. Люди с юридическим опытом не поверили в аутентичность ПСМ, отозвались о них как о «глупой фальшивке», а в военно-разведывательном управлении заключили: «ПСМ – подделка, изготовленная либо германцами, либо международными анархистами, в которой «еврейство» использовано для сокрытия подлинного источника этого программного заявления».[18]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Из работ, прочитанных в процессе работы над статьей, наиболее интересны следующие: Israel W. Charny (ed.) Encyclopedia of Genocide. 2 volumes. Santa Barbara, Calif.: ABC–CLIO, 1999; Ryszard Szawłowski, Rafał Lemkin – twórca pojęcia "ludobójstwo" i główny architekt Konwencji z 9.XII.1948 (w czterdziestolecie śmierci), Panstwo i Prawo 1999, z.10, s.74–86; Samantha Power. A Problem from Hell: America and the Age of Genocide. Basic Books, 2002 (Chapters 2–5); Рышард Шавловский. Рафал Лемкин – создатель понятия “геноцид”, «Новая Польша», 2003, № 6, c. 34–38; Ryszard Szawłowski, Raphael Lemkin (1900–1959) – The Polish Lawyer Who Created the Concept of “Genocide”, The Polish Quarterly of International Affairs 2005, № 2, s. 98-133; Dan Eshet. Totally Unofficial: Raphael Lemkin and the Genocide Convention. Adam Storm & the Facing History and Ourselves, 2007; John Cooper. Raphael Lemkin and the Struggle for the Genocide Convention. Palgrave Macmillan, 2008.

Вернуться

2

Библиографический указатель опубликованных работ Рафаэля Лемкина: http://www.preventgenocide.org/lemkin/bibliography.htm

Вернуться

3

Пакт о взаимном ненападении сроком на десять лет подписан в январе 1934 г. В ноябре 1935-го принято соглашение об экономическом сотрудничестве.

Вернуться

4

От термина «Ось Рим-Берлин-Токио» – страны нацистского блока, или гитлеровская коалиция, или военный союз Германии, Италии, Японии и других государств, противостоявший во время Второй мировой войны странам антигитлеровской коалиции.

Вернуться

5

Raphael Lemkin. Axis Rule in Occupied Europe. Laws of Occupation. Analysis of Government. Proposal for Redress. Carnegie Endowment for International Peace. Division of International Law Washington 1944.

Вернуться

6

Эту главу можно прочитать на: http://www.preventgenocide.org/lemkin/AxisRule1944-1.htm

Вернуться

7

Лемкин приводит цитату из книги А. Розенберга «Миф XX века», 1935 г.

Вернуться

8

Справедливости ради следует сказать, что и в предисловии к книге Лемкин тоже заглядывает в будущее, высказывая свою уверенность в том, что послевоенный мир должен от имени всех пострадавших и обездоленных обратить внимание на то, какими серьезными последствиями чреваты травмы, нанесенные демографии, экономике и культуре оккупированных стран. Он также считает, что изрядное число немцев несет прямую ответственность за разбой и грабежи, за что должны понести заслуженное наказание или быть поставлены в такие условия, когда они не создают угрозы общественному правопорядку, например, превратить Германию в аграрную страну.

Вернуться

9

Список стран, подписавших и ратифицировавших или присоединившихся к Конвенции, см.: http://en.wikipedia.org/wiki/

Вернуться

10

Полный текст Конвенции на русском языке см.: http://www1.umn.edu/humanrts/instree/Rx1cppcg.html

Вернуться

11

Карл В. Аккерман, издатель филадельфийской «Паблик леджер» первым в США полностью опубликовал ПСМ в двух октябрьских выпусках газеты в 1919 г., представив их как протоколы большевиков.

Вернуться

12

В 1903 г. сокращенный вариант ПСМ, озаглавленный «Программа завоевания мира евреями», опубликован петербургской газетой «Знамя», редактируемой П. Крушеваном. В 1905 г. расширенная версия ПСМ появилась в качестве приложения ко 2-му изданию книги Сергея Нилуса «Великое в малом и антихрист как близкая политическая возможность», изданной в Царском Селе. В 1906 и 1907 гг. ПСМ выпущены Г. В. Бутми в Санкт-Петербурге в виде отдельной брошюры под названием «Враги рода человеческого». В 1911 и 1912 гг. ПСМ переизданы Сергеем Нилусом в Сергиевом Посаде. В 1917 г., в четвертый раз переиздав ПСМ, Сергей Нилус впервые приписал их авторство Теодору Герцлю. Это издание стало самым популярным в мире.

Вернуться

13

Бурцев В. Л. В погоне за провокаторами; «Протоколы сионских мудрецов» – доказанный подлог. М.: «Слово», 1991 (первое издание – Париж: 1938). С. 266.

Вернуться

14

Norman Cohn. Warrant for Genocide. The Myth of the Jewish World Conspiracy and the Protocols of the Elders of Zion. (London: Serif); Leon Poliakov. The History of Anti-Semitism. Suicidal Europe, 1870–1933, volume IV. Oxford University Press, 1985.

Вернуться

15

Из его доамериканской жизни известно главным образом то, что он сам рассказывал и писал о себе в частной переписке, служебной документации и в Who’s Who, и то, что говорили о нем бывшие соотечественники: Борис Львович Бразоль, сын Л. Е. Бразоля, основоположника российской гомеопатии, родился в Полтаве. Студентом юридического факультета Санкт-Петербургского университета активно участвовал в работе радикально настроенных студенческих кружков, увлекался марксизмом и театром, писал театральные рецензии (позднее похвалялся, что в России 1910-х гг. они очень высоко оплачивались). В 1907 г. выпустил первую книгу «Женские силуэты в русской литературе», в 1910 – вторую «Критические грани». После окончания университета принят на службу в министерство юстиции, в 1912 г. направлен в Лозанну для изучения новейших научных достижений в криминалистике. В 1914 г. принимал участие в ревизии по делу Бейлиса. Отчеты, представленные Б. Л. Бразолем в министерство юстиции, повлекли за собой суды над журналистами, юристами и свидетелями, выступавшими в защиту Бейлиса. В Первую мировую войну Бразоль в чине «младшего лейтенанта» Его Императорского Величества Первого пехотного полка находился на Юго-Западном фронте, в августе – октябре 1914 г. участвовал в Галицийской и Варшавской операциях, был ранен, награжден и демобилизован. В марте 1916 г. получил на расследование дело военного министра генерала В. А. Сухомлинова, арестованного по обвинению в злоупотреблениях и измене, и очень быстро его завершил: Сухомлинова заключили в крепость, а Бразоля в том же году ввели в состав правительственной комиссии, ведущей переговоры с Англией о новом военном займе, и откомандировали в Лондон. Пока Бразоль вел работу в Англии, в 1915 г. в Петрограде вышла его книга «Очерки по следственной части». Лондонские переговоры завершились успешно: Россия получила заем в 600 млн долларов на приобретение в Америке военного сырья и оборудования, и в самом конце 1916 г. Б. Л. Бразоль появился в США в качестве юрисконсульта англо-российской комиссии по военным закупкам.

Вернуться

16

Краткие сведения о трудах и днях Б. Л. Бразоля в Америке см. в Who’s Who in New-York (City and State), 13th ed. (New York: 1960), p.147; Who Was Who in America (Chicago: 1968), vol. IV, p.113; более подробные – в работах историков, политологов и писателей-документалистов, на которые ссылается настоящая статья.

Вернуться

17

У Хаутона и Бразоля оказалось много общего. Оба – выпускники столичных университетов: Хаутон окончил медицинский факультет; оба прошли профессиональную стажировку за границей: Хаутон в Берлине. Оба в чине «младшего лейтенанта» оказались сначала на военной службе – правда, Бразоль на передовой, а Хаутон в запасном медицинском корпусе в штате Нью-Йорк, оба только начинали службу в министерстве обороны, хотя и в разных секторах – Хаутон в Восточном отделе. Оба были воинствующими патриотами и добрыми христианами (Хаутон – методист). У них и страсть была одна – антисемитизм, правда, у Бразоля культурно вскормленный и идеологически сцементированный, а у Хаутона как бы доморощенный и еще не умудренный опытом. Был у них и общий враг – «большевики», о которых Бразоль знал все, а Хаутон только самое общее.

Вернуться

18

Это заключение, скрепленное с машинописной копией ПСМ, хранится в Национальном архиве США. В нем сказано, что копии ПСМ есть у Б. Бразоля и у судьи Хьюза, получившего ее от Хаутона. Любопытно и то, что служащего, писавшего заключение, поразило, что надвигающийся большевистский переворот как бы следует плану, изложенному в ПСМ. (Robert Singerman «American Career of the Protocols of the Elders of Zion», American Jewish History, No.71. Sept 1981, p.51, footnote 7).

Вернуться