Козьма Прутков
Обнять необъятное: Избранные произведения

Текст печатается по изданию:

Козьма Прутков.

Полн. собр. соч. М.; Л.: Сов. писатель, 1965.

Вступительная статья и примечания Д. А. ЖУКОВА

Кто такой козьма прутков?

В 1884 году было издано «Полное собрание сочинений Козьмы Пруткова», которое вобрало в себя большую часть того, что было написано от имени чиновника – директора Пробирной Палатки, занимавшегося на досуге литературой и публиковавшего свои произведения в самых влиятельных журналах своего времени. Первые его произведения увидели свет в начале пятидесятых годов XIX столетия, но подписи Козьмы Пруткова под ними еще не было, потому что не было придумано даже само это имя.

8 января 1851 года в петербургском Александрийском театре состоялось первое и последнее представление комедии «Фантазия», авторы которой предпочли не называть своих имен. Нарочитая несуразица комедии, абсурдные реплики с самого начала вызвали недоумение публики, а потом разразился грандиозный скандал. На премьере присутствовал сам император Николай I, который, не досмотрев комедии, встал и покинул ложу. Уезжая, он сказал: «Много я видел на своем веку глупостей, но такой еще никогда не видел». Комедия была тотчас запрещена.

Едва ли не все русские газеты и журналы писали о постановке с возмущением, а булгаринская реакционная газета «Северная пчела» даже поставила под сомнение благонамеренность людей, причастных к спектаклю. И лишь известный критик Аполлон Григорьев в статье, опубликованной в журнале «Москвитянин», высказал догадку, совершенно правильно определившую цель и смысл комедии «Фантазия».

«Со своей стороны, – писал он, – мы видим в фантазии гг. Y и Z злую и меткую, хотя грубую пародию на произведения современной драматургии, которые все основаны на такого же рода нелепостях. Ирония тут явная – в эпитетах, придаваемых действующим лицам, в баснословной нелепости положений. Здесь только доведено до нелепости и представлено в общей картине то, что по частям найдется в каждом из имеющих успех водевилей. Пародия гг. Y и Z не могла иметь успеха потому, что не пришел еще час пародируемых ими произведений».

За последними литерами латинского алфавита, которыми была подписана комедия, скрывались Алексей Константинович Толстой и Алексей Михайлович Жемчужников, тогда еще молодые люди, которым предстояло занять свое место в когорте выдающихся русских поэтов. Алексей Толстой еще только начинал писать свои лирические стихи, которые почти все и по многу раз будут потом положены на музыку, и едва ли не половина – Римским-Корсаковым и Чайковским. Он еще не написал своих сатир, которые в списках будут ходить по всей России. Он еще только начал работать над историческим романом «Князь Серебряный». Еще не созрел у него замысел замечательных трагедий «Смерть Иоанна Грозного», «Царь Федор Иоаннович», «Царь Борис».

Толстой в полной мере обладал тем качеством русского человека, которое Пушкин называл «веселым лукавством ума», что отличало и его двоюродных братьев Жемчужниковых – Алексея, Александра, Владимира и Льва, принимавших деятельное участие в том, чему предстояло выкристаллизоваться в Козьму Пруткова.

Мать Жемчужниковых (родная сестра матери Толстого) рано умерла, они воспитывались в различных закрытых учебных заведениях. Известны их веселый нрав и похождения в более зрелые лета, мемуарная литература полна легенд об этом. Но нигде еще не приводились воспоминания Н. А. Крылова, отца замечательного кораблестроителя А. Н. Крылова.

В Первом кадетском корпусе, где он учился вместе с Жемчужниковыми, воспитанников секли. Но юные Жемчужниковы не теряли чувства юмора.

Друг друга кадеты звали только по фамилии. Однофамильцы получали порядковые номера, братья различались по цвету волос. «Так и братьев Жемчужниковых звали одного – «рыженький», а другого – «серенький», – писал Н. А. Крылов. – И вот этот «серенький» в 12—14 лет от роду так дурачил и околпачивал все корпусное начальство, что невольно остался у меня в памяти. Впоследствии он, кажется, составлял сборный псевдоним: «Кузьма Прутков», который состоял из А. К. Толстого и братьев Жемчужниковых.

Первая шалость «серенького» была еще в 1-м приготовительном классе, в котором сидело 40 человек мелюзги от 10 до 12 лет. Ждали нового учителя естественной истории. Входит «серенький» и громогласно объявляет, что он сейчас видел нового учителя: гусар, высокий, стройный, красавец, усищи до плеч, шпоры золотые и сабля отточена. Под этим впечатлением все приосанились, чтобы встретить бравого гусара, и вдруг инспектор вводит штафирку с впалой грудью, маленького, тщедушного и на кривых ногах. Неудержимый хохот всего класса озадачил инспектора Кушакевича и нового учителя. Кадеты долго не могли успокоиться, часто раздавались фырканья, которые заражали весь класс…»

Именно эта мистификация юных Жемчужниковых лучше всего передает прутковский дух, комический эффект столкновения прекрасного мифа с жалкой действительностью, врожденное чувство смешного у создателей веселого образа.

Когда Жемчужниковы подросли, они чаще стали встречаться со своим старшим двоюродным братом А. К. Толстым, который читал им свои, тогда еще не опубликованные стихи. Все они посвящали вообще много времени поэзии, увлекались чтением Пушкина, Гомера в переводах Гне-дича. Декламировали стихи Бенедиктова, Щербины… Дурачась, молодые люди сочиняли шутливые подражания известным поэтам. По образцу печатавшихся в газетах изречений великих людей придумывали свои, произнося банальности с напыщенным видом. Афоризмы обычно содержат претензии их авторов на открытие непреложных истин. Молодые люди удачно подметили относительность таких «истин», поскольку нередко находился афоризм, утверждавший нечто совершенно другое.

Вот так в конце сороковых годов собрался кружок, который позже в истории литературы станет именоваться «прутковским». Но тогда этого названия еще и в помине не было. А было просто молодое озорство или, как тогда говорили, «практическиешутовства».

Академик Н. Котляревский приводил не один пример «проделок невинного, но все-таки вызывающего свойства» : «Рассказывают, как один из членов кружка ночью, в мундире флигель-адъютанта, объездил всех главных архитекторов города С.-Петербурга с приказанием явиться утром во дворец ввиду того, что Исаакиевский собор провалился, и как был рассержен император Николай Павлович, когда услыхал столь дерзкое предположение».

Ныне с полной уверенностью можно сказать, что начало шутливому творчеству было положено летом 1849 года, когда молодые Жемчужниковы проводили лето в своем орловском имении Павловке. Александр Жемчужников сочинил басню «Незабудки и запятки». Эта форма «стихотворной шалости» пришлась по вкусу братьям. При содействии Алексея Жемчужникова были «составлены басни »: « Цапля и беговые дрожки », « Кондуктор и тарантул ». Дальше – больше. В Петербурге к молодым сочинителям присоединился Алексей Константинович Толстой.

После скандальной премьеры «Фантазии» решено было передать сочиненные басни сотруднику Некрасова и совладельцу журнала «Современник» И. И. Панаеву. Сделал это Владимир Жемчужников, который и в дальнейшем будет осуществлять связь нарождавшегося поэта с печатью. Панаев помещал в журнале фельетоны и заметки за анонимной подписью «Новый поэт». И уже в ноябре 1851 года он писал: «Вообще нынешний месяц я завален стихотворениями, которые слетаются ко мне со всех концов России на мое снисходительное рассмотрение. При самом заключении этих заметок, я получил три басни, с которыми мне непременно хочется познакомить читателей» . Он поместил в журнале упомянутые нами три басни без подписи и добавил: «Эти басни заставили меня очень смеяться, чего желаю от всей души и вам, мой читатель».

И уже в январе следующего года знаменитый писатель А. В. Дружинин в своем «Письме иногороднего подписчика о русской журналистике» посвятил неведомому сочинителю несколько страниц, начав так: «Басен этих нет возможности прочитать, не выронив книги из рук, не предавшись самой необузданной веселости и не сделавши несколько энергических возгласов…»

Ободренные тем, что шутка их замечена и подхвачена, Жемчужниковы и Толстой продолжали развлекаться в том же роде, и у них уже скопилось так много забавных сочинений, что они стали подумывать об их отдельном издании. Подыскался и автор – Кузьма Прутков, превратившийся впоследствии в Козьму и даже Косьму Пруткова.

Художники Лев Михайлович Жемчужников, Александр Егорович Бейдеман и Лев Феликсович Лагорио нарисовали портрет Пруткова, известный теперь всем и каждому, но «тогдашняя цензура почему-то не разрешила выпуска этого портрета; вследствие этого не состоялось все издание» . Тогда большая часть стихотворений и прочих произведений была передана в «Современник». Весь 1854 год печатались творения Козьмы Пруткова в особом отделе, названном «Литературным Ералашем», которому Некрасов предпослал стихотворное предисловие, начинавшееся так:

Кто видит мир с карманной точки,
Кто туп и зол и холоден, как лед,
Кто норовит с печатной каждой строчки
Взимать такой или такой доход, —
Тому горшок, в котором преет каша,
Покажется полезней «Ералаша»…

В февральской же книжке «Современника», где началась публикация «Досугов» Пруткова, было и его «Предисловие» , в котором проглядывал первоначальный замысел тех, кто потом станет называть себя «создателями», «клевретами», «друзьями» вымышленного поэта, напыщенного, взявшегося за перо лишь ради славы.

Но как же родилось это имя – Козьма Прутков?

Впоследствии некоторые утверждали, что псевдоним придуман редакцией «Современника», но Алексей Жемчужников в 1883 году с негодованием опровергал это. «В выборе псевдонима мы руководствовались нашими особыми соображениями, ни для кого, кроме нашего семейства, значения не имеющими».

В старости Алексей Жемчужников относил возникновение псевдонима едва ли не ко времени окончания работы над «Фантазией», то есть к 1850 году.

В одном интервью поэт как бы выдает «семейную тайну»: «Когда мы уже все написали, мы не знали, каким псевдонимом подписать эту общую нашу пьесу. Служил у нас тогда камердинером Кузьма Фролов, прекрасный старик, мы все его очень любили. Вот мы с братом Владимиром и говорим ему: «Знаешь что, Кузьма, мы написали книжку, а ты дай нам для этой книжки свое имя, как будто ты ее сочинил… А все, что мы выручим от продажи этой книжки, мы отдадим тебе ». Он согласился. « Что ж, говорит, я, пожалуй, согласен, если вы так очинно желаете… А только, говорит, дозвольте вас, господа, спросить: книга-то умная аль нет? » Мы все так и прыснули со смеха. «О, нет! говорим: книга глупая, преглупая». Смотрим, наш Кузьма нахмурился. «А коли, говорит, книга глупая, так я, говорит, не желаю, чтобы мое имя под ей было подписано. Не надо мне, говорит, и денег ваших»… А? Как вам это понравится? Когда брат Алексей (гр. А. Толстой) услыхал этот ответ Кузьмы, так он чуть не умер от хохота и подарил ему 50 руб. «На, говорит, это тебе за остроумие». Ну, вот мы тогда втроем и порешили взять себе псевдоним не Кузьмы Фролова, а Кузьмы Пруткова. С тех пор мы и начали писать всякие шутки, стишки, афоризмы под одним общим псевдонимом Кузьмы Пруткова. Вот вам и происхождение нашего псевдонима».

Камердинер Кузьма действительно существовал, но всякий, кто возьмется раскапывать историю возникновения псевдонима, опираясь на воспоминания, статьи, разъяснения, опровержения «друзей Козьмы Пруткова», вскоре поймет, что ему морочат голову.

Великая путаница – это часть игры в Козьму Пруткова. Троякое написание его имени – тоже. Библиографы откопали сборник «Разные стихотворения Козьмы Тимошурина», изданный в Калуге в 1848 году. Открывает его стихотворение «К музе», в котором есть такая строфа:

Не отринь же меня от эфирных объятий!..
О!., если вниманье твое получу,
Среди многотрудных служебных занятий
Минуты покоя – тебе посвящу…

В предсмертном стихотворении Козьмы Пруткова есть нечто похожее на вирши калужского чиновника.

Но музы не отверг объятий
Среди мне вверенных занятий.

В Калуге подолгу бывал Алексей Толстой, а впоследствии жил Алексей Жемчужников…

Но как чиновный бард Козьма Прутков проявил себя много позже, тогда как предисловие к «Досугам», которые начали печататься в 1854 году, помечено 11 апреля 1853 года, и в интервью есть разноголосица – то речь идет о пьесе, то о книге… Да, путаница превеликая.

После первых же публикаций стихотворений и афоризмов многие заметили, что сочинения Козьмы Пруткова весьма уловимо напоминают произведения Пушкина, Лермонтова, Жуковского, Плещеева, Майкова, Фета, Щербины, Хомякова, Бенедиктова и других известных поэтов. Одни были в восторге от этих сочинений, другие возмущались.

«Писать пародии на все и всех, конечно, особенное искусство, но его никто не назовет поэзией», – писал журнал «Пантеон». И еще: «В стихах есть пародия на балладу Шиллера, как в 3 № есть пародия на стихи Жуковского. Нецеремонность ералашников доходит до того, что, написав какой-нибудь вздор, они подписывают под ним: «из такого-то знаменитого поэта» и смело печатают, хотя у поэта, конечно, не встречалось никогда ничего подобного».

Имелась в виду, помимо прочего, баллада Шиллера в переложении В. А. Жуковского «Рыцарь Тогенбург». У Козьмы Пруткова его «Немецкая баллада» заканчивалась так:

Года за годами…
Бароны воюют,
Бароны пируют;
Барон фон Гринвальдус,
Сей доблестный рыцарь,
Все в той же позиции
На камне сидит.

Нетрудно увидеть, что Козьма Прутков оказался не только конгениальным Шиллеру и Жуковскому, но и создал в русском языке устойчивое словосочетание «все в той же по-зицьи», которым бичуют косность вот уже который век.

Обозреватель «С.-Петербургских ведомостей», тоже решив, что Козьма Прутков пишет пародии, стал поучать его, как это делать.

«Во всех этих пародиях (лучших в «Ералаши»), – писал он, – нет цели, нет современности, нет жизни».

В мае 1854 года всем этим измышлениям была дана отповедь в «Письме известного Козьмы Пруткова к неизвестному фельетонисту «С.-Петербургских ведомостей» (1854) по поводу статьи сего последнего».

В «Письме» Козьма Прутков утверждал, что пишет не пародии, а подражания: «Я просто анализировал в уме своем большинство поэтов, имевших успех; этот анализ привел меня к синтезису: ибо дарования, рассыпанные между другими поэтами порознь, оказались совмещенными во мне едином!..»

И вот тут самое время сказать о существе «подражаний» Козьмы Пруткова, безотносительно ко времени, когда они были написаны. Пожалуй, они понимались «прутковским кружком» гораздо объемнее и шире, чем обыкновенное осмеяние какого-нибудь известного произведения. Под прутковские «подражания» подпадали целые литературные школы и течения, в них много намеков на литературную и общественную борьбу своего времени. Но легко найти в них и приметы обыкновенной пародии.

Лучше других понял значение пародии Николай Остолопов. В своем «Словаре древней и новой поэзии», вышедшем еще в 1821 году, он пояснил, что пародия «выставляет на позор подверженное осмеянию; иногда выказывает ложные красоты какого-либо сочинения; а иногда служит одному только увеселению читателя, ибо случается, что пародируемое сочинение не имеет таких недостатков, кои бы заслуживали малейшее порицание».

Вскоре на самого Козьму Пруткова стали писать пародии, и это было верным признаком его славы. Вспомним Пушкина, который восхищался тем, что в Англии «всякое сочинение, ознаменованное успехом, попадает под пародию».

Сочинения Пруткова недостатков не имели, как не имело их большинство избранных им примеров для подражания. Но у каждого большого поэта был свой слог, излюбленные им слова, свой взгляд на вещи. Это подметил Прутков, «совместивший» в себе многих поэтов. Но у Пруткова было и еще одно качество, которым он отличался от всех прочих. Умение довести все до абсурда, а потом одним махом поставить все на свои места, призвав на помощь житейский здравый смысл.

Здравый смысл – это главное, чем привлекает к себе читателей Козьма Прутков. Некоторые считают, что он часто ломится в открытые двери, но истина, даже известная всем, нисколько не проигрывает от частого ее повторения…

Смешны многие пародии Пруткова, но если вдуматься в них, то можно заметить отличие их от того пародирования, когда насмешник, вцепившись в неудачный стих, старается повернуть его так и сяк, чтобы вызвать смех повтором ошибки, и даже переходит на личности, что иногда смешно, но выходит за рамки литературной этики. Прутковская пародия помогает понять дух, идею стихотворения или целого поэтического направления, но ирония ее не оскорбительна, и поэтому мы не обижаемся за любимых классиков, встречаясь с ними в веселой прут-ковской обработке.

И вообще следует осторожно подходить к оценкам произведений Пруткова, иные из которых можно принять за сатиру, но на самом деле они оказываются пародией на «обличения». Ирония их гибка, толкование ее очень и очень неоднозначно.

Алексей Толстой часто упоминал имя Ломоносова. И, наверно, он знал, что Ломоносов считал одной из самых разительных черт русского сознания «веселие духа», «веселие ума». Толстой обладал этим свойством в не меньшей степени, чем сам Ломоносов, который оставил нам образцы юмора почти в прутковском роде. В них тот же здоровый дух, больше добродушия и веселья, чем злости.

Исторически именно Ломоносов – не Сумароков с его пародийными «Вздорными одами», не Василий Майков с его бурлескным «Елисеем» и даже не сатирики века Екатерины – был пращуром А. К. Толстого и других друзей Козьмы Пруткова.

Было бы кстати вспомнить здесь и о «Нравоучительных четверостишиях» Языкова, которые, как считают, были им написаны вместе с Пушкиным. Они кажутся совсем «прутковскими». Вот, например, «Законприроды»:

Фиалка в воздухе свой аромат лила,
А волк злодействовал в пасущемся народе;
Он кровожаден был, фиалочка мила:
Всяк следует своей природе.

«Нравоучительные четверостишия» были задуманы как пародии на дидактические стихотворения И. И. Дмитриева, но об этом вспоминают лишь в примечаниях – стихи живут собственной жизнью более ста пятидесяти лет.

Пушкин был блестящим полемистом. Он любил острое слово. Он учил в споре стилизовать, пародировать слог литературного противника. Как-то он заметил: «Сей род шуток требует редкой гибкости слога; хороший пародист обладает всеми слогами».

Козьма Прутков притворялся эпигоном Пушкина, заимствовал у великого поэта мысли, ритмы, настроения. «Люблю тебя, Петра творенье…» превращается у Пруткова в «Люблю тебя, печати место…», «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» – в «Гуляю ль один я по Летнему саду…».

Сколько русских поэтов отдало дань испанской теме – и до и после Пруткова! Пушкин, Кони, Плещеев и многие, многие другие окунали читателя в мир междометия «чу!», испанской ночи, кастаньет, гитар, шелковых лестниц, серенад, балконов, старых мужей и молодых соперников, севилий, инезилий и гвадалквивиров. То же сделал и Прутков в своем «Желании быть испанцем».

«Пушкин – наше все», – сказал как-то Аполлон Григорьев. Козьма Прутков подражал Пушкину во всем, и, судя по портрету, даже в одежде. Он любил кутаться в такой же широкий испанский плащ – альмавиву.

Пушкинские и лермонтовские романтические традиции были живы и в пятидесятые годы XIX столетия. Поэты пригоршнями черпали и романтические идеи и темы, так что Прутков был не одинок. «Друзья» его посмеивались над эпигонами Пушкина. Через все творчество Козьмы Пруткова проходит тема взаимоотношений поэта и толпы. Пушкин писал в стихотворении «Поэт»:

…Тоскует он в забавах мира,
Людской чуждается молвы,
К ногам народного кумира
Не клонит гордой головы…

Или «Поэту»:

…Так пускай толпа его бранит
И плюет на алтарь, где твой огонь горит…

Козьма Прутков в знаменитом «Моем портрете» вещает:

Кого язвят, со злостью вечно новой,
Из рода в род;
С кого толпа венец его лавровый
Безумно рвет;
Кто ни пред кем спины не клонит гибкой, —
Знай: это я!..
В моих устах спокойная улыбка,
В груди – змея!

И в стихотворении «К толпе» он идет вслед за Пушкиным, «питомцем муз прекрасных», воспевая «треножники златые». Мы слышим в этом стихотворении и лермонтовский «железный стих, облитый горечью и злостью…», но у Козьмы Пруткова он становится еще более тяжелым – «свинцовым». Мы слышим лермонтовское: «Он некрасив, он невысок, но взор горит…» и «Пускай толпа клеймит презреньем наш неразгаданный союз…».

Нельзя не вспомнить и бенедиктовское: «Пускай меня язвят с насмешкой люди…»

Страдания поэта в стихотворениях часто принимали образ змеи, глодавшей сердце (Лермонтов, Тютчев, Григорьев, Мей, Бенедиктов, Тимофеев…).

Если полистать полные и неполные собрания сочинений Козьмы Пруткова, то можно заметить в примечаниях к ним невероятную разноголосицу. Всегда находятся стихотворения современников Пруткова, которые он будто бы пародирует, но имена Пушкина и Лермонтова, например, тщательно избегаются. Так и не решен вопрос, кого пародируют морские стихотворения Пруткова. Одни говорят, что Бенедиктова, другие – Тимофеева, третьи – прозу Шаликова… И это происходит потому, что Прутков шел в русле целых поэтических направлений, пародировал всю русскую поэзию и лишь некоторые выражения отдельных поэтов перерабатывал в свойственном только ему, прутковском, духе. Однако именно эта «всеядность» и делает Пруткова столь талантливым и привлекательным.

Особенное место в творчестве Пруткова занимает так называемая «антологическая» поэзия. Античной мифологией, историей и антуражем увлекались почти все более или менее выдающиеся русские поэты.

Вспомним пушкинский «Фиал Анакреона», вспомним вакхов, нимф, мирты, амуров, фебов, харит и прочее в стихах Батюшкова, Баратынского, Дельвига, Катенина, Майкова, Фета, того же Бенедиктова и, наконец, Щербины, творчество которого представляет собой апофеоз этого явления.

«Красота, красота, красота! Я одно лишь твержу с умиленьем…», – восклицал Н. Ф. Щербина, и ему вторил Прутков, создавший такие шедевры, как «Пластический грек », « Спор греческих философов об изящном », « Письмо из Коринфа», «Философ в бане», «Древней греческой старухе …»,« Честолюбие »…

Исследователи отметили любопытное соревнование двух поэтов – Пруткова и Щербины, когда последний, после прутковских публикаций, исключал некоторые стихи из своих собраний сочинений…

В XIX веке любили «жестокие романсы». Отдал дань этому увлечению и Козьма Прутков:

На мягкой кровати
Лежу я один.
В соседней палате
Кричит армянин…

И как тут не вспомнить пушкинскую «Черную шаль»:

В покой отдаленный вхожу я один…
Неверную деву лобзал армянин.

Было немало подражаний пушкинскому:

На походе, на войне
Сохранил я балалайку —
С нею рядом на стене
Я повешу и нагайку.

Что таиться от друзей —
Я люблю свою хозяйку,
Часто думал я о ней
И берег свою нагайку.

Тот же мотив звучит и в прутковском обращении «К друзьям после женитьбы»:

Есть для мести черным ковам
У женатого певца
Над кроватью, под альковом,
Нож, ружье и фунт свинца!

Козьма Прутков был очень разносторонен в своих «подражаниях».

На рубеже XVIII и XIX веков Иоганн Готфрид Гердер перевел на немецкий и обработал старинные народные эпические песни испанцев. Его «Романсы о Сиде» имели громадный успех. Ими вдохновлялись поэты во многих странах, а в России им писали подражания Карамзин, Жуковский, Пушкин, Катенин…

В этот же ряд встала очень смешная прутковская «Осада Памбы», в которой одни современные литературоведы находят реминисценции из «Романсов о Сиде» в переводе П. А. Катенина, а другие считают, что «высмеиваются» переводы В. А. Жуковского, но, по-видимому, создатели Козьмы Пруткова были знакомы и с немецкими и с русскими переводами. Пропустив их через неповторимое прутковское «я», они сотворили нечто особенное, всеобъемлющее, о чем говорит и подзаголовок стихотворения «Романсеро, перевод с испанского», в котором воплощена идея отобразить дух испанского романса вообще («романсеро» значит «собрание романсов»). Этим стихотворением восторгался Ф. М. Достоевский и воспроизвел его по памяти в «Селе Степанчикове и его обитателях».

Если бы Козьма Прутков был обыкновенным пародистом, то его ожидала бы судьба прочих представителей этой почтенной окололитературной профессии – сиюминутная забава и забвение. Но все дело в том, что его читатели (и какие читатели!) сразу восприняли Пруткова как оригинального литератора, чрезвычайно талантливого, способного создавать произведения, которые запоминались как бы сами собой, соперничая с баснями Крылова и комедией Грибоедова «Горе от ума». Создатели его нашли удачную литературную маску, развивавшуюся от публикации к публикации, но мировая и русская литература знает немало образов вымышленных литераторов, и в частности «Барона Брамбеуса», за которым скрывался О. Сенковский, или Никодима Аристарховича Надо-умко, чей образ был создан Надеждиным. О них помнят очень немногие, а Козьма Прутков стал славен сразу и на века, благодаря таланту своих «друзей», и особенно Алексея Константиновича Толстого, написавшего и «Мой портрет», и такой поэтический шедевр, как «Юнкер Шмидт».

Козьму Пруткова часто называли «гениальным» по «тупости». Сравнительно недавно один из самых проницательных исследователей его творчества В. Сквозников усомнился в этом штампованном определении сущности смешного в прутковском творчестве. Анализируя стихотворение «Юнкер Шмидт», он привел бытовавшее выражение «бесконечная ограниченность», назвав его не без иронии «изысканным» и тем самым показав несовместимость этих слов. Подкупает это стихотворение «своей трогательностью, полной незащищенностью от обличений со стороны критики, от насмешек». И даже видится не надменный петербургский чиновник с изжелта-ко-ричневым лицом, каким стал впоследствии Козьма Прутков, а уездный фельдшер или почтальон, умирающий от скуки, уныло мечтающий о неведомой красивой жизни, тайно пописывающий стишки. У стихотворения превосходная рифма («лето» – «пистолета»), мастерская чеканка ритма, а вот перенос ударения ради сохранения метра (честное) и должно быть смешным обличением провинциального рифмоплета-любителя. Но замечается и другое— добрая интонация: «Если человеку, утратившему вкус к жизни, находящемуся в состоянии подавленности, скажут: «Юнкер Шмидт, честное слово, лето возвратится!» – то это будет шуткой, но ведь ободряющей шуткой!»

Если вспомнить, что стихотворение было написано Алексеем Константиновичем Толстым в 1851 году, когда он влюбился в Софью Андреевну Миллер, страдал от неясности ее ответного чувства и упреков своей матери, недовольной связью сына с чужой женой, то остается сделать всего один шаг – к состоянию Алексея Константиновича, который писал тогда стихотворения, полные боли и любви. Но он мог и взбодрить себя иронией. В стихотворении о юнкере Шмидте, иронизируя над собой, Толстой прикоснулся к большому чувству. Не потому ли это стихотворение так выделяется во всем наследии Пруткова? Оно действительно трогает.

Причастен был А. К. Толстой и к созданию всем известных афоризмов Козьмы Пруткова, иные из которых вызывали смех более ста лет назад, другие стали смешными в наше время. Поводы, которые послужили их рождению, давно забыты, но афоризмы зажили собственной жизнью и отличаются завидным долголетием.

В XIX веке литературные поденщики часто, пользуясь иностранными источниками, перекраивали изречения Паскаля, Ларошфуко, Лихтенберга и публиковали их в отечественных газетах и журналах. В свою очередь, Козьма Прутков «перерабатывал» на свой лад печатавшееся либо подражал «Историческим афоризмам» Погодина, а то брал выражение из «Капризов и раздумий» Герцена: «Нет такого далекого места, которое не было бы близко откуда-нибудь» и переделывал в свое: «Самый отдаленный пункт земного шара к чему-нибудь да близок, а самый близкий от чего-нибудь да отдален». Высказывалось предположение, что некоторые афоризмы родились из переосмысления «Пифагоровых законов» Марешаля, участника французской революции. Но если у Марешаля говорится: «Будь добродетелен, если хочешь быть счастливым» , то у Пруткова это превращается в неподражаемое: «Если хочешь быть счастливым, будь им!» Марешаль злоупотреблял повелительным наклонением, как и Прутков – «Бди!», «Козыряй!». Часто афоризмы возникали и в веселых разговорах А. К. Толстого и Жемчужниковых. Остроумцы не лезли за словом в карман, и тогда являлись на свет такие мудрые мысли: «Если у тебя есть фонтан, заткни его: дай отдохнуть и фонтану» или «Не все стриги, что растет».

Иронизируя по поводу рационализма, абстрактного и самонадеянного мышления, создатели Козьмы Пруткова посмеивались и над дремучей ученостью. Эта черта проявилась в «Предисловии» к «Гисторическим материалам», в котором нельзя не увидеть пародии на научные предисловия, сопровождавшие различные публикации. Великолепный юмор самих «Гисторических материалов» едва ли не с самого начала зажил собственной жизнью и воспринимается до сих пор безотносительно к истории. А. К. Толстой обладал замечательной способностью стилизовать свои шуточные письма и стихи, что дает основание приписать ему замысел и осуществление первых и главных «Выдержек из записок моего деда». Неосознаваемое влияние их «неуклюжей грации» на многих пишущих, для выражения иронии невольно сбивающихся на архаический синтаксис и полузабытую лексику, дошло до наших дней.

В свое время, в 1854 году, произведения Козьмы Пруткова, публиковавшиеся в «Современнике», имели успех самый громкий. Трудно назвать даже классика литературы того времени, не процитировавшего бы или просто не упомянувшего вымышленного поэта. Кроме разве очень глупых людей, вся читающая публика подхватила шутку, включилась в игру, предложенную Жемчужниковыми и Толстым. В списках ходило и то, что не попало на страницы журнала.

Успеху способствовало и то, что Козьма Прутков начал публиковаться в период «мрачного семилетия», которое пало на конец царствования Николая I, когда журналы были стеснены цензурой. Впрочем, это не мешало русской журналистике набирать силу, поскольку, как отмечал Герцен, за казенным фасадом империи и стеснением внешним царствовала свобода внутренняя, духовная. Все больше заявляла о себе реалистическая литература, потеснившая романтизм.

О времени, предшествовавшем появлению Козьмы Пруткова, Тургенев вспоминал: «…Явилась целая фаланга людей, бесспорно даровитых, но на даровитости которых лежал общий отпечаток риторики, внешности, соответствующей той великой, но чисто внешней силе, которой они служили отголоском. Люди эти явились и в поэзии, и в живописи, и в журналистике, даже на театральной сцене… Что было шума и грома!»

Он называет имена этой «ложно-величавой школы» – Марлинского, Кукольника, Загоскина, Бенедиктова, Брюллова, Каратыгина…

На хладных людей я вулканом дохну,
Кипящею лавой нахлыну…

Эти бенедиктовские стихи воспринимаются как водораздел между романтизмом Пушкина и нелепостями Козьмы Пруткова.

Творчество Пруткова не понять в отрыве от сложной литературной борьбы, которая, в свою очередь, была отражением общественных отношений. В нем часто обыгрывалось славянофильство. Несмотря на прекрасные личные отношения с представителями этого направления русской духовной жизни, А. К. Толстой никак не идеализировал допетровскую Русь и даже писал: «Я в душе западник и ненавижу московский период», отдавая свои симпатии периоду, предшествовавшему монголо-татарскому игу.

В пятидесятые годы XIX века журнал «Современник» печатал произведения лучших русских литераторов – Тургенева, Григоровича, Боткина, Дружинина, Писемского, Тютчева, А. Толстого, Фета… В тот период дебютировали Гончаров и Лев Толстой. И наконец, Козьма Прутков.

Имена его создателей встречаются среди гостей на знаменитых обедах в кругу «Современника», где умели ценить шутку, сыпали эпиграммами и остротами.

После 1854 года Козьма Прутков замолк на несколько лет. В жизнь его создателей вошла война и другие события, не располагавшие к веселым занятиям… Новые произведения Козьмы Пруткова появились лишь в 1860 году на страницах «Свистка», сатирического приложения к журналу «Современник». Своим возрождением вымышленный поэт обязан Владимиру Жемчужникову, который поддерживал тесные связи с редакцией журнала и, судя по материалам жандармских наблюдений, нередко бывал у Чернышевского. Первые семь стихотворений и басен в былом духе печатались под общим названием «Пух и Перья» , которое было заимствовано с вывески над складом какого-то немца, обитавшего на Васильевском острове. Добролюбов написал напутствие к этой публикации, подчеркнув, что Козьма Прутков чужд общественных вопросов и претендует лишь на звучность и остроумие в своих произведениях. Сам Прутков в «Предуведомлении» уже заговорил на темы злободневные, но объявлял себя «врагом так называемых вопросов ».

Возрождение поэта, казалось бы, обусловлено было возвращением всех его друзей к мирной жизни, их общением, новыми проявлениями веселого нрава. Но времена молодости ушли безвозвратно, каждый из них становился на собственную дорогу, у каждого резче обозначился характер, у каждого были свои либо творческие, либо иные планы. И они возвращались к Козьме Пруткову эпизодически, шлифуя и дополняя его судьбу, делая и его характер более определенным.

Козьма Прутков продолжал жить, и в его творчестве теперь отражалась эпоха в стократ более сложная, чем та, которая его породила. Крымская война была вехой, миновав которую Россия более полувека потом вынашивала революцию, подспудно бурля, выплескивая на поверхность либералов, демократов, нигилистов, террористов, народных заступников…

Впервые был опубликован «Мой портрет» с припиской, намекающей, что это подпись к литографированному портрету Козьмы Пруткова, «который будет издан вскоре при полном собрании моих сочинений». Мысль о таком издании не оставляла ни Жемчужниковых, ни А. К. Толстого, который никак не ожидал, что в «Свистке» произведения Пруткова прозвучат весьма радикально и будут пущены в демократический обиход. Впрочем, в списках это стихотворение и многие другие стали достоянием читателей много раньше.

Целый каскад шуток и мистификаций излился на читателя при публикации «оперетты в трех картинах, выдержек из творений» отца Козьмы Пруткова «Черепослов, сиречь Френолог». Замысел этого произведения восходит к 1854 году, когда Владимир Жемчужников служил в Тобольске и познакомился там с Петром Павловичем Ершовым, который в девятнадцать лет прославился своей сказкой «Конек-горбунок», а в сорок был забыт, прикован к службе в гимназии провинциального города. Этот человек, о котором Пушкин сказал, что он «владеет русским стихом точно своим крепостным мужиком», теперь пробавлялся пьесами для гимназической самодеятельности. В Петербург он писал однажды: «Еще приятель мой Ч-жов готовит тогда же водевильчик: «Черепослов», где Галлю (основателю френологии. – Д. Ж.) пречудесная шишка будет поставлена. А куплетцы в нем – что ну, да на, и в Питере послушать захочется». Полагают, что Ч-жов – это ссыльный декабрист моряк Чижов.

Ершову приписывают экспромты-эпиграммы на местных деятелей, и среди них на городского архитектора:

В постройках изощрясь градской архитектуры,
Наш зодчий захотел девицам строить соurы,
Но верен все-таки остался наш Протей
Строительной профессии своей:
Во всех делах его видны – одни фигуры.

В 1859 году в «Искре» за подписью «Б. Ф.» появилось четверостишие «Опрометчивость», включенное потом в «Полное собрание сочинений Козьмы Пруткова» как « Эпиграмма № II»:

Раз архитектор с птичницей спознался.
И что ж? – в их детище смешались две натуры:
Сын архитектора, он строить покушался;
Потомок птичницы, он строил только – куры.

Может быть, Владимир Жемчужников или кто-то другой из «друзей» воспользовались «прежней шалостью» Ершова для своей эпиграммы.

Впоследствии Владимир Жемчужников вспоминал: «В Тобольске я познакомился с Ершовым… Мы довольно сошлись. Он очень полюбил Пруткова, знакомил меня также с прежними своими шутками и передал мне свою стихотворную сцену «Черепослов, сиречь Френолог», прося поместить ее куда-либо, потому что «сознает себя отяжелевшим и устаревшим». Я обещал воспользоваться ею для Пруткова, и впоследствии, по окончании войны и по возвращении моем в СПб., вставил его сцену, с небольшими дополнениями во второе действие оперетты «Черепослов», написанной мною с бр. Алексеем и напечатанной в «Современнике» 1860 г. – от имени отца Пруткова, дабы не портить уже вполне очертившегося образа самого Косьмы Пруткова».

Здесь сказано и много и мало. Каков же вклад сказочника в Козьму Пруткова?

Скорее всего, Жемчужников думал, что «Ч-жов» – псевдоним Ершова. Может быть, куплеты и в самом деле написаны декабристом Чижовым. Может быть, они писали их с Ершовым. Во всяком случае, передавая куплеты в папке вместе со своими «прежними шутками», он мог уже не помнить, кто что писал, а корысти от участия в Козьме Пруткове бедняге Ершову никакой не предвиделось.

Кроме «Свистка», где решающее слово имели Чернышевский и Добролюбов, выступавшие против «чистого искусства» и требовавшие от художников злобы дня, «живого отношения к действительности», Козьма Прутков стал чаще печататься в других журналах. Новая серия «Плодов раздумья» была опубликована в сатирическом журнале «Искра». В этих афоризмах он блеснул рассуждениями о службе, чиновниках, генералах.

Смерть Добролюбова и арест Чернышевского не остановили выхода «Свистка». Всего вышло в 1859-м и 1860 годах по три номера, в 1861, 1862 и 1863-м – по одному. «Проект» Козьмы Пруткова вместе с некрологом по поводу его безвременной кончины появились в последнем, девятом номере «Свистка».

Еще в 1858 году, когда учреждался негласный «Комитет по книгопечатанию», на предложение министра народного просвещения Е. П. Ковалевского включить в него писателей и людей, «известных любовью к словесности», царь Александр II раздраженно ответил:

– Что твои литераторы, ни на одного нельзя положиться!

Назывались имена Тургенева, Тютчева, Алексея Толстого, а вошли в комитет граф А. В. Адлерберг 2-й (сын министра двора), Н. А. Муханов (товарищ министра просвещения) и А. Е. Тимашев (начальник штаба корпуса жандармов и управляющий III Отделением). И вот совет министров обсуждает создание нового комитета и считает, что его цель:

«1) Служить орудием правительства для подготовления умов посредством журналов к предпринимаемым мерам; 2) направлять по возможности новые периодические литературные издания к общей государственной цели, поддерживая обсуждение общественных вопросов в видах правительственных».

Эта фразеология удивительно напоминает прутков-ский «Проект: о введении единомыслия в России». Вспомним дату, стоящую под «Проектом», – 1859 год. Император подписал «повеление» об учреждении негласного комитета 24 января 1859 года.

Осталась в корректуре «Современника» написанная, по-видимому, для несостоявшегося номера «Свистка» 1864 года драма «Торжество добродетели», которая в письмах В. Жемчужникова фигурирует как «Министр плодородия ». Эта великолепная сатира на полицейское государство не попала в «Полное собрание сочинений Козьмы Пруткова» по цензурным соображениям и много лет спустя. Это обличение карьеристских интриг сановников, некогда ретроградов, а теперь (после 1861 года) не скупящихся на оглушительные либеральные фразы. Но по сути ничего не меняется, и министр провозглашает: «Плодородие должно зависеть от министерства, то есть от меня. Я не хочу, чтобы в нашем отечестве что-либо росло или рождалось без моего позволения. О всех посевах надо будет сперва представлять мне смету на утверждение. Без моего ведома чтоб никто не смел посеять ниже кресс-салату. Все, что вырастет мимо меня, вон!.. Куры, яйца, свиноводство и даже само движение народонаселения, понимаете, должно подлежать моему надзору. Все, что будет сверх сметы, – вон!..»

И следует заметить в драме полковника Биенинтенсионне, фамилию которого можно было бы перевести как Благонамеренный. Этот обходительный жандарм, как и либеральный министр очень близки к персонажам знаменитой сатиры «Сон Попова» А. К. Толстого, который первый в русской литературе вывел на страницы художественного произведения образ ласкового «лазоревого полковника» из жандармского ведомства. Драму, скорее всего, написали авторы «Фантазии» А. К. Толстой и Алексей Жемчужников, который много лет спустя вспоминал о «развитии» Козьмы Пруткова:

«Все мы были молоды, и настроение кружка, при котором возникли творения Пруткова, было веселое, но с примесью сатирически-критического отношения к современным литературным явлениям и к явлениям современной жизни. Хотя каждый из нас имел свой особый политический характер, но всех нас соединила плотно одна общая нам черта: полное отсутствие «казенности» в нас самих и, вследствие этого, большая чуткость ко всему «казенному». Эта черта помогла нам – сперва независимо от нашей воли и вполне непреднамеренно – создать тип Кузьмы Пруткова, который до того казенный, что ни мысли его, ни чувству недоступна никакая так называемая злоба дня, если на нее не обращено внимания с казенной точки зрения. Он потому и смешон, что вполне невинен. Он как бы говорит в своих творениях: «все человеческое – мне чуждо». Уже после, по мере того как этот тип выяснялся, казенный характер его стал подчеркиваться. Так, в своих «прожектах» он является сознательно казенным человеком. Выставляя публицистическую и иную деятельность Пруткова в таком виде, его «присные» или «клевреты» (как ты называешь Толстого, себя и меня) тем самым заявили свое собственное отношение «к эпохе борьбы с превратными идеями, к деятельности негласного комитета» и т. д. Мы богато одарили Пруткова такими свойствами, которые делали его ненужным для того времени человеком, и беспощадно отобрали у него такие свойства, которые могли его сделать хотя несколько полезным для своей эпохи. Отсутствие одних и присутствие других из этих свойств – равно комичны; и честь понимания этого комизма принадлежит нам».

Но в том-то и дело, что чиновничье в Пруткове начинает мелькать где-то в самом конце его жизни, однако биографию, чин он обретает впервые только в некрологе, напечатанном в последнем номере «Свистка». Трудно сказать, когда пришло в голову его друзьям (скорее всего, Владимиру Жемчужникову) сделать этот ход, так удачно объединивший все предыдущее творчество Козьмы Пруткова. Образ определился окончательно.

Это была гениальная идея – сделать Козьму Петровича Пруткова действительным статским советником и директором Пробирной Палатки, учреждения не мифического, а существовавшего на самом деле…

Но почему же после такого успеха в «Свистке» решено было прекратить жизнь Козьме Пруткову?

Ответ на это содержится в одном из писем Владимира Жемчужникова, где он говорит, как «по распадении Кось-мы Пруткова, т. е. по смерти его, многое печаталось беззаконно и бесстыдно от его имени».

Упомянутое вскользь «распадение» объясняет многое. Кружка уже не существовало. Тот же Владимир Жемчужников в статье «Защита памяти Косьмы Петровича Пруткова» писал об остатках творений вымышленного поэта, печатавшихся в «Современнике» в 1863 году.

Выходит, Козьма Прутков и в самом деле скончался «естественной смертью», поскольку его творческие, а следовательно, жизненные силы иссякли.

Вследствие всяких огорчений, а также «органических причин» Козьма Прутков скончался 13 января 1863 года в два и три четверти часа пополудни. Обстоятельства, предшествовавшие скорбному событию, и само оно описаны в стихотворении покойного «Предсмертное» и некрологе, опубликованном в «Современнике».

В «завещании» Козьмы Пруткова можно было прочесть:

« Я… в особенности дорожил отзывами о моих сочинениях приятелей моих: гр. А. К. Толстого и двоюродных его братьев Алексея, Александра и Владимира Жемчужниковых. Под их непосредственным влиянием и руководством развился, возмужал, окреп и усовершенствовался тот громадный литературный талант мой, который прославил имя Пруткова и поразил мир своею необыкновенною разнообразностью…

Благодарность и строгая справедливость всегда свойственны характеру человека великого и благородного, а потому смело скажу, что эти чувства внушили мне мысль обязать моим духовным завещанием вышепоименованных лиц издать полное собрание моих сочинений, на собственный их счет, и тем навсегда связать их малоизвестные имена с громким и известным именем К. Пруткова».

Однако такое издание все откладывалось. Судя по сохранившейся наборной рукописи, еще в 1859 году была сделана очередная попытка, но издание не удалось по неизвестным причинам, хотя имелось цензурное разрешение.

По разнообразию жанров Козьма Петрович Прутков действительно превзошел своих предтеч и современников. Стихами он писал басни, эпиграммы, лирику, баллады. Не чужды ему были драматические жанры: комедия, водевиль, драма, мистерия, естественно-разговорное представление… В его прозе можно усмотреть автобиографический, публицистический, исторический и эпистолярный жанры. Он писал полемические статьи и проекты. И наконец, своими афоризмами прославился как философ.

До сих пор неясно, писал ли Козьма Прутков пародии, подражал ли знаменитым поэтам или был совершенно оригинальным писателем. Только настроишься на одну из этих трех его ипостасей, как тут же попадаешь впросак – по форме вроде бы одно, по содержанию другое, а пораскинешь умом, познакомишься поближе со всякими обстоятельствами его эпохи, и окажется там и третье, и четвертое, и пятое… Вот, казалось бы, дошел до дна, ан нет – не одно оно у произведения достопочтеннейшего Козьмы Петровича, а столько, что и со счету собьешься и уж не знаешь, то ли смеяться, то ли плакать над несовершенством бытия и человеческой натуры, начинаешь думать, что глупость мудра, а мудрость глупа, что банальные истины и в самом деле полны здравого смысла, а литературные изыски при всей их занятности оборачиваются недомыслием.

Человеку свойственно обманываться, и литератору – в особенности. Но в минуты прозрения он видит ярче других собственные недостатки и горько смеется над ними. Себе-то правду говорить легко, другим – сложнее… Потому что горькой правды в чужих устах никто не любит. И тогда появляется потребность в Козьме Пруткове, в его витиеватой правде, в мудреце, надевшем личину простака…

Козьма Прутков был очень популярен и по своим журнальным публикациям. Об успехе, которым он пользовался у многих русских классиков, мы уже упоминали. Салтыков-Щедрин по следам Пруткова создавал шуточные «проекты», афоризмы. «Но того, что однажды уже совершилось, никак нельзя сделать несовер-шившимся – это афоризм, которого не отвергнул бы даже Козьма Прутков». В стиле Пруткова написаны некоторые притчи в «Истории одного города». После «смерти» Пруткова его охотно цитируют Герцен, Тургенев, Гончаров, Достоевский, придумывают за него изречения. Некрасов: «Припомни афоризм Пруткова, что все на свете суета!» Чернышевский: «Скучно припоминать скучное», – говорит один из неизданных афоризмов Кузьмы Пруткова».

«Прижизненная и посмертная» слава его была так велика, что уже в 1873 году стихотворения Пруткова вошли в хрестоматию «Русские поэты в биографиях и образцах» . Было отмечено, что они «отличаются тем неподдельным, чисто русским юмором, которым так богата наша литература, справедливо гордящаяся целым рядом таких сатириков, как Кантемир, Фонвизин, Нарежный, Грибоедов, Гоголь, Казак Луганский (Даль), Основьяненко (Квитка) и Щедрин (Салтыков)».

Работу над отдельным изданием произведений Пруткова продолжал Владимир Жемчужников. 2 апреля 1876 года он писал издателю М. М. Стасюлевичу: «Собрание сочинений настоящего Пруткова приводится мною в окончательный порядок и, по изготовлении, будет Вам показано». Слово «настоящий» объясняется тем, что в газетах и журналах появлялось много подделок под Пруткова.

А. К. Толстой скончался в 1875 году. Александр Жемчужников занимал пост виленского гражданского губернатора. В архиве Вильнюса сохранилась докладная виленского генерал-губернатора Каханова товарищу министра внутренних дел, а потом министру И. Н. Дурново, в которой говорилось, что пребывание Жемчужникова на губернаторском посту невозможно из-за отсутствия у того желания заниматься службой, отказа присутствовать на некоторых заседаниях и «неподготовленности г. Жемчужникова различать серьезное от несерьезного». Особенное возмущение генерал-губернатора вызывало то, что Жемчужников «постоянно позволяет себе иронически относиться к разного рода распоряжениям, явно осуждая их, а при исполнении, как бы извиняясь, заявляет, что хотя он и сознает их нелепость и несправедливость, но, к сожалению, обязан исполнять…». Как видим, самый озорной из «прутковского кружка» в молодости, положивший начало творчества вымышленного поэта своими баснями, Александр не изменял себе и в пожилом возрасте. Только он и продолжал время от времени публиковать в газетах кое-что от имени Пруткова, но это была поверхностная эксплуатация уже сложившегося образа «директора Пробирной Палатки и поэта», что вызывало неодобрение остальных членов «прутковского кружка», считавших публикации «Сашенькиными глупостями».

В 1883 году Владимир и Алексей Жемчужниковы отдыхали во Франции, но в разных городах. Они «оттаивали от служебной кабалы», лечили старческие болезни, но работа над изданием Пруткова оживляла их, они переписывались, тщательно отбирали тексты, снабжали их комментариями. Был составлен биографический очерк. Вставлено девять новых стихотворений и басен. Алексей Жемчужников записывал в дневнике: «Много читал и исправлял рукописей Пруткова», «Написал для Пруткова… мистерию: «Сродство мировых сил». В комедии «Фантазия» были восстановлены и отмечены в примечаниях цензурные купюры. В других произведениях небольшие изменения придавали образу Козьмы Пруткова жизненность и законченность.

В январе 1884 года наконец вышло «Полное собрание сочинений Козьмы Пруткова с портретом автора», что стало настоящим событием в литературной жизни того времени. Первый тираж (600 экземпляров) был раскуплен сразу же. В одной из газет писали: «За исключением Некрасова, прочие современные поэты, даже из довольно крупных, очень скучают на полках книжных магазинов и по целым годам ждут покупателей. И вдруг шуточный поэт Козьма Прутков, слава которого относится к пятидесятым годам, разошелся в несколько дней!..»

Уже через месяц встал вопрос о втором издании. В 1916 году вышло двенадцатое издание. Немало изданий выходит и сейчас – от академических (с включением вариантов, произведений, отвергнутых цензурой и создателями Козьмы Пруткова, статей, воспоминаний, писем) до иллюстрированных и карманных.

Весьма скоро после выхода «Полного собрания сочинений» Козьма Прутков стал классиком русской литературы, занял прочное место в учебниках. Академик Н. А. Котляревский торжественно объявил: «Козьма Прутков – явление единственное в своем роде: у него нет ни предшественников, ни последователей». В 1898 году в «Энциклопедическом словаре» (изд. Брокгауза и Ефрона) появилась большая статья о Козьме Пруткове. С тех пор имя Козьмы Пруткова неизменно входит во все энциклопедии. И не только в нашей стране.

Вымышленная фигура, «директор Пробирной Палатки и поэт», Козьма Прутков так прочно утвердился в русской литературе, что ему могли бы позавидовать многие реально существовавшие писатели.

Вымышленное творчество Пруткова неотделимо от его вымышленной биографии, как неотделимы от них его внешность, черты характера… Он «смотрится» только в целом, неразделенном виде, таким его воспринимали современники, таким он дожил до наших дней.

Его издатели уверяли, что, «будучи умственно ограниченным, он давал советы мудрости; не будучи поэтом, он писал стихи и драматические сочинения; полагая быть историком, он рассказывал анекдоты; не имея образования, хоть бы малейшего понимания потребностей отечества, он сочинял для него проекты управления».

Прошло время, и стала очевидной некоторая поспешность их оценок. Да, он был «сыном своего времени, отличавшегося самоуверенностью и неуважением препятствий» . Но давно, очень давно стали замечать, что он, как говорят в народе, «дурак, дурак, аумный». Поэтнепоэт, а писал стихи так – дай Боже всякому. Не историк, а в исторических анекдотах у него больше от духа и языка эпохи, чем в иных увесистых томах. Образования не имел, а в своих проектах был прозорлив…

Время показало, что Козьма Прутков бессмертен.

Образ директора Пробирной Палатки и поэта – это замечательная находка, оцененная не только ее авторами. В веселую и умную игру включились и поддержали ее самые талантливые люди разных времен.

Пародии Козьмы Пруткова – забавное отражение целых литературных течений и явлений, в них косвенным образом воспроизводятся умонастроения общества. Порой они достигают такой силы и универсальности, что теряется ощущение времени – никто и не вспоминает обстоятельств, при которых они написаны. Прутков становится нашим современником.

В его облике и творчестве отразились очень многие приметы российской действительности. Его создатели были яркими представителями той культуры, которая, взяв у всего человечества лучшее, не порвала с родной почвой, так как только на ней и могла жить. Это русская культура XIX века, одно из высших достижений человеческого гения.

Дмитрий Жуков

Досуги и Пух и перья

Поощрение столь же необходимо гениальному писателю, сколь необходима канифоль смычку виртуоза.

«Плоды раздумья» Козьмы Пруткова

DAUNEN UNO FEDERN

Предисловие

Читатель, вот мои «Досуги»… Суди беспристрастно! – Это только частица написанного. Я пишу с детства. У меня много неконченного (d’inachevé)! Издаю, пока, отрывок. Ты спросишь: Зачем? – Отвечаю: я хочу славы. – Слава тешит человека. Слава, говорят, дым; это неправда. Я этому не верю!

Я поэт, поэт даровитый! Я в этом убедился; убедился, читая других: если они поэты, так и я тоже!.. Суди, говорю, сам, да суди беспристрастно! Я ищу справедливости; снисхожденья не надо; я не прошу снисхожденья!..

Читатель, до свиданья! Коли эти сочинения понравятся, прочтешь и другие. Запас у меня велик, материалов много; нужен только зодчий, нужен архитектор; – я хороший архитектор!

Читатель, прощай! Смотри же, читай со вниманьем, да не поминай лихом!

Твой доброжелатель —

Козьма Прутков.

11 апреля

1853 года (annus, i).

Письмо известного Козьмы Пруткова к неизвестному фельетонисту «С.-Петербургских ведомостей» (1854 г.) по поводу статьи сего последнего[1]

Фельетонист, я пробежал твою статейку в № 80 «С. -Петербургских ведомостей ». – Ты в ней упоминаешь обо мне; это ничего. Но ты в ней неосновательно хулишь меня! За это не похвалю, хотя ты, очевидно, домогаешься моей похвалы.

Ты утверждаешь, что я пишу пародии? Отнюдь!.. Я совсем не пишу пародий! Я никогда не писал пародий! Откуда ты взял, будто я пишу пародии?! Я просто анализировал в уме своем большинство поэтов, имевших успех; – этот анализ привел меня к синтезису; ибо дарования, рассыпанные между другими поэтами порознь, оказались совмещенными все во мне едином!.. Прийдя к такому сознанию, я решился писать. Решившись писать, я пожелал славы. Пожелав славы, я избрал вернейший к ней путь: подражание именно тем поэтам, которые уже приобрели ее в некоторой степени. – Слышишь ли? – «подражание», а не пародию!.. Откуда же ты взял, будто я пишу пародии?!

В этом направлении написан мною и «Спор древних греческих философов об изящном». Как же ты, фельетонист, уверяешь, будто для него «нет образца в современной литературе»? – Я, твердый в своем направлении как кремень, не мог бы и написать этот «Спор», если бы не видел для него «образца в современной литературе»!.. Тебе показалась устарелою форма этого «Спора»; – и тут не так! Форма самая обыкновенная, разговорная, драматическая, вполне соответствующая этому истинно драматическому моему созданию!.. Да и где ты видел, чтобы драматические произведения были написаны не в разговорной форме?!

Затем ты, подобно другим, приписываешь, кажется, моему перу и «Гномов», и прочие «Сцены из обыденной жизни»?[2] О, это жестокая ошибка! Ты вчитайся в оглавление, вникни в мои произведения, и тогда поймешь как дважды два четыре: что в «Ералаши» мое и что не мое!..

Послушай, фельетонист! – я вижу по твоему слогу, что ты еще новичок в литературе; однако ты уже успел набить себе руку; это хорошо! Теперь тебе надо добиваться славы; слава тешит человека!.. Слава, говорят, дым; но это неправда! Ты не верь этому, фельетонист! – Итак, во имя литературной твоей славы, прошу тебя: не называй вперед моих произведений пародиями! Иначе я тоже стану уверять, что все твои фельетоны не что иное, как пародии; ибо они как две капли воды похожи на все прочие газетные фельетоны!

Между моими произведениями, напротив, не только нет пародий, но даже не всё подражание; а есть настоящие, неподдельные и крупные самородки!.. Вот ты так пародируешь меня, и очень неудачно. Напр., ты говоришь: «пародия должна быть направлена против чего-нибудь, имеющего более или менее (!) серьезный смысл; – иначе она будет пустою забавою». Да это прямо из моего афоризма: «Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые; иначе такое бросание будет пустою забавою »!..

В написанном небрежно всегда будет много недосказанного, неконченного (d’inachevé).

Твой доброжелатель —

Козьма Прутков.

Стихотворения

Мой портрет

Когда в толпе ты встретишь человека,
Который наг;[3]
Чей лоб мрачней туманного Казбека,
Неровен шаг;
Кого власы подъяты в беспорядке;
Кто, вопия,
Всегда дрожит в нервическом припадке, —
Знай: это я!

Кого язвят, со злостью вечно новой,
Из рода в род;
С кого толпа венец его лавровый
Безумно рвет;
Кто ни пред кем спины не клонит гибкой, —
Знай: это я!..
В моих устах спокойная улыбка,
В груди – змея!

Незабудки и запятки
Басня

Трясясь Пахомыч на запятках,
Пук незабудок вез с собой;
Мозоли натерев на пятках,
Лечил их дома камфарой.

Читатель! в басне сей откинув незабудки,
Здесь помещенные для шутки,
Ты только это заключи:
Коль будут у тебя мозоли,
То, чтоб избавиться от боли,
Ты, как Пахомыч наш, их камфарой лечи.

Честолюбие

Дайте силу мне Самсона;
Дайте мне Сократов ум;
Дайте легкие Клеона,
Оглашавшие фору́м;
Цицерона красноречье,
Ювеналовскую злость,
И Эзопово увечье,
И магическую трость!

Дайте бочку Диогена,
Ганнибалов острый меч,
Что за славу Карфагена
Столько вый отсек от плеч!
Дайте мне ступню Психеи,
Сапфы женственной стишок,
И Аспазьины затеи,
И Венерин поясок!

Дайте череп мне Сенеки;
Дайте мне Виргильев стих:
Затряслись бы человеки
От глаголов уст моих!

Я бы с мужеством Ликурга,
Озираяся кругом,
Стогны все Санктпетербурга
Потрясал своим стихом.

Для значения инова
Я исхитил бы из тьмы
Имя славное Пруткова,

Имя громкое Козьмы!

Кондуктор и тарантул
Басня

В горах Гишпании тяжелый экипаж
С кондуктором отправился в вояж.
Гишпанка, севши в нем, немедленно заснула.
А муж ее меж тем, увидя таранту́ла,
Вскричал: «Кондуктор, стой!
Приди скорей! Ах, Боже мой!»
На крик кондуктор поспешает
И тут же веником скотину выгоняет,
Примолвив: «Денег ты за место не платил!»
И тотчас же его пято́ю раздавил.

Читатель! разочти вперед свои депансы,
Чтоб даром не дерзать садиться в дилижансы,
И норови, чтобы отнюдь
Без денег не пускаться в путь;
Не то случится и с тобой, что с насекомым,
Тебе знакомым.

.

Поездка в Кронштадт

Посвящено сослуживцу моему по министерству финансов

г. Бенедиктову

Пароход летит стрелою,
Грозно мелет волны в прах
И, дымя своей трубою,
Режет след в седых волнах.

Пена клубом. Пар клокочет.
Брызги перлами летят.
У руля матрос хлопочет.
Мачты в воздухе торчат.

Вон находит туча с юга,
Всё чернее и черней…
Хоть страшна на суше вьюга,
Но в морях еще страшней!

Гром гремит, и молньи блещут…
Мачты гнутся, слышен треск…
Волны сильно в судно хлещут…
Крики, шум, и вопль, и плеск!

На носу один стою я[4],
И стою я как утес.
Морю песни в честь пою я,
И пою я не без слез.

Море с ревом ломит судно.
Волны пенятся кругом.
Но и судну плыть не трудно
С Архимедовым винтом.

Вот оно уж близко к цели.
Вижу, – дух мой объял страх! —
Ближний след наш еле-еле,
Еле видится в волнах…

А о дальнем и помину,
И помину даже нет;
Только водную равнину,
Только бури вижу след!..

Так подчас и в нашем мире:
Жил, писал поэт иной,
Звучный стих ковал на лире
И – исчез в волне мирской!..

Я мечтал. Но смолкла буря;
В бухте стал наш пароход.
Мрачно голову понуря,
Зря на суетный народ,

«Так, – подумал я, – на свете
Меркнет светлый славы путь;
Ах, ужель я тоже в Лете
Утону когда-нибудь?!»

Мое вдохновение

Гуляю ль один я по Летнему саду[5],
В компанье ль с друзьями по парку хожу,
В тени ли березы плакучей присяду,
На небо ли молча с улыбкой гляжу, —
Всё дума за думой в главе неисходно,
Одна за другою докучной чредой,
И воле в противность, и с сердцем несходно,
Теснятся, как мошки над теплой водой!
И, тяжко страдая душой безутешной,
Не в силах смотреть я на свет и людей:
Мне свет представляется тьмою кромешной,
А смертный – как мрачный, лукавый злодей!

И с сердцем незлобным, и с сердцем смиренным,
Покорствуя думам, я делаюсь горд;
И бью всех и раню стихом вдохновенным,
Как древний Аттила, вождь дерзостных орд…
И кажется мне, что тогда я главою
Всех выше, всех мощью духовной сильней,
И кружится мир под моею пятою,
И делаюсь я всё мрачней и мрачней!..
И, злобы исполнясь, как грозная туча,
Стихами я вдруг над толпою прольюсь —
И горе подпавшим под стих мой могучий!
Над воплем страданья я дико смеюсь.

Цапля и беговые дрожки
Басня

На беговых помещик ехал дрожках.
Летела цапля; он глядел.
«Ах! почему такие ножки
И мне Зевес не дал в удел? »
А цапля тихо отвечает:
«Не знаешь ты, Зевес то знает!»

Пусть баснь сию прочтет всяк строгий семьянин:
Коль ты татарином рожден, так будь татарин;
Коль мещанином – мещанин;
А дворянином – дворянин.
Но если ты кузнец и захотел быть барин,
То знай, глупец,
Что наконец
Не только не дадут тебе те длинны ножки,
Но даже отберут коротенькие дрожки.

Юнкер Шмидт

Вянет лист. Проходит лето.
Иней серебрится…
Юнкер Шмидт из пистолета
Хочет застрелиться.

Погоди, безумный, снова
Зелень оживится!
Юнкер Шмидт! честное слово,
Лето возвратится!

Разочарование

Я. П. Полонскому

Поле. Ров. На небе солнце.
А в саду, за рвом, избушка.
Солнце светит. Предо мною
Книга, хлеб и пива кружка.

Солнце светит. В клетках птички.
Воздух жаркий. Вкруг молчанье.
Вдруг проходит прямо в сени
Дочь хозяйкина, Маланья.

Я иду за нею следом.
Выхожу я также в сенцы;
Вижу: дочка на веревке
Расстилает полотенцы.

Говорю я ей с упреком:
«Что ты мыла: не жилет ли?
И зачем на нем не шелком,
Ниткой ты подшила петли? »

А Маланья, обернувшись,
Мне со смехом отвечала:
«Ну, так что ж, коли не шелком?
Я при вас ведь подшивала!»

И затем пошла на кухню.
Я туда ж за ней вступаю.
Вижу: дочь готовит тесто,
Для обеда, к караваю.

Обращаюсь к ней с упреком:
«Что готовишь? не творог ли? »
«Тесто к караваю». – «Тесто?»
«Да; вы, кажется, оглохли?»

И сказавши, вышла в садик.
Я туда ж, взяв пива кружку.
Вижу: дочка в огороде
Рвет созревшую петрушку.

Говорю опять с упреком:
«Что нашла ты? уж не гриб ли? »
«Всё болтаете пустое!
Вы и так, кажись, охрипли».

Пораженный замечаньем,
Я подумал: «Ах, Маланья!
Как мы часто детски любим
Недостойное вниманья!»

Эпиграмма
№ I

«Вы любите ли сыр?» – спросили раз ханжу.

«Люблю, – он отвечал, – я вкус в нем нахожу».

Червяк и попадья
Басня[6]

Однажды к попадье заполз червяк за шею;
И вот его достать велит она лакею.
Слуга стал шарить попадью…
«Но что ты делаешь?!» – «Я червяка давлю».

Ах, если уж заполз к тебе червяк за шею,
Сама его дави и не давай лакею!

Аквилон

В память г. Бенедиктову

С сердцем грустным, с сердцем полным,
Дувр оставивши, в Кале
Я по ярым, гордым волнам
Полетел на корабле.

То был плаватель могучий,
Крутобедрый гений вод,
Трехмачтовый град плавучий,
Стосаженный скороход.
Он, как конь донской породы,
Шею вытянув вперед,
Грудью сильной режет воды,
Грудью смелой в волны прет.
И, как сын степей безгранных,
Мчится он поверх пучин,
На крылах своих пространных,
Будто влажный сарацин.
Гордо волны попирает
Моря страшный властелин,
И чуть-чуть не досягает
Неба чудный исполин.
Но вот-вот уж с громом тучи
Мчит Борей с полнощных стран.
Укроти свой бег летучий,
Вод соленых ветеран!..
Нет! гигант грозе не внемлет;
Не страшится он врага.
Гордо голову подъемлет,
Вздулись верви и бока,
И бегун морей высокий
Волнорежущую грудь
Пялит в волны и широкий
Прорезает в море путь.

Восшумел Борей сердитый,
Раскипелся, восстонал;
И, весь пеною облитый,
Набежал девятый вал;
Великан наш накренился,
Бортом воду зачерпнул;
Парус в море погрузился;
Богатырь наш потонул!

И страшный когда-то ристатель морей
Победную выю смиренно склоняет;
И с дикою злобой свирепый Борей
На жертву тщеславья взирает.

И мрачный, как мрачные севера ночи,
Он молвит, насупивши брови на очи:
«Всё водное – водам, а смертное – смерти;
Всё влажное – влагам, а твердое – тверди!»

И, послушные веленьям,
Ветры с шумом понеслись,
Парус сорвали в мгновенье;
Доски с треском сорвались.
И все смертные уныли,
Сидя в страхе на досках,
И неволею поплыли,
Колыхаясь на волнах.

Я один, на мачте сидя,
Руки мощные скрестив,
Ничего кругом не видя,
Зол, спокоен, молчалив.
И хотел бы я во гневе,
Морю грозному в укор,
Стих, в моем созревший чреве,
Изрыгнуть, водам в позор!
Но они, с немой отвагой
Мачту к берегу гоня,
Лишь презрительною влагой
Дерзко плескают в меня.

И вдруг, о спасеньи своем помышляя,
Заметив, что боле не слышен уж гром,
Без мысли, но с чувством на влагу взирая,
Я гордо стал править веслом.

Желания поэта

Хотел бы я тюльпаном быть;
Парить орлом по поднебесью;
Из тучи ливнем воду лить;
Иль волком выть по перелесью.

Хотел бы сделаться сосною;
Былинкой в воздухе летать;
Иль солнцем землю греть весною;
Иль в роще иволгой свистать.

Хотел бы я звездой теплиться;
Взирать с небес на дольний мир;
В потемках по небу скатиться;
Блистать как яхонт иль сапфир.

Гнездо, как пташка, вить высоко;
В саду резвиться стрекозой;
Кричать совою одиноко;
Греметь в ушах ночной грозой…

Как сладко было б на свободе
Свой образ часто так менять
И, век скитаясь по природе,
То утешать, то устрашать!

Память прошлого
Как будто из Гейне

Помню я тебя ребенком,
Скоро будет сорок лет;
Твой передничек измятый,
Твой затянутый корсет.

Было в нем тебе неловко;
Ты сказала мне тайком:
«Распусти корсет мне сзади;
Не могу я бегать в нем ».

Весь исполненный волненья,
Я корсет твой развязал…
Ты со смехом убежала,
Я ж задумчиво стоял.

Разница вкусов
Басня[7]

Казалось бы, ну как не знать
Иль не слыхать
Старинного присловья,
Что спор о вкусах – пустословье?

Однако ж раз, в какой-то праздник,
Случилось так, что с дедом за столом,
В собрании гостей большом,
О вкусах начал спор его же внук, проказник.
Старик, разгорячась, сказал среди обеда:
«Щенок! тебе ль порочить деда?
Ты молод: всё тебе и редька, и свинина;
Глотаешь в день десяток дынь;
Тебе и горький хрен малина,
А мне и бланманже полынь!»

Читатель! в мире так устроено издавна:
Мы разнимся в судьбе,
Во вкусах и подавно;
Я это басней пояснил тебе.
С ума ты сходишь от Берлина:
Мне ж больше нравится Медынь.
Тебе, дружок, и горький хрен малина;
А мне и бланманже полынь.

Письмо из Коринфа
Древнее греческое

(Посвящено г. Щербине)

Я недавно приехал в Коринф.
Вот ступени, а вот колоннада.
Я люблю здешних мраморных нимф
И истмийского шум водопада.

Целый день я на солнце сижу.
Трусь елеем вокруг поясницы.
Между камней паросских слежу
За извивом слепой медяницы.

Померанцы растут предо мной,
И на них в упоеньи гляжу я.
Дорог мне вожделенный покой.
«Красота! красота!» – всё твержу я.

А на землю лишь спустится ночь,
Мы с рабыней совсем обомлеем…
Всех рабов высылаю я прочь
И опять натираюсь елеем.

Романс

На мягкой кровати
Лежу я один.
В соседней палате
Кричит армянин.

Кричит он и стонет,
Красотку обняв,
И голову клонит,
Вдруг слышно: пиф-паф!..

Упала девчина
И тонет в крови…
Донской казачина
Клянется в любви…

А в небе лазурном
Трепещет луна;
И, с шнуром мишурным,
Лишь шапка видна.

В соседней палате
Замолк армянин.
На узкой кровати
Лежу я один.

Древний пластический грек

Люблю тебя, дева, когда золотистый
И солнцем облитый ты держишь лимон,
И юноши зрю подбородок пушистый
Меж листьев аканфа и белых колонн.

Красивой хламиды тяжелые складки
Упали одна за другой…
Так в улье шумящем, вкруг раненой матки,
Снует озабоченный рой.

Помещик и садовник
Басня

Помещику однажды в воскресенье
Поднес презент его сосед.
То было некое растенье,
Какого, кажется, в Европе даже нет.
Помещик посадил его в оранжерею;
Но как он сам не занимался ею
(Он делом занят был другим:
Вязал набрюшники родным),
То раз садовника к себе он призывает
И говорит ему: «Ефим!
Блюди особенно ты за растеньем сим;
Пусть хорошенько прозябает».
Зима настала между тем.
Помещик о своем растеньи вспоминает
И так Ефима вопрошает:
«Что? хорошо ль растенье прозябает? »
«Изрядно, – тот в ответ, – прозябло
уж совсем!»

Пусть всяк садовника такого нанимает,
Который понимает,
Что значит слово «прозябает».

Безвыходное положение

Г. Аполлону Григорьеву, по поводу статей его в «Москвитянине» 1850-х годов[8]

Толпой огромною стеснилися в мой ум
Разнообразные удачные сюжеты,
С завязкой сложною, с анализом души
И с патетичною, загадочной развязкой.
Я думал в «мировой поэме» их развить,
В большом, посредственном иль в маленьком
масштабе,
И уж составил план. И, к миросозерцанью
Высокому свой ум стараясь приучить,
Без задней мысли, я к простому пониманью
Обыденных основ стремился всей душой.

Но верный новому в словесности ученью,
Другим последуя, я навсегда отверг:
И личности протест, и разочарованье,
Теперь дешевое, и модный наш дендизм,
И без основ борьбу, страданья без исхода,
И антипатии болезненной причуды;
А чтоб не впасть в абсурд, изгнал экстравагантность…

Очистив главную творения идею
От ей несвойственных и пошлых положений,
Уж разменявшихся на мелочь в наше время,
Я отстранил и фальшь, и даже форсировку,
И долго изучал без устали, с упорством,
Свое, в изгибах разных, внутреннее «Я».
Затем, в канву избравши фабулу простую,
Я взгляд установил, чтоб мертвой копировкой
Явлений жизненных действительности грустной
Наносный не внести в поэму элемент.
И технике пустой не слишком предаваясь,
Я тщился разъяснить творения процесс
И «слово новое» сказать в своем созданьи!..

С задатком опытной практичности житейской,
С запасом творческих и правильных начал,
С избытком сил души и выстраданных чувств,
На данные свои взирая объективно,
Задумал типы я и идеал создал;
Изгнал всё частное и индивидуальность;
И очертил свой путь, и лица обобщил;
И прямо, кажется, к предмету я отнесся;
И, поэтичнее его развить хотев,
Характеры свои зараней обусловил; —
Но разложенья вдруг нечаянный момент
Настиг мой славный план, и я вотще стараюсь
Хоть точку в сей беде исходную найти!

В альбом красивой чужестранке
Написано в Москве

Вокруг тебя очарованье.
Ты бесподобна. Ты мила.
Ты силой чудной обаянья
К себе поэта привлекла.
Но он любить тебя не может:
Ты родилась в чужом краю,
И он охулки не положит,
Любя тебя, на честь свою.

Стан и голос
Басня

Хороший стан, чем голос звучный,

Иметь приятней во сто крат.

Вам это пояснить я басней рад.

Какой-то становой, собой довольно тучный,

Надевши ваточный халат,

Присел к открытому окошку

И молча начал гладить кошку.

Вдруг голос горлицы внезапно услыхал…

«Ах, если б голосом твоим я обладал, —

Так молвил пристав, – я б у тещи

Приятно пел в тенистой роще

И сродников своих пленял и услаждал!»

А горлица на то головкой покачала

И становому так, воркуя, отвечала:

«А я твоей завидую судьбе:

Мне голос дан, а стан тебе».

Осада Памбы
Романсеро, с испанского

Девять лет дон Педро Гомец,
По прозванью Лев Кастильи,
Осаждает замок Памбу,
Молоком одним питаясь.
И всё войско дона Педра,
Девять тысяч кастильянцев,
Все, по данному обету,
Не касаются мясного,
Ниже хлеба не снедают,
Пьют одно лишь молоко.
Всякий день они слабеют,
Силы тратя по!пустому.
Всякий день дон Педро Гомец
О своем бессильи плачет,
Закрываясь епанчею.
Настает уж год десятый.
Злые мавры торжествуют;

А от войска дона Педра
Налицо едва осталось
Девятнадцать человек.
Их собрал дон Педро Гомец
И сказал им: «Девятнадцать!
Разовьем свои знамена,
В трубы громкие взыграем
И, ударивши в литавры,
Прочь от Памбы мы отступим,
Без стыда и без боязни.
Хоть мы крепости не взяли,
Но поклясться можем смело
Перед совестью и честью:
Не нарушили ни разу
Нами данного обета, —
Целых девять лет не ели,
Ничего не ели ровно,
Кроме только молока!»
Ободренные сей речью,
Девятнадцать кастильянцев,
Все, качаяся на седлах,
В голос слабо закричали:
«Sanсtо Jago Соmpostellо!
Честь и слава дону Педру,
Честь и слава Льву Кастильи!»
А каплан его Диего
Так сказал себе сквозь зубы:
«Если б я был полководцем,
Я б обет дал есть лишь мясо,
Запивая сантуринским».
И, услышав то, дон Педро
Произнес со громким смехом:
«Подарить ему барана:
Он изрядно подшутил».

Эпиграмма
№ II

Раз архитектор с птичницей спознался.
И что ж? – в их детище смешались две натуры:
Сын архитектора, он строить покушался;
Потомок птичницы, он строил только – куры.

Доблестные студиозусы
Как будто из Гейне

Фриц Вагнер – студьозус из Иены
Из Бонна – Иеронимус Кох
Вошли в кабинет мой с азартом;
Вошли, не очистив сапог.

«Здорово, наш старый товарищ!
Реши поскорее наш спор:
Кто доблестней: Кох или Вагнер? »
Спросили с бряцанием шпор.

«Друзья! вас и в Иене и в Бонне
Давно уже я оценил:
Кох логике славно учился,
А Вагнер искусно чертил ».

Ответом моим недовольны:
«Решай поскорее наш спор!» —
Они повторили с азартом
И с тем же бряцанием шпор.

Я комнату взглядом окинул
И, будто узором прельщен:
«Мне нравятся очень… обои!» —
Сказал им и выбежал вон.

Понять моего каламбура
Из них ни единый не мог,
И долго стояли в раздумьи
Студьозусы Вагнер и Кох.

Шея

Моему сослуживцу г-ну Бенедиктову

Шея девы – наслажденье;
Шея – снег, змея, нарцисс;
Шея – ввысь порой стремленье;
Шея – склон порою вниз.
Шея – лебедь, шея – пава,
Шея – нежный стебелек;
Шея – радость, гордость, слава;
Шея – мрамора кусок!..
Кто тебя, драгая шея,
Мощной дланью обоймет?
Кто тебя, дыханьем грея,
Поцелуем пропечет?
Кто тебя, крутая выя,
До косы от самых плеч
В дни июля огневые
Будет с зоркостью беречь:
Чтоб от солнца, в зной палящий,
Не покрыл тебя загар;
Чтоб поверхностью блестящей
Не пленился злой комар;
Чтоб черна от черной пыли
Ты не сделалась сама;
Чтоб тебя не иссушили
Грусть, и ветры, и зима?!

Помещик и трава
Басня

На родину со службы воротясь,
Помещик молодой, любя во всем успехи,
Собрал своих крестьян: «Друзья, меж нами связь —
Залог утехи;
Пойдемте же мои осматривать поля!»
И, преданность крестьян сей речью воспаля,
Пошел он с ними купно.
«Что ж здесь мое? » – «Да всё, – ответил голова, —
Вот Тимофеева трава…»
«Мошенник! – тот вскричал, – ты поступил
преступно!
Корысть мне недоступна;
Чужого не ищу; люблю свои права!
Мою траву отдать, конечно, пожалею:
Но эту возвратить немедля Тимофею!»

Оказия сия, по мне, уж не нова.
Антонов есть огонь, но нет того закону,
Чтобы всегда огонь принадлежал Антону.

На взморье

На взморье, у самой заставы,
Я видел большой огород.
Растет там высокая спаржа;
Капуста там скромно растет.

Там утром всегда огородник
Лениво проходит меж гряд;
На нем неопрятный передник;
Угрюм его пасмурный взгляд.

Польет он из лейки капусту;
Он спаржу небрежно польет;
Нарежет зеленого луку
И после глубоко вздохнет.

Намедни к нему подъезжает
Чиновник на тройке лихой.
Он в теплых, высоких галошах;
На шее лорнет золотой.

«Где дочка твоя? » – вопрошает
Чиновник, прищурясь в лорнет.
Но, дико взглянув, огородник
Махнул лишь рукою в ответ.

И тройка назад поскакала,
Сметая с капусты росу…
Стоит огородник угрюмо
И пальцем копает в носу.

Катерина

Quousque tandem, Catilina,
abutere patientia nostra?[9]

Цицерон

«При звезде, большого чина,
Я отнюдь еще не стар…
Катерина! Катерина!»
«Вот несу вам самовар».
«Настоящая картина!..»
«На стене, что ль? это где?»
«Ты картина, Катерина!»
«Да, в препорцию везде».
«Ты девица; я мужчина…»
«Ну, так что же впереди?»
«Точно уголь, Катерина,
Что!то жжет меня в груди!»
«Чай горяч, вот и причина».
«А зачем так горек чай?
Объясни мне, Катерина».
«Мало сахару, я чай?»
«Словно нет о нем помина!»
«А хороший рафинад».
«Горько, горько, Катерина,
Жить тому, кто не женат!»
«Как монахи всё едино:
Холостой ли, иль вдовец!»
«Из терпенья, Катерина,
Ты выводишь наконец!!»

Немецкая баллада

Барон фон Гринвальдус,
Известный в Германьи,
В забралах и в латах,
На камне пред замком,
Пред замком Амальи,
Сидит принахмурясь;
Сидит и молчит.

Отвергла Амалья
Баронову руку!..
Барон фон Гринвальдус
От замковых окон
Очей не отводит
И с места не сходит;
Не пьет и не ест.

Года за годами…
Бароны воюют,
Бароны пируют;
Барон фон Гринвальдус,
Сей доблестный рыцарь,
Всё в той же позицьи
На камне сидит.

Чиновник и курица
Басня

Чиновник толстенький, не очень молодой,
По улице, с бумагами под мышкой,
Потея и пыхтя и мучимый одышкой,
Бежал рысцой.
На встречных он глядел заботливо и странно,
Хотя не видел никого;
И колыхалася на шее у него,
Как маятник, с короной Анна.
На службу он спешил, твердя себе: «Беги,
Скорей беги! ты знаешь,
Что экзекутор наш с той и другой ноги
Твои в чулан упрячет сапоги,
Коль ты хотя немножко опоздаешь!»
Он всё бежал. Но вот
Вдруг слышит голос из ворот:
«Чиновник! окажи мне дружбу:
Скажи, куда несешься ты?» – «На службу!»
«Зачем не следуешь примеру моему
Сидеть в спокойствии? признайся напоследок!»
Чиновник, курицу узревши, эдак
Сидящую в лукошке, как в дому,
Ей отвечал: «Тебя увидя,
Завидовать тебе не стану я никак:
Несусь я, точно так!
Но двигаюсь вперед; а ты несешься сидя!»

Разумный человек коль баснь сию прочтет,
То, верно, и мораль из оной извлечет.

Философ в бане
С древнего греческого

Полно меня, Левконоя, упругою гладить ладонью;
Полно по чреслам моим, вдоль поясницы скользить.
Ты позови Дискомета, ременно-обутого тавра:
В сладкой работе твоей быстро он сменит тебя.
Опытен тавр и силен; ему нипочем притиранья!
На спину вскочит как раз; в выю упрется пятой.
Ты же меж тем щекоти мне слегка безволосое темя;
Взрытый наукою лоб розами тихо укрась.

Новогреческая песнь

Спит залив. Эллада дремлет.
Под портик уходит мать
Сок гранаты выжимать…
Зоя! нам никто не внемлет!
Зоя, дай себя обнять!

Зоя, утренней порою
Я уйду отсюда прочь;
Ты смягчись, покуда ночь!
Зоя, утренней порою
Я уйду отсюда прочь…

Пусть же вихрем сабля свищет!
Мне Костаки не судья!
Прав Костаки, прав и я!
Пусть же вихрем сабля свищет;
Мне Костаки не судья!

В поле брани Разорваки
Пал за вольность как герой.
Бог с ним! рок его такой.
Но зачем же жив Костаки,
Когда в поле Разорваки
Пал за вольность как герой?!

Видел я вчера в заливе
Восемнадцать кораблей;
Все без мачт и без рулей…
Но султана я счастливей;
Лей вина мне, Зоя, лей!

Лей, пока Эллада дремлет,
Пока тщетно тщится мать
Сок гранаты выжимать…
Зоя, нам никто не внемлет!
Зоя, дай себя обнять!

В альбом N.N.

Желанья вашего всегда покорный раб,
Из книги дней моих я вырву полстраницы
И в ваш альбом вклею… Вы знаете, я слаб
Пред волей женщины, тем более девицы.
Вклею!.. Но вижу я, уж вас объемлет страх!
Змеей тоски моей пришлось мне поделиться;
Не целая змея теперь во мне, но – ах! —
Зато по ползмеи в обоих шевелится.

Осень
С персидского, из ибн-Фета

Осень. Скучно. Ветер воет.
Мелкий дождь по окнам льет.
Ум тоскует; сердце ноет;
И душа чего-то ждет.

И в бездейственном покое
Нечем скуку мне отвесть…
Я не знаю: что такое?
Хоть бы книжку мне прочесть!

Звезда и брюхо
Басня

На небе, вечерком, светилася звезда.
Был постный день тогда:
Быть может, пятница, быть может, середа.
В то время по саду гуляло чье-то брюхо
И рассуждало так с собой,
Бурча и жалобно и глухо:
«Какой
Хозяин мой
Противный и несносный!
Затем, что день сегодня постный,
Не станет есть, мошенник, до звезды;
Не только есть, – куды! —
Не выпьет и ковша воды!..
Нет, право, с ним наш брат не сладит:
Знай бродит по ́саду, ханжа,
На мне ладони положа;
Совсем не кормит, только гладит».

Меж тем ночная тень мрачней кругом легла.
Звезда, прищурившись, глядит на край окольный;
То спрячется за колокольней,
То выглянет из-за угла,
То вспыхнет ярче, то сожмется,
Над животом исподтишка смеется…
Вдруг брюху ту звезду случилось увидать.
Ан хвать!
Она уж кубарем несется
С небес долой,
Вниз головой,
И падает, не удержав полета,
Куда ж? – в болото!
Как брюху быть? кричит: «ахти» да «ах»!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Письмо это было напечатано в журнале «Современник» 1854 г.

Вернуться

2

Под этими заглавиями были помещены в «Современнике» чужие, т. е. не мои, хотя также очень хорошие произведения на страницах «Ералаши». Смешивать эти произведения с моими могут только люди, не имеющие никакого вкуса и ничего не понимающие! Примечание К. Пруткова.

Вернуться

3

Вариант: «На коем фрак». Примечание К. Пруткова.

Вернуться

4

Здесь, конечно, разумеется нос парохода, а не поэта; читатель сам мог бы догадаться об этом. Примечание К. Пруткова.

Вернуться

5

Считаем нужным объяснить для русских провинциалов и для иностранцев, что здесь разумеется так называемый «Летний сад» в С.-Петербурге. Примечание К. Пруткова.

Вернуться

6

Эта басня, как и всё, впервые печатаемое в «Поли. собр. сочинений К. Пруткова», найдена в оставшихся после его смерти сафьянных портфелях, за нумерами и с печатною золоченою надписью: «Сборник неоконченного (d’inacheve)№».

Вернуться

7

В 1-м издании (см. журнал «Современник» 1853 г.) эта басня была озаглавлена: «Урок внучатам», – в ознаменование действительного происшествия в семье Козьмы Пруткова.

Вернуться

8

В этом стихотворном письме К. Прутков отдает добросовестный отчет в безуспешности приложения теории литературного творчества, настойчиво проповеданной г. Аполлоном Григорьевым в «Москвитянине».

Вернуться

9

Доколе же, Катилина, ты будешь испытывать наше терпение? (лат.) – Из знаменитой речи Цицерона (106— 43 гг. до н. э.), выдающегося оратора и политического деятеля Древнего Рима, направленной против его политического противника Катилины (108—62 гг. до н. э.). – Ред.

Вернуться