Свидетель палаты #4 Лука Радов Запах хлорки, монотонный писк кардиомонитора и острая боль под рёбрами. Я очнулся в пустой палате, не помня почти ничего о случившемся в заброшенном цехе. В памяти лишь обрывки: ночь, хлещущий ливень, вспышки мигалок и кровь. Медсестра шарахается от моей койки в первобытном страхе, а вошедший следователь сухо произносит слова, которые звучат страшнее смертного приговора: найдены трое погибших. Мои друзья — Марк, Ева, Феликс — не выбрались. Уцелел лишь я один. Почему дверь в палату закрывают на тяжелый засов снаружи? Кто на самом деле устроил резню в старых руинах? И главное — какую правду отчаянно пытается скрыть моя собственная заблокированная память? Лука Радов Свидетель палаты #4 Глава 1 Глава 1. Что-то изменилось той ночью Ночь. Сине-красные всполохи полицейских мигалок, режущие темноту. Ветер выл не замолкая, а ливень с громом обрушились на землю с такой силой, будто небо решило покарать этот город за грехи. Я почти ничего не помню о тех часах. В памяти вспыхивают лишь рваные куски: бетонные стены заброшенного здания, сорванные крики друзей, чавканье грязи и липкая, тёплая кровь. Помню, как меня заталкивали в карету скорой. Всё моё тело ныло от ссадин и глубоких синяков, но сильнее всего жгло под рёбрами — там, где расползался длинный, рваный разрез поперек живота. Дождь, вой ветра, сирены — всё словно смыло. Я начал приходить в себя от резкого, ослепляющего света, впивающегося в глаза. Единственное, что удавалось разглядеть сквозь мутную пелену — выбеленный, идеально ровный потолок. В нос ударил тяжёлый запах медикаментов и едкого антисептика. Живот и рёбра скрутило тупой, ноющей болью при первой же попытке вздохнуть глубже. Я скосил глаза: пустая палата. Ни души. Только монотонный писк какого-то прибора у изголовья. Я попытался позвать на помощь, но из горла вырвался лишь жалкий, хриплый сип — связки пересохли так сильно, что даже я сам с трудом расслышал собственный голос. В нём не было сил, только животное отчаяние. Спустя несколько минут туман в голове чуть рассеялся. Опустив руку на край койки, я нащупал пластиковый пульт с красной кнопкой вызова персонала и нажал её не раздумывая. Прошла минута. Дверь тихо скрипнула, и в палату вошла молодая девушка — стройная медсестра, на вид лет двадцати трех, в светло-голубом медицинском костюме. Ливень, завывание ветра, сирены — всё оборвалось в одну секунду, будто в старом кинотеатре посреди фильма щелкнул рубильник, оставив после себя лишь гудящую темноту. Возвращение было мучительным. Сначала вернулся звук — монотонный, мерзкий электронный писк, бьющий точно в висок через равные промежутки времени: пик… пик… пик… Потом пришёл запах. Густая, удушливая смесь спирта, хлорки и чего-то сладковато-гнилостного, от чего к горлу мгновенно подкатил кислый ком тошноты. Я с трудом разомкнул веки. Ресницы слиплись, перед глазами всё двоилось и плавало в молочном тумане. Свет. Слишком яркий, беспощадный свет люминесцентных ламп вгрызался в зрачки, вызывая острую боль где-то за глазницами. Пришлось несколько раз тяжело моргнуть, смахивая выступившие слезы, пока пятна на потолке не обрели четкие контуры. Выбеленные плитки. Ровные стыки. На одной из них — грязный след от когда-то убитого комара. Я попробовал повернуть голову набок, и в эту же секунду тело наказало меня за малейшее движение. Под рёбрами словно провернули раскалённый металлический прут. Резкая, ослепляющая вспышка боли выбила весь воздух из легких. Я задохнулся, вцепившись пальцами в простыню — грубую, больничную, пахнущую свежей глажкой и холодом. Боль не отпускала. Она пульсировала в животе тяжёлыми, горячими толчками. Опустив подбородок настолько, насколько позволяла затекшая шея, я посмотрел на себя. На мне была казенная просторная рубаха из блеклой ткани, завязанная на боку. Из-под неё, чуть выше таза, проглядывал массивный слой марли и широкого белого пластыря. Повязка казалась слишком толстой, но прямо по центру сквозь слои бинта уже проступало темно-бурое пятно размером с ладонь. Свежая кровь. Разрез. Я вспомнил холодное лезвие. Или это было стекло? Память буксовала, подсовывая лишь обрывки звуков: треск, звон, чей-то сдавленный всхлип в темноте коридора заброшки… — Эй?.. — попытался выдавить я. Но связки одеревенели. Горло саднило так, словно туда засыпали битого кирпича. Вместо слова наружу вырвался лишь сухой, жалкий хрип, который потонул в гуле вентиляции. Никто не отозвался. Я заставил себя осмотреться внимательнее. Палата была пустой. Ни соседей по койкам, ни тумбочек с передачами от родственников, ни цветов. Только голые серо-зеленые стены, металлическая стойка с полупустым пластиковым пакетом прозрачного физраствора, от которого тонкая прозрачная трубка тянулась к тыльной стороне моей левой кисти. Игла сидела под кожей, стянутая полосками скотча; вокруг вены вздулся синеватый синяк. Окно справа было плотно занавешено толстыми серыми жалюзи. Сквозь узкие щели не пробивалось ни луча солнца — похоже, за стеклом стоял глухой вечер или снова собиралась непогода. И тишина. Не нормальная больничная тишина, где где-то вдалеке переговариваются врачи, стучат колесики каталок или хлопают двери, а вакуумная, тяжелая, как в бункере. Паника подкралась незаметно, ледяной волной осев в груди. Где остальные? Где ребята? Марк… Ева… Феликс? Их вытащили? Они здесь, этажом ниже? Или… Перед глазами на долю секунды мелькнула вспышка — темнота, пол, залитый чем-то темным и скользким, и белые кроссовки Алины, неестественно вывернутые в сторону. Сердце пропустило удар, монитор у изголовья заверещал чуть быстрее: пик-пик-пик… — Тихо… дыши, — прошептал я сам себе одними губами. Дышать не получалось — каждый вдох натягивал зашитые края раны, грозя порвать швы. Нужно было срочно позвать хоть кого-то. Спросить. Узнать правду. Опустив здоровую руку вдоль матраса, я нащупал толстый витой провод. Он вел к маленькому продолговатому пульту из дешевого серого пластика с единственной круглой красной кнопкой по центру. Пальцы мелко дрожали, не слушаясь, но я прижал кнопку большим пальцем изо всех сил. Где-то над дверью тихо щелкнуло реле. Загорелся тусклый диод. Я замер, уставившись на тяжелую дверь палаты. Секунда. Две. Пять. Никаких торопливых шагов в коридоре. Только тот же монотонный зуммер аппаратуры и стук крови в моих собственных висках. Прошла минута, показавшаяся бесконечной. Я уже потянулся вдавить кнопку еще раз, решив, что сигнал сломан, как вдруг с той стороны двери раздался тихий, почти неслышный металлический лязг — словно снаружи отодвинули тяжелый засов. Дверная ручка медленно, с легким сопротивлением, поползла вниз.Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы протиснуться человеку. В палату вошла девушка. Худощавая, небольшого роста, лет двадцати трех на вид, в бледно-голубом медицинском костюме. Волосы были убраны в строгий хвост на затылке, а лицо казалось совсем юным и почти детским, если бы не глаза — чересчур напряженные, цепкие, обведенные темными кругами от недосыпа. Она вела себя… странно. Обычно медсестры входят с деловитой уверенностью: гремят подносами, поправляют одеяла, на ходу бросают дежурные фразы. Эта девушка двигалась почти бесшумно, ступая на носках резиновых кроксов, словно зашла в клетку к дикому животному, которое только что проснулось. Она не стала подходить к кровати вплотную. Сначала замерла в метре от койки, уперев взгляд мне в лицо, словно выискивала что-то в моих зрачках. Ее пальцы нервно перебирали края планшета с историей болезни. — Добрый вечер, — ее голос прозвучал тише, чем следовало бы, с легкой, едва уловимой дрожью. — Вы очнулись. Как вы себя чувствуете? Голова кружится? Помните свое имя? Я с трудом сглотнул вязкую слюну, попытавшись кивнуть, но от движения шеи к горлу снова подступил спазм. — Помню… — вытолкнул я через силу. Голос прозвучал хрипло, надтреснуто. — Живот… горит. Медсестра помедлила еще секунду, прежде чем сделать шаг вперед. Было видно, как каждый сантиметр приближения к моей кровати давался ей с усилием. Она натянула тонкие латексные перчатки — резкий резиновый щелчок прозвучал в тишине палаты как выстрел — и осторожно отогнула край казенной рубахи. Ее холодные пальцы через резину коснулись моей кожи рядом с повязкой. Меня передернуло от озноба. Она молча, почти не дыша, отлепила край широкого пластыря. Потревоженная рана отозвалась глухой пульсацией. Девушка бегло осмотрела черные нити швов, стягивающие неровные, рваные края рассеченной плоти. На ее лице мелькнула странная гримаса — не профессиональная брезгливость, а смесь страха и глубокого, необъяснимого отторжения. Словно под бинтами была не человеческая плоть, а следы чего-то противоестественного. Она быстро прилепила пластырь обратно и отстранилась на шаг назад, словно облегченно выдохнув. — Швы держат. Воспаления пока нет. Обезболивающее в капельнице скоро начнет действовать сильнее. Она уже развернулась, собираясь уйти так же быстро, как вошла, но я дернул здоровой рукой, едва не вырвав иглу из вены: — Подождите… — сип вырвался из груди прежде, чем я успел подумать. — Пожалуйста… воды. В горле… пересохло. Не могу. В горле и правда стояла пустыня. Язык казался шершавым куском наждачки, царапающим нёбо при каждом вдохе, а в пищеводе жгло так, будто я наглотался раскаленного песка. Медсестра остановилась у самого порога. Обернулась через плечо, посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором боролись медицинский долг и какое-то скрытое опасение, а затем перевела глаза на стеклянный графин, стоявший на столике у противоположной стены.Она задержала на мне взгляд всего на две-три секунды — не дольше, но за этот миг в её глазах промелькнуло что-то похожее на панику. Ни слова не говоря, девушка развернулась на пятках и торопливо выскользнула за дверь, оставив меня в звенящей тишине. В коридоре снова глухо щелкнул металл. Секунды потянулись томительно долго. Жжение в горле стало почти невыносимым, язык прилипал к нёбу. Я уже подумал, что она просто сбежала, испугавшись чего-то в моем взгляде, но ровно через минуту ручка снова опустилась. Она вернулась. Всё такая же натянутая, как струна, но в её движениях появилась механическая, вынужденная уверенность — так ведут себя люди, которые заранее проговорили в голове каждый свой жест, чтобы не выдать дрожь. В руках у неё был пластиковый стаканчик с мутноватой прохладной водой. Девушка подошла к краю койки, держась на максимально безопасной дистанции, и свободной рукой слегка приподняла изголовье кровати. Механизм жалобно заскрипел. Рану на животе снова стянуло резкой болью, но я даже не обратил на это внимания, жадно уставившись на воду. Она протянула стаканчик, не спуская с меня настороженных глаз, готовая в любую долю секунды отшатнуться. Пальцы едва слушались, пластик смялся под моей ладонью. Я сделал один жадный, судорожный глоток, потом второй. Ледяная вода обожгла пересохшую гортань живительным холодом, смывая мерзкий привкус запекшейся крови и сухой пыли. Дышать сразу стало легче, туман в голове чуть отступил, уступая место главному, рвущемуся наружу вопросу. Я опустил стакан на одеяло и вцепился взглядом в её лицо: — Где они?.. — голос всё ещё ломался, но теперь звучал твёрдо, требовательно. — Мои друзья. Ева, Марк… Где они? Они живы? В этой больнице? Медсестра отшатнулась назад, будто я замахнулся на неё ножом. Стаканчик в моих руках дрогнул, расплескав пару капель на простыню. Её лицо побелело, губы сжались в тонкую бескровную полоску. В глазах девушки плеснулся чистый, неконтролируемый ужас — тот самый первобытный страх, который человек не способен сыграть. Она посмотрела на меня так, словно перед ней сидел не израненный выживший пациент, а восставший из гроба мертвец. — Следствие ведётся, — отчеканила она неестественно громко и резко, пятясь к дверному проему. Голос её дрожал, срываясь на фальцет. — Я… я не имею права разглашать конфиденциальную информацию. Завтра утром к вам придёт следователь, чтобы поговорить наедине. Все вопросы — к нему.Я вгляделся в её расширенные зрачки глубже — и внезапно понял кое-что жуткое. Она боялась не меня. Этот липкий, остекленевший страх в её глазах был страхом перед тем, что она уже увидела. Словно за несколько часов до этого ей пришлось перебирать на каталках разорванные на куски тела, и сейчас, глядя на моё живое лицо, она видела лишь отблеск той бойни. По спине мгновенно прошиб ледяной табун мурашек. Кожу стянуло холодом, волоски на предплечьях встали дыбом. От этого внезапного, судорожного спазма тело отозвалось новой вспышкой боли: шов на животе дёрнуло так, будто толстые нити готовы были лопнуть прямо под марлей. Внутри оборвалось всё. Картинка начала складываться в невыносимую, кошмарную догадку: здесь что-то не так. Нормальные врачи так не говорят. Они успокаивают, они врут во спасение, они отводят глаза. Но она бросила слова о следствии так, будто читала протокол с места массового захоронения. Они мертвы. Марк, Ева, Феликс… Они не просто ранены. Их больше нет. Медсестра не стала дожидаться моих новых расспросов. Неловко повернувшись, она поспешно выскочила в коридор. Дверь захлопнулась с глухим, тяжелым стуком, и снаружи снова донесся резкий металлический щелчок закрываемого засова. Я остался один. Тишина обрушилась на меня многотонной плитой. Она больше не была стерильной — она стала ядовитой, гнетущей, заполненной неровным гулом флуоресцентных ламп и бешеным стуком крови в висках. Где они? Что, чёрт возьми, произошло в тех руинах? Я закрыл глаза, вжав затылок в жесткую подушку. За веками не было темноты — там плясали багровые пятна. Я изо всех сил попытался пробить стену в собственной голове, шагнуть назад, в ту проклятую ночь. Но память выдавала только ослепительные фотовспышки ужаса: ржавые перекрытия старого цеха, запах сырого бетона, дождь, барабанящий по разбитой крыше, и чей-то чужой, звериный хрип, эхом раскатывающийся по пустому зданию. Кто это был? И почему из всех нас уцелел только я? Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «Литрес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/book/luka-radov-34128924/svidetel-palaty-4-74713034/) на Литрес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.