Анна Каонаси
Одержимые

Глава 1. Банка с надписью «Свобода»

Меня зовут Алиса, мне двадцать один год, и у меня есть банка из-под огурцов. На вид обычная, трёхлитровая, с жестяной крышкой, которая противно скрипит, когда её откручиваешь. На боку банки маркером выведено одно слово: «Свобода».

Внутри лежат деньги. Мятые сотни, аккуратные пятисотки и одна пятитысячная. Её мне подарила бабушка на день рождения и шепнула: «Только родителям не говори». Бабушка у меня мудрая женщина. Она прожила с моим дедом сорок лет и знает о строгости всё.

Банка стоит в шкафу, за зимними свитерами. Свитера я не ношу с девятого класса, но мама думает, что ношу. Мама вообще много чего обо мне думает, и почти всё это неправда.

Но давайте по порядку.

Я живу в Москве, в спальном районе, где все дома похожи друг на друга, как солдаты на построении. Это очень подходит моему папе. Папа у меня полковник в отставке. Из армии он ушёл, а вот армия из него, кажется, не уйдёт никогда. Подъём у нас в семь ноль-ноль, даже в субботу. Завтрак в семь тридцать. Комендантский час в двадцать два ноль-ноль, и это не шутка. Если в двадцать два ноль я ещё не дома, папа стоит в прихожей со скрещёнными на груди руками и смотрит на часы. Он смотрит на них так выразительно, что часы, по-моему, сами начинают чувствовать себя виноватыми.

Мама — преподаватель математики. Она любит порядок, таблицы и слово «перспективы». В нашей семье его произносят так часто, что в детстве я думала, будто это имя дальней родственницы.

«Подумай о перспективах». «Танцы — это не перспективы». «С такими перспективами ты останешься ни с чем». и прочее «бла-бла-бла».

Поэтому я учусь на экономическом. Третий курс, финансы и кредит. Звучит солидно, правда? Успокойтесь, я тут не по своей воле.

Мама рассказывает подругам об этом с такой гордостью, будто я уже возглавляю Центробанк. А я сижу на парах по экономике, смотрю в окно и мысленно ставлю связку из восьми счетов.

Потому что на самом деле я танцую. Да-да, именно.

Сколько себя помню, я танцевала всегда. В три года под заставку «Спокойной ночи, малыши». В семь в кружке при Доме культуры, куда меня отдали «для осанки». В четырнадцать меня оттуда забрали, потому что «пора заняться учёбой». Тогда я начала танцевать в своей комнате, ночью, без музыки, считая ритм про себя, чтобы никого не разбудить. Попробуйте как-нибудь сделать пируэт в комнате девять квадратных метров, где стоят шкаф, стол и кровать. Это развивает точность. И смирение. Мизинцы на ногах у меня закалены, как у спецназовца. Папа, если бы присмотрелся, был бы от меня в восторге и отправил бы в морской флот.

Сейчас я танцую в студии на Курской: современная хореография и немного джаз-фанка. Родители считают, что по вторникам и четвергам у меня дополнительные занятия по английскому. Мой английский от этого, кстати, не пострадал. Наш хореограф Влад ругается исключительно на английском, так что я свободно знаю все слова, которых нет в учебниках.

А по субботам я веду танцы у малышей в детском центре. Им по пять-шесть лет, они путают право и лево, зато обнимаются после каждого занятия. Платят там немного, но всё до копейки уходит в банку «Свобода».

План у меня простой и, как сказала бы мама, перспективный. Накопить на первые три месяца аренды, залог и комиссию. Снять маленькую квартиру, пусть даже студию где-нибудь на окраине, с кухней размером с почтовую марку. Поставить там зеркало во всю стену. Включить музыку на полную громкость в одиннадцать вечера просто потому, что можно. Прийти домой в двадцать два ноль одна. Или в двадцать три. Или вообще не прийти, а остаться ночевать у подруги, и никто не будет звонить ей с допросом в духе гестапо.

По моим подсчётам (экономический всё-таки пригодился), до свободы мне оставалось четыре месяца и семнадцать дней.

***

Теперь о Мэри.

Вообще-то она Маша. Мария Сергеевна Белоусова, если полностью. Но с восьмого класса, когда она посмотрела «Дневники вампира» и решила, что Маша звучит «как бабушка в платочке», все зовут её Мэри. Даже учителя. Даже её собственная мама, хотя та делает это с таким лицом, будто ест лимон.

Мы дружим с первого класса. Тогда Мэри подошла ко мне на линейке и сказала: «У тебя бантик некрасивый. Давай поменяемся». Мы поменялись. Её бантик был действительно красивее. С тех пор так и повелось: Мэри берёт, я отдаю, и мы обе почему-то этим довольны.

Мэри — красавица. Не та, про которых говорят «симпатичная», а настоящая: с такими нормально оглядываются на улице и врезаются в столбы. Светлые волосы до пояса, огромные голубые глаза, губки бантиком. Хохочет она так, что рядом начинают хохотать даже те, кто не понял шутки. Мужчины её обожают. Причём все: однокурсники, преподаватели, бариста, таксисты, охранники в торговых центрах. Однажды при мне ей уступил место в метро дедушка с палочкой. Сам. И ещё извинился. Ха-ха! Мне никто никогда не уступает место. Вот такая я - невзрачная подружка крутой девчонки.

При этом Мэри — ребёнок. Огромный, очаровательный ребёнок в теле Барби. Однажды она позвонила мне в два часа ночи и рыдала так, что я уже мысленно вызывала полицию. Оказалось, сломался ноготь. «Алис, ты не понимаешь, это был мой любимый!» Она путает Австрию с Австралией, а свой лимит на карте превышает с регулярностью, которой позавидовал бы папа. Любую проблему она решает одним способом: делает круглые глаза и говорит «ну пожа-а-алуйста». И, что самое обидное, это работает.

Я её люблю. Правда. Она смешная, лёгкая и умеет радоваться, как никто другой. Когда мне плохо, она приносит пирожные и устраивает «девичник спасения». Правда, через десять минут он почему-то превращается в обсуждение её нового парня, но сам порыв засчитывается.

Есть только одна проблема. Мэри не выносит, когда что-то красивое достаётся не ей. Бантики, платья, внимание. Особенно внимание.

Но тогда я об этом не особо задумывалась.

Всё началось в пятницу, в середине октября.

Москва в тот день была по-осеннему нарядная: жёлтые клёны, мокрый асфальт, в лужах отражаются фонари. Я как раз выходила с пары, когда зазвонил телефон.

— Алиса-а-а! — пропела Мэри так громко, что на меня обернулся проходящий мимо декан. — Ты где? Ты свободна? Скажи, что свободна!

— Я на учёбе. А что?

— Сегодня вечером идём на бокс!

Я остановилась посреди коридора.

— Куда?

— На бокс! Ну, там дерутся, перчатки, ринг, всё такое. Тёма выступает! Это мой дружок один. У них турнир, любительский, но очень крутой. Он меня позвал, а я одна не пойду, там же одни мужики потные, я умру. Ну пожа-а-алуйста!

Тёма был новым увлечением Мэри. Познакомились они давно. По меркам Мэри это уже серьёзные отношения, практически помолвка, только вот парадокс: Мэри называла Тему «моим песиком», и я догадываюсь, что Тема и был песиком Мэри. Это не имеет ничего общего с любовью. Это я точно знаю.

— Мэри, у меня в десять комендантский час, ты же знаешь.

— Турнир в шесть! Ты сто раз успеешь. Скажешь, что у тебя английский. Ну Алисочка, ну солнышко, ну я тебе потом куплю тот блеск, который ты хотела!

Я вздохнула. Блеск тут был ни при чём. Просто я никогда не умела ей отказывать. Наверное, ещё с тех пор, как мы поменялись бантиками.

Но Мэри умеет уломать. Блеск для губ не просто какой-то дешевый, а от одной дорогой фирмы. Стоит он как приличное платье.

— Ладно. Но в девять я уезжаю, - согласилась я.

— Ура-а-а! Ты лучшая! Надень что-нибудь красивое!

— Это же бокс, - поморщилась я.

— Тем более!

Боксёрский клуб прятался в старом промышленном здании недалеко от Бауманской: кирпичные стены, металлическая лестница, на двери вывеска с перчаткой. Внутри пахло резиной, потом и чем-то ещё, чему я не могла подобрать названия. Наверное, так пахнет адреналин.

Зал был набит битком. Посередине стоял ринг, настоящий, с канатами и синими углами. Вокруг теснились ряды пластиковых стульев. Народ кричал, свистел и переговаривался, а из колонок гремела музыка с таким басом, что у меня внутри вибрировали рёбра.

Мэри, конечно, нарядилась так, будто собиралась на красную дорожку в Каннах: белое облегающее платье, высоченные каблуки, укладка. Когда мы шли к своим местам, головы поворачивались за ней одна за другой, как подсолнухи за солнцем. Я в джинсах, чёрной водолазке и с хвостом шла следом и чувствовала себя её личным ассистентом.

— Вон Тёма! — Мэри замахала руками.

Тёма оказался весьма симпатичным парнем с добродушным лицом. Он помахал нам из угла, где разминались спортсмены, и расплылся в улыбке до ушей. Мэри послала ему воздушный поцелуй. Тёма покраснел так, что было видно издалека.

— Кстати, Тема музыкант, - пропела Мэри. - Знаешь, как он потрясно играет на виолончели?

— Откуда мне знать? - фыркнула я.

Мы сели. Первые бои я смотрела вполглаза. Если честно, бокс никогда меня не интересовал: два человека бьют друг друга по лицу, что тут может быть интересного? Мэри тем временем фотографировала себя на фоне ринга с разных ракурсов и каждые две минуты спрашивала: «А как я тут? А вот тут? Давай ещё раз, у меня глаз моргнул».

Тёма свой бой проиграл, но держался мужественно. Мэри громко кричала «Тёмочка, ты всё равно лучший!», и полкоманды соперника подмигивало ей с другого конца зала.

А потом объявили следующую пару.

— В синем углу — Даниэль Силас!

Зал взорвался. Девушки в соседнем ряду завизжали так, что я чуть не оглохла на левое ухо. Я подняла глаза от телефона, где переписывалась с мамой («Как английский? — Отлично, мам, изучаем Present Perfect»), и…

И забыла, что такое Present Perfect.

Он шёл к рингу спокойно, без всякой показухи. Не прыгал, не размахивал руками, как предыдущие бойцы. Высокий, широкоплечий. Тёмные, почти чёрные волосы чуть влажные, будто он только что умылся. Тело как у античной статуи, только живое: каждая мышца перекатывалась под кожей, когда он поднимал руки. Но поразило меня не это.

Меня поразило, как он двигался.

Я танцую с семи лет. Я видела сотни танцоров: хороших, плохих, гениальных. И я сразу узнаю человека, который чувствует своё тело, у которого движение начинается откуда-то изнутри, из центра. Этот парень двигался как танцор. Легко, точно и абсолютно бесшумно, словно пол под ним был мягким.

Он поднырнул под канаты, выпрямился и оглядел зал. Всего на секунду его взгляд скользнул по нашему ряду. И остановился на мне.

Я не знаю, как это объяснить. Наверное, так бывает в кино, когда звук вдруг пропадает и остаётся только стук сердца. Тёмные глаза, очень серьёзные, смотрели прямо на меня. А потом уголок его губ чуть дрогнул, будто он увидел что-то забавное.

Я отвела взгляд первой. Конечно. Я всегда отвожу первой.

— О-бал-деть, — выдохнула Мэри мне в ухо. — Это кто вообще?

— Даниэль Силас, — ответила я. — Ты что, не слышала?

— Слышала. Я имею в виду… КТО ЭТО ВООБЩЕ?

Прозвучал гонг.

И следующие три раунда я не дышала. Это был танец. Честное слово, это был самый настоящий танец. Шаг, уход, нырок, разворот. Его соперник был ниже и тяжелее, он бросался вперёд, как бульдозер. А Даниэль словно чувствовал каждый его удар за полсекунды до того, как тот начинался. Он работал в ритме. Я поймала себя на том, что считаю: раз-два-три, раз-два-три. Он двигался на три четверти, как в вальсе. Ей-богу, как в вальсе.

— Почему ты считаешь вслух? — подозрительно спросила Мэри.

— Я не считаю.

— Считаешь. «Раз-два-три». Ты что, ставки делаешь?

В третьем раунде Даниэль закончил бой: короткая серия, раз, два, и соперник осел на канаты. Рефери замахал руками. Зал взревел. А я сидела, вцепившись в край пластикового стула, и не понимала, почему у меня так дрожат колени.

После турнира Тёма пригласил нас «на минутку» в раздевалочную зону, где спортсмены собирались со своими друзьями и девушками. Мэри, разумеется, согласилась быстрее, чем он успел договорить. Я посмотрела на часы: двадцать минут девятого. Время ещё было.

Мы протиснулись в коридор, увешанный старыми афишами. Тёма обнимал Мэри за талию и рассказывал, как его «почти нокаутировали, но он всё равно молодец». А потом в конце коридора открылась дверь, и вышел ОН.

Уже в чёрной футболке и спортивных штанах, с сумкой через плечо. Волосы мокрые после душа, на скуле краснеет свежая ссадина.

— Дэн! — заорал Тёма. — Красава! Иди сюда, познакомлю!

Даниэль подошёл. Вблизи он оказался ещё выше. Мне пришлось чуть запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо, а это при моих ста шестидесяти восьми бывает нечасто.

— Это Мэри, моя девушка, — гордо сказал Тёма. — А это её подруга…

— Алиса, — сказала я.

— Алиса, — повторил Даниэль. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый. Моё имя он произнёс медленно, словно пробовал его на вкус. — Ты считала.

— Что?

— Во время боя. Я видел. Ты шевелила губами. Раз-два-три.

Я почувствовала, как краснеют уши. Предательски, ярко, горячо.

— Ты видел? Ты же… дрался.

— Я всегда смотрю в зал перед вторым раундом. Привычка. — Он чуть наклонил голову. — Так что ты считала?

Наверное, стоило соврать. Сказать, что считала удары или минуты до конца. Но эти тёмные глаза смотрели на меня с таким искренним любопытством, что я сказала правду:

— Ты двигаешься на три четверти. Как в вальсе. Раз-два-три, шаг-уход-удар. У тебя очень музыкальная работа ног.

Повисла пауза. Тёма открыл рот. Мэри закатила глаза. А Даниэль…

Даниэль засмеялся. Не громко, а тихо и тепло, и от его смеха что-то внутри меня перевернулось, как блинчик на сковородке.

— Мой тренер десять лет пытается это объяснить, — сказал он. — Говорит: «Даня, у тебя ритм, держи ритм». А ты за три раунда разложила по полочкам. Ты танцуешь?

— Танцую.

— Что?

— Современную хореографию. И немного джаз-фанк.

— Знаешь, что мне говорит тренер? — Он чуть понизил голос, будто делился секретом. — Хороший боксёр — это танцор, которому разрешили бить.

— А хороший танцор — это боксёр, которому запретили, — ответила я раньше, чем успела подумать.

Он снова улыбнулся. Теперь уже по-настоящему, широко, так, что у глаз появились морщинки. И я поняла, что пропала. Окончательно и бесповоротно, как говорит папа про футбольную сборную.

— Даниэль, — протянул голос справа.

Я и не заметила, как Мэри оказалась между нами. Вот только что она висела на Тёме, а теперь уже стояла рядом с Даниэлем и смотрела на него снизу вверх огромными голубыми глазами. Как она это делает, я не знаю. Наверное, это какая-то магия, которую выдают при рождении вместе с длинными ресницами.

— Ты так круто дрался, — промурлыкала она. — Я вообще не знала, что бокс — это так… красиво. А тебе не больно? Ой, у тебя тут ссадина!

И она коснулась пальчиком его скулы.

Я замерла. Тёма за её спиной тоже замер, только у него при этом медленно вытягивалось лицо.

Даниэль мягко отстранился.

— Нормально. Бывает.

— Нет, правда, надо обработать! — не унималась Мэри. — У меня есть пластырь. С единорожками.

У неё действительно всегда с собой пластырь с единорожками. Это единственная практичная вещь в её сумочке, если не считать трёх помад и зеркальца.

— Спасибо, не надо, — сказал Даниэль. Вежливо, но как-то коротко. И снова посмотрел на меня поверх её головы.

Но Мэри было не остановить. Если она чего-то хочет, она прёт как ледокол «Ленин», только в белом платье и на каблуках.

— Слушай, а ты можешь меня научить драться? Ну, чуть-чуть? Для самообороны! Москва же опасный город, а я такая беззащитная. Вот как надо бить, так? — Она сжала кулачок и махнула им в воздухе с грацией котёнка, отгоняющего муху.

— Мэри, — тихо сказал Тёма. — Я же тебе предлагал показать.

— Ой, Тёмочка, ну ты же проиграл, — беззаботно отмахнулась она, даже не повернувшись к парню. — А Даниэль победил. Это совсем другое!

Тёма покраснел снова, но уже совсем по-другому. Мне стало его ужасно жалко. И немного стыдно за подругу. А ещё внутри что-то противно кольнуло, тонко и неприятно, будто под ребро попала заноза.

Я знала этот взгляд Мэри. Так она смотрела в первом классе на мой бантик.

— Мне пора, — сказала я, посмотрев на часы. Восемь сорок семь. — У меня… английский.

— В девять вечера? — удивился Даниэль.

— Очень строгий преподаватель, — пробормотала я. — Полковник в отставке.

Он снова приподнял уголок губ, и мне показалось, что он понял гораздо больше, чем я сказала.

— Я на машине. Могу подвезти.

— Ой, правда? — тут же оживилась Мэри. — А нам как раз по пути! Мы же в соседних домах живём! Тёмочка, ты ведь не обидишься? Тебе же ещё с тренером говорить!

Тёма, судя по лицу, очень даже обиделся. Но промолчал. Хорошие люди почему-то всегда молчат.

Машина у Даниэля оказалась старенькая, но идеально чистая. Тёмно-синяя «Мазда», в салоне пахло мятой и немного кожей от боксёрских перчаток, которые лежали на заднем сиденье.

— Моя «бабушка», - засмеялся Даниэль, поглаживая руль. «Бабушка» взревела.

Я села назад, к перчаткам. Почему-то мне показалось, что так правильно. Мэри, разумеется, впорхнула на переднее сиденье, как будто его там поставили специально для неё.

***

Всю дорогу она говорила. О том, какой красивый был бой. Какие у Даниэля мышцы. Не хочет ли он как-нибудь сходить в новый ресторан на Патриарших, где подают «вот такие» устрицы. Знает ли он, что она, вообще-то, могла бы стать моделью, просто ей лень. И не кажется ли ему, что у них похожий знак зодиака?

— А ты кто по гороскопу? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Даниэль.

— Как можно не знать?! Когда у тебя день рождения?

— В марте.

— Рыбы или Овен! Я так и знала! Мы идеально совместимы, я Весы!

— Ладно, ладно, я - Рыбы, - снисходительно засмеялся он и бросил на меня взгляд через зеркало заднего вида.

Даниэль кивал, иногда что-то отвечал вежливыми короткими фразами и смотрел на дорогу. А я сидела сзади и смотрела в окно на огни Садового кольца, на жёлтые листья, которые ветер гнал по тротуарам. И почему-то думала о том, что его руки на руле лежат так же спокойно и уверенно, как на ринге.

Один раз, всего один, я подняла глаза и встретилась с ним взглядом в зеркале заднего вида. Он смотрел на меня. Не на дорогу, не на Мэри, которая как раз рассказывала про своего бывшего «ну такого дурака, представляешь». На меня.

Он не отвёл взгляд, и я тоже. Секунда, две, три. Раз-два-три. Вальс.

— Даня, осторожно, светофор! — взвизгнула Мэри.

Даниэль спокойно затормозил. До светофора было ещё метров двадцать.

— Я вижу, — сказал он, и мне показалось, что он едва сдерживает улыбку.

Он высадил нас у моего дома в двадцать один пятьдесят две. Мэри вышла первой и картинно поёжилась от холода, явно рассчитывая, что ей предложат куртку. Не предложили. Она нахмурилась, но тут же снова расцвела:

— Даниэль, дай свой номер! Ну, на всякий случай. Вдруг на меня нападут, и мне понадобится защитник!

Он продиктовал. Мэри записала его как «Даня», я видела через её плечо. Потом она помахала ему и, цокая каблуками, пошла к своему подъезду в соседнем доме, оборачиваясь через каждые три шага.

Я задержалась на секунду, просто чтобы сказать спасибо. Только спасибо, честное слово.

Даниэль опустил стекло.

— Алиса.

— М?

— Ты так и не сказала, где танцуешь.

— Это секрет.

— Почему?

Я посмотрела на окна нашей квартиры на седьмом этаже. На кухне горел свет. За шторой угадывался знакомый силуэт с чашкой чая. Нет, не чая. Скорее с часами.

— Потому что мой «преподаватель английского» не одобряет танцы. Совсем.

Даниэль проследил за моим взглядом, потом снова посмотрел на меня. Серьёзно, без улыбки.

— Знаешь, в боксе есть правило, — сказал он. — Если тебя загнали в угол, нужно не прятаться, а выходить в центр ринга.

— А если в центре ринга стоит полковник в отставке?

Он рассмеялся. Этот смех ещё долго звучал у меня в голове.

—Лдно, я понял. Строгий папа. Давай, беги к нему. Спокойной ночи, Алиса.

— Спокойной ночи, Даниэль. И... будь осторожен.

Машина мягко тронулась с места. Я стояла и смотрела, как красные огоньки фар растворяются в осенней темноте.

В квартиру я вошла в двадцать один пятьдесят восемь. Папа стоял в прихожей, скрестив руки. Посмотрел на часы, потом на меня, потом снова на часы.

— Две минуты, — сказал он.

— До десяти, — уточнила я. — У меня ещё две минуты, пап.

Он хмыкнул. Это значило «засчитано, но я слежу». Потом прищурился:

— Как английский?

— Отлично. Очень… интенсивно.

— Хм. От тебя как-то странно пахнет.

Я на секунду застыла. Мама за его спиной выглянула из кухни с тем самым выражением лица, с каким проверяет контрольные.

— В аудитории ремонт, — выпалила я. — Занимались в спортзале при институте. Временно. Ну ты знаешь, как там бывает.

Папа смотрел на меня очень долго. Где-то вдали лаяла собака. Тикали часы. Кажется, у меня вспотели даже ресницы.

— Хм, — снова сказал папа и ушёл в комнату.

Я выдохнула и закрылась у себя. Забралась на кровать прямо в одежде, обняла подушку и уставилась в потолок.

Что это вообще было?

Я же разумный человек. Я учусь на финансах и кредите. Я составила план, у меня есть банка «Свобода» и четыре месяца с семнадцатью днями до новой жизни. В этом плане не было пункта «влюбиться в боксёра с глазами, как горький шоколад». Это вообще нерационально. Это не перспективно.

Телефон завибрировал. Сообщение с незнакомого номера:

«Ты так и не сказала, какой танец танцуешь. Я жду ответа. Даниэль».

Я села на кровати. Сердце бухнуло где-то в районе горла. Откуда у него мой номер? Я ведь его не давала…

Следом пришло второе:

«Тёма дал. А ему Мэри. Не ругай его, я его победил на спарринге в прошлом месяце, он мне должен».

Я улыбнулась так широко, что заболели щёки. Пальцы сами потянулись к экрану. Я напечатала: «Контемп». Стёрла. Напечатала: «А ты угадай». Стёрла. Напечатала: «Приходи и посмотри»…

И тут телефон снова завибрировал. Мэри.

«Алиииис!!! Ты спишь???»

«Он такой краш, я не могу!!! »

«Я поняла, что Тёма — это вообще не моё. Он милый, но не то. А Даниэль — это ТО. Это судьба, я чувствую!!!»

«Ты же мне поможешь? Ты же лучшая подруга!!! »

«Ну пожааааалуйста»

Я смотрела на экран. На одной половине висело недописанное «Приходи и посмотри», на другой — сердечки Мэри. Где-то в шкафу, за зимними свитерами, тихо стояла банка с надписью «Свобода».

А мне вдруг вспомнился первый класс, линейка и бантик, который я когда-то отдала просто так, не раздумывая.

Я медленно положила телефон на подушку экраном вниз.

Кажется, этот бантик я отдавать не хочу.

Глава 2. Ключи от чужой двери

Потом Алиса долго убеждала себя, что ссора началась с мелочи. Но в глубине души она знала, что мелочей в их доме не бывало. Каждая служила кирпичиком в высокой и аккуратной стене, которую родители двадцать один год строили вокруг неё. Строили с любовью, конечно. Тюремщики тоже иногда любят свою работу.

В тот вечер мелочью стала фотография.

Мама стояла посреди кухни с телефоном в вытянутой руке, будто держала дохлую мышь. На экране светился снимок из соцсетей Мэри: прокуренный зал, разноцветные огни и Алиса. Она смеялась, запрокинув голову, а рядом стоял высокий темноволосый парень с разбитой бровью и улыбкой, от которой у любой нормальной матери начинает дёргаться глаз.

— Это кто? — спросила Ирина Сергеевна тем самым тихим голосом, после которого в доме обычно бьётся посуда.

— Знакомый, — ответила Алиса. Она очень надеялась, что голос звучит беззаботно, но он прозвучал как у человека, застигнутого над чужим сейфом.

— Знакомый, — повторила мама и посмотрела на отца.

Виктор Андреевич медленно отложил планшет. Он всё делал медленно: так ведут себя люди, привыкшие, что подчинённые ждут.

— Алиса, ты говорила, что в субботу будешь у Мэри готовиться к экзамену.

— Я и была у Мэри.

— А потом?

— А потом мы немного вышли.

— Немного, — мама развернула экран к отцу. — Посмотри, Витя, как немного. У него бровь рассечена. Он что, бандит?

— Он боксёр, — вырвалось у Алисы. Она тут же поняла, что лучше бы сказала «бандит». Бандит хотя бы мог оказаться бизнесменом.

Повисла тишина. Холодильник гудел так виновато, словно тоже был замешан.

Дальше всё покатилось с горы, как санки без тормозов. Отец сказал, что стажировку в его компании он выбивал для неё полгода и не позволит всё испортить из-за «танцулек и мордобоя». Мама сказала, что Мэри дурно на неё влияет и это было видно ещё с первого курса, «с этой её помадой». Алиса сказала, что помада тут вообще ни при чём. А потом сказала то, что зрело в ней годами, как гроза над дачным посёлком:

— Я не хочу вашу стажировку. И экономику вашу не хочу. Я хочу танцевать!

— Танцевать ты будешь на своей свадьбе, — отрезал отец. — С приличным человеком.

— А если я выберу неприличного?

Мама ахнула. Отец встал.

— Пока ты живёшь в моём доме, ты будешь жить по моим правилам, - прогремел его голос.

Он сказал это так, будто вбил последний гвоздь. И тогда Алиса совершенно спокойно, отчего страшнее стало даже ей самой, ответила:

— Значит, я не буду жить в твоём доме.

Собиралась она за двенадцать минут. Потом она с некоторой гордостью вспоминала этот рекорд и с недоумением разглядывала содержимое сумки. Туда попали: две пары джинсов, три футболки, балетки, кроссовки для зала, зарядка, зубная щётка, один носок без пары и плюшевый бегемот Феликс, с которым она не расставалась с шести лет. Тёплой кофты не оказалось. Нижнего белья нашлось ровно на два дня. Зато был бегемот.

Мама стояла в дверях комнаты и плакала беззвучно, как умеют только очень гордые женщины.

— Алиса, не делай глупостей.

— Я двадцать один год не делала глупостей, мам. Надо же когда-то начинать.

Отец из кабинета не вышел. Только когда за ней уже закрывалась входная дверь, из глубины квартиры донеслось:

— Через три дня вернёшься!

В лифте Алису затрясло. Сначала руки, потом колени, потом всё остальное. Она прижала к груди сумку с торчащим из неё бегемотом и набрала номер.

— Мэри… Можно я у тебя поживу? Немножко.

На том конце помолчали ровно секунду.

— Ты ещё спрашиваешь? Бери такси, я ставлю чайник. Нет, открываю вино. Нет. Ставлю чайник и открываю вино. Езжай, солнце.

Мэри жила на Чистых прудах, в старом доме с высокими потолками и лепниной. Квартиру ей подарил отец, когда понял, что дочь легче поселить отдельно, чем перевоспитать. Квартира была похожа на хозяйку: красивая, шумная и в лёгком беспорядке, который сама Мэри называла «творческим».

В прихожей Алису встретили семь пар туфель на шпильках, велосипед, на котором никто никогда не ездил, и огромный кактус в горшке с надписью «Не трогай меня, я в депрессии».

— Он правда в депрессии, — серьёзно сказала Мэри, обнимая подругу так крепко, что бегемот Феликс жалобно пискнул. — Я его неделю не поливала. Или месяц. Неважно. Проходи. У нас тут Тёма.

— Кто?

— Тёма. Шкаф собирает. Не обращай внимания, он тихий.

На кухне действительно обнаружился Тёма. Он сидел на полу среди досок, шурупов и инструкции на четырнадцати языках и сосредоточенно прикручивал дверцу. Высокий, светловолосый, с серыми спокойными глазами и длинными пальцами музыканта, Тёма был красив той неяркой красотой, которую замечаешь не сразу. Зато потом удивляешься, как мог её не заметить.

— Привет, — сказал он Алисе и улыбнулся. Улыбка была тёплая, как свет в окне чужой квартиры. — Чай будешь? Я как раз заварил.

— Тём, сделай нам ещё бутерброды, — крикнула из комнаты Мэри. — И шкаф доделай, только не шуми. И открой окно, у меня кактус задыхается.

— Хорошо, — ответил Тёма, ни капли не обидевшись. Он встал, открыл окно, нарезал хлеб, сыр и помидоры, разложил всё на тарелке красиво, с веточкой укропа сверху, и снова сел к шкафу.

Алиса смотрела на него и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Она узнала этот взгляд. Каждый раз, когда Мэри проходила мимо, Тёма поднимал глаза, и в них появлялось такое, что хотелось отвернуться, чтобы не подглядывать. Так смотрят на поезд, который уже тронулся, а ты остался на перроне с цветами.

Позже, когда они с Мэри сидели на подоконнике с бокалами, а Алиса в третий раз пересказывала ссору и в третий раз плакала (уже меньше, от вина и злости), она не выдержала:

— Мэри, он же в тебя влюблён.

— Кто? Тёмка? — Мэри махнула рукой так небрежно, что чуть не пролила вино на кактус. — Конечно влюблён.

— И тебе что, совсем…

— Алис, он милый. Он как плед. Тёплый, мягкий, всегда под рукой. Но кто в здравом уме влюбляется в плед?

— Плед, между прочим, собирает тебе шкаф. В одиннадцать вечера.

— Ну и что? В меня все влюблены, — Мэри тряхнула кудрями и рассмеялась. — Это не повод выходить замуж за каждого, кто умеет держать отвёртку.

Из кухни донеслось негромкое «готово». Тёма заглянул в комнату уже в куртке:

— Шкаф собрал. Полку в ванной завтра прикручу, если хочешь.

— Ага, спасибо, Тём, пока! — Мэри даже не обернулась.

Он постоял секунду. Посмотрел на её затылок. Перевёл взгляд на Алису, и та вдруг поняла, что он прекрасно слышал про плед. Тёма едва заметно ей кивнул, словно говоря: «Всё нормально», — и тихо закрыл за собой дверь.

***

На лестнице пахло старым деревом и чьими-то пирогами. Тёма спустился вниз, вышле из подъезда и сел на лавку. Отсюда был виден двор и жёлтое окно квартиры Мэри. В окне мелькнула ее макушка, затем лицо, смеющееся лицо. Она смеется. Просто смех, в котором его не было. И никогда не будет. В груди разгорелась обида, Тема поморщился, стиснул зубы. Ничего, он все выдержит.

Он достал телефон. Открыл переписку, подписанную коротко: «Дэн».

С Даниэлем они дружили со школы. Жили в одном дворе, Тёма делал за него алгебру, а Даниэль отгонял от него старшеклассников, которые считали, что очкарикам со скрипичным футляром положено отдавать мелочь. Потом очки сменились линзами, скрипка гитарой, а дружба осталась. Тихая, как сам Тёма, и надёжная, как удар Даниэля. Потом Тема вслед за другом пошел на бокс и у него стало получаться. Он даже сам этому удивился. Но музыку он не забросил. Музыка была для него всем.

Неделю назад, после того вечера в клубе, Даниэль позвонил ему в два часа ночи и сказал очень странным голосом:

— Тём. Та девчонка, подруга твоей Мэри. Алиса. Узнай про неё что-нибудь, а? Только аккуратно.

— Она не моя, — машинально поправил тогда Тёма. Он имел в виду Мэри. Даниэль понял и промолчал. Он вообще умел вовремя промолчать, что для боксёра редкость.

Теперь Тёма набирал сообщение, стирал, набирал снова:

«Она у Мэри. С родителями разругалась вдрызг, приехала с сумкой и бегемотом. Не спрашивай про бегемота. Глаза заплаканные. Если ты серьёзно, сейчас самое время. Только про меня ни слова».

Ответ пришёл через минуту:

«Спасибо, брат. С меня причитается».

И через секунду ещё одно:

«Ты сам-то как?»

Тёма посмотрел на жёлтое окно. Мэри как раз подошла к стеклу, задёрнула штору, и окно стало просто светлым пятном.

«Нормально».

Он убрал телефон, поднял воротник и пошел в сентябрьскую ночь. Москва шумела вокруг, огромная и равнодушная, а он шёл через двор и думал, что полку в ванной надо прикрутить повыше, потому что Мэри вечно ударяется о неё головой.

Даниэль прочитал сообщение в раздевалке, сидя на лавке с наполовину размотанным бинтом на правой руке. Из зала доносились глухие удары: Палыч гонял молодых.

— Ты чего лыбишься, как кот на сметану? — спросил тренер, заглянув в дверь. — Выиграл в лотерею?

— Почти, Палыч.

— Ну смотри. Лотерея вещь коварная, — проворчал тот и ушёл.

Даниэль открыл диалог с Алисой. С соперником на ринге было проще: там ясно, куда бить и когда уходить в защиту. А тут перед ним лежал пустой экран, мигал курсор, и непонятно было, с какой стороны заходить.

На седьмой попытке в раздевалку зашёл Серёга из тяжёлого веса, посмотрел через плечо, хмыкнул и сказал:

— Брат, ты пишешь девушке или завещание? Просто позови её. Девушки любят, когда прямо.

Даниэль вздохнул и написал:

«Привет. Это тот, с бровью. Пойдём завтра гулять? Обещаю никого не бить, кроме груши. И то не при тебе».

Он нажал «отправить» и тут же захотел швырнуть телефон в стену. Тот с бровью? Серьёзно?

Ответ пришёл через четыре минуты. Всё это время Даниэль успел дважды пройтись по раздевалке, один раз выпить воды и один раз пообещать себе больше никогда не влюбляться.

«Привет, Тот-с-бровью. Как она, кстати? Зажила?»

«Почти. Покажу завтра, если согласишься».

«Это шантаж?»

«Это стратегия».

Пауза. Три точки появились, исчезли, снова появились.

«Хорошо. В семь. Я сейчас у подруги, адрес скину».

Даниэль медленно выдохнул и откинулся на холодную стену раздевалки. Сердце билось так, будто он отстоял двенадцать раундов. Только счастливо.

— Платье! — заявила Мэри на следующий день, распахивая шкаф. Тот самый, свежесобранный, который ещё пах опилками и заботой Тёмы.

— Джинсы, — сказала Алиса.

— Платье!

— Мэри, мы гулять идём, а не на приём к английской королеве.

— Королевы больше нет, а платья остались. Вот, зелёное. Под твои глаза. Он умрёт.

— Я не хочу, чтобы он умер. Хочу, чтобы погуляли.

Сошлись на компромиссе: джинсы, зелёная шёлковая блузка Мэри и кеды, потому что на каблуках Алиса отказалась идти категорически («я танцую двенадцать часов в неделю, мои ноги заслужили пенсию»). Мэри накрасила ей ресницы, побрызгала духами, которые стоили как месячная стипендия, и придирчиво оглядела.

— Идеально. Если он не влюбится, значит, он слепой, глухой и, возможно, вообще робот.

— А если я не хочу, чтобы он влюблялся?

Мэри посмотрела на неё долгим взглядом, каким смотрят на очень наивных котят.

— Алиса. Ты уже сорок минут выбираешь серёжки к блузке, которую в темноте никто не разглядит. Не рассказывай мне, чего ты не хочешь.

Ровно в семь у подъезда остановилась машина. Точнее, не столько машина, сколько ветеран. Серебристая «Мазда» две тысячи седьмого года, с царапиной на крыле и наклейкой «Не бибикай, я и так нервничаю» на заднем стекле.

— Это Бабушка, — серьёзно представил её Даниэль, открывая перед Алисой дверцу. — Она старая, но гордая. Не говори при ней ничего плохого.

— Здравствуйте, Бабушка, — так же серьёзно сказала Алиса и погладила приборную панель.

Даниэль посмотрел на неё и улыбнулся так, что у неё на секунду пропал воздух.

Бровь, кстати, почти зажила. Остался тонкий розовый шрам, который делал его похожим на героя старого фильма про благородных разбойников.

Он привёз её не в ресторан и не в кино. Он привёз её на крышу.

Это была старая шестиэтажка где-то в Замоскворечье. Дверь на чердак открылась ключом, который Даниэль, по его словам, «одолжил у одного хорошего дворника за две пачки сигарет и обещание не прыгать». Наверху было ветрено, пахло нагретым за день железом и осенью. Вокруг, сколько хватало глаз, лежала Москва: золотые купола, красные огоньки на башнях Сити, мерцающая лента реки и миллион окон. За каждым из них кто-то ссорился, мирился, ужинал или плакал.

Даниэль расстелил на тёплой кровле толстый плед, достал из рюкзака термос, два пластиковых стаканчика и бумажный пакет.

— Чай с чабрецом. Мама собирает. И пирожки с капустой. Тоже мама.

— Ты сказал маме, что идёшь на свидание?

— Я сказал, что иду гулять с другом. Она посмотрела на меня, молча положила в пакет шесть пирожков вместо двух и сказала: «Другу привет. Пусть кушает, а то они сейчас все худые».

Алиса рассмеялась, громко и свободно, впервые за два дня. Смех улетел куда-то в небо, к редким звёздам.

Они пили чай и ели пирожки, которые оказались такими вкусными, что Алиса съела три и не почувствовала ни капли вины. И разговаривали. Сначала осторожно, будто пробовали лёд ногой, а потом всё смелее.

Она рассказала про родителей. Про стену из кирпичиков и про стажировку, которую не хотела. Про то, как в восемь лет впервые увидела балет «Жизель» и плакала весь второй акт, а мама сказала: «Это красиво, но это не профессия». Про то, что танец для неё как воздух. Если долго не дышать, начинаешь умирать, только медленно и незаметно для окружающих.

Даниэль слушал так, как, наверное, никто никогда её не слушал. Не перебивал, не давал советов, просто смотрел своими тёмными глазами и иногда кивал.

А потом рассказал о себе. Отца он не помнил: тот ушёл, когда сыну было три. Мама работала медсестрой в две смены, а он рос во дворе, где выживал тот, кто бьёт первым. В двенадцать лет его, злого и вечно в синяках, за шиворот притащил в зал Палыч и сказал: «Хочешь драться? Дерись. Но по правилам».

— Бокс меня спас, — просто сказал Даниэль. — Если бы не он, я бы сейчас сидел. Или лежал. Тут уж как повезёт.

— А сейчас?

— Сейчас учусь на физкультурном, тренирую малышню по выходным и коплю. — Он смущённо хмыкнул. — Хочу когда-нибудь открыть свой зал. Для таких пацанов, каким я был. Пока накопил, правда, примерно на одну грушу и половину скакалки.

— Это хорошее начало, — серьёзно сказала Алиса. — Скакалка — основа всего.

Ветер подхватил её волосы, и она поёжилась. Даниэль молча снял куртку и накинул ей на плечи. Куртка была тёплая и пахла им: мылом, осенним воздухом и чем-то неуловимо надёжным.

— Слушай, — вдруг сказал он. — А ты научишь меня танцевать?

— Здесь?

— А где ещё? Тут сцена с видом на всю Москву.

— Но музыки нет.

— Музыка будет, — он достал телефон, и над крышей поплыло что-то старое и медленное, с хрипловатым саксофоном.

Учить его оказалось одновременно мучительно и очень смешно. Даниэль, который на ринге двигался легко, как кошка, в танце превращался в шкаф на колёсиках. Он трижды наступил ей на ногу, один раз чуть не уронил термос с крыши и на каждый счёт «раз-два-три» сосредоточенно шевелил губами.

— Расслабь плечи, — смеялась Алиса. — Ты не на бой идёшь.

— Для меня это хуже боя. На ринге меня хотя бы никто не просит «чувствовать музыку».

— А ты попробуй не думать. Просто слушай.

Он попробовал. Закрыл глаза. И вдруг, на каком-то такте, что-то щёлкнуло: его рука легла ей на талию уверенно и бережно, шаг совпал с её шагом, и они поплыли медленным кругом по старой московской крыше, под небом, под саксофон, под стук собственных сердец.

Музыка кончилась. Они остановились, но не отпустили друг друга.

— Ну вот, — шёпотом сказала Алиса. — А говорил, шкаф.

— Я и есть шкаф, — так же тихо ответил он. — Просто рядом с тобой я шкаф, который умеет танцевать.

Он не поцеловал её тогда. Хотя оба этого ждали, и это было так очевидно, что даже голуби на соседнем карнизе замерли. Даниэль только убрал прядь волос с её лица и сказал:

— Поехали. Тебе холодно, а Бабушка не любит ночевать одна.

У подъезда Мэри он заглушил мотор. Несколько секунд они сидели молча. На лобовом стекле рисовал узоры свет фонаря, проходящий сквозь листву.

— Спасибо, — сказала Алиса. — Это был лучший вечер за… кажется, вообще за всё время.

— Даже лучше, чем «Жизель»?

— «Жизель» хотя бы не наступала мне на ноги.

Он засмеялся. А потом перестал смеяться, наклонился и поцеловал её. Медленно, осторожно, будто спрашивал разрешения. Она ответила раньше, чем успела подумать. Ей показалось, что старая «Мазда» тихонько вздохнула и сделала вид, что ничего не видит.

Где-то на третьем этаже дрогнула штора: Мэри, конечно, подглядывала. Утром она будет изображать абсолютное неведение и выдержит примерно четыре секунды.

— Напиши, как доедешь, — сказала Алиса, выходя из машины.

— Обязательно.

Он так и не написал. Только узнала она об этом гораздо позже.

Ехал он счастливым. До неприличия, до глупой улыбки, до того, что громко подпевал радио, хотя слов не знал. Начался дождь, мелкий и осенний, и дворники Бабушки скрипели в такт песне.

На пустой улице у Павелецкой зелёный уже мигал. Даниэль чуть прибавил газу, чтобы успеть. И тут из-за припаркованного фургона прямо под колёса выскочил курьер на электросамокате, в жёлтой куртке, с огромным коробом за спиной.

***

Всё случилось за секунду. Рефлекс боксёра сработал быстрее мысли: руль резко вправо, тормоз в пол, визг шин по мокрому асфальту. Курьер вильнул, чудом проскочил и исчез в темноте, даже не оглянувшись. А Бабушка, беспомощно скользя юзом, с тяжёлым, страшным, металлическим хрустом въехала в бок чёрного «Гелендвагена», стоявшего у обочины.

Тишина наступила мгновенно. Только дождь стучал по крыше, и где-то далеко лаяла собака.

Даниэль сидел, вцепившись в руль. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Живой. Цел. Курьер тоже, кажется, цел. Это главное. Остальное железо.

Потом он посмотрел в лобовое стекло и понял, что остальное тоже очень важно.

«Гелендваген» был не просто чёрным. Он был тем идеально глянцевым чёрным, который бывает только у очень дорогих машин и очень дорогих гробов. Теперь его правый бок украшала глубокая вмятина, а рядом лежали осколки фары, блестевшие в свете фонаря, как рассыпанные бриллианты.

Двери «Гелендвагена» открылись. Все четыре.

Вышли трое. Крупные, коротко стриженные, в одинаковых чёрных куртках. Двигались неторопливо, как люди, которым некуда спешить, потому что спешат обычно от них. Последним вышел четвёртый. Невысокий, лет тридцати пяти, в дорогом сером пальто, с аккуратной бородкой и очень спокойными светлыми глазами. Он раскрыл над собой зонт, медленно обошёл машину и долго смотрел на вмятину. Так смотрят на испорченную картину в музее.

Даниэль вышел из Бабушки. Капли дождя сразу потекли за воротник.

— Простите, — сказал он. — Курьер выскочил, я ушёл от удара… Давайте вызовем ГАИ, оформим, у меня ОСАГО…

— ГАИ, — задумчиво повторил человек в пальто, будто пробовал на вкус незнакомое слово. — Нет. Гаишников мы не любим. И они нас, честно говоря, тоже.

Один из троих коротко хохотнул.

— Меня зовут Марат, — продолжил человек в пальто всё так же вежливо. — А ты, если не ошибаюсь, Даниэль. Из клуба Палыча. Я был на твоём бою в марте. Хороший левый боковой. Я тогда на тебя поставил и выиграл.

Даниэль почувствовал, как по спине, вместе с дождём, стекает холод.

— Так вот, Даниэль, — Марат кивнул на вмятину. — Это кузов, дверь, фара, крыло и, судя по звуку, подвеска. Плюс покраска, а покраска у этой машины особенная. Я человек не жадный и посчитаю тебе по-дружески. Четыре миллиона.

— Сколько?..

— Четыре миллиона рублей, — терпеливо повторил Марат. — Две недели. Это очень щедрый срок, поверь.

— У меня нет таких денег, — сказал Даниэль. Голос прозвучал хрипло и чуждо. — Даже близко нет.

— Ну, — Марат пожал плечами, — это пока. Люди удивительно быстро находят деньги, когда очень нужно. Ты парень сильный, способный. Что-нибудь придумаешь.

Он кивнул одному из своих. Тот подошёл, без спроса вынул из кармана куртки Даниэля права и сфотографировал на телефон. Потом сфотографировал номер Бабушки. Потом самого Даниэля, прямо в лицо, со вспышкой.

— Если вдруг решишь, что лучше уехать в деревню к бабушке, — Марат улыбнулся, глядя на «Мазду», — к другой бабушке, не к этой… то не надо. Мы знаем, где ты тренируешься. Где учишься. Где живёт твоя мама. Она ведь в шестьдесят седьмой больнице работает, да? В ночную смену?

Даниэль шагнул вперёд, не думая, и руки сами сжались в кулаки. Трое в чёрных куртках тоже шагнули, синхронно, как в плохом балете. У одного под расстёгнутой курткой тускло блеснуло что-то, что точно не было зажигалкой.

— Не надо, — мягко сказал Марат. — Ты хороший боксёр. Но нас четверо, и мы не боксируем по правилам. Палыч тебя этому не учил.

Он сел в искалеченный «Гелендваген». Двери захлопнулись. Машина медленно, словно с оскорблённым достоинством, тронулась и растворилась в дождливой темноте.

Даниэль остался стоять на пустой улице под фонарём. С разбитым бампером Бабушки, с мокрыми волосами, с поцелуем на губах, который всё ещё казался тёплым, и с долгом в четыре миллиона.

Он достал телефон. В банковском приложении светилось: 47 312 рублей. Это и был его будущий спортзал, все накопления за полтора года.

Отсутствовало, если быть точным, ещё три миллиона девятьсот пятьдесят две тысячи шестьсот восемьдесят восемь рублей.

Домой он добрался к трём. Бабушка ехала тяжело, с хрипом, как настоящая пожилая дама после тяжёлого дня. Мама была на смене. Даниэль сел на кухне, не включая свет, и долго смотрел в окно.

В 3:17 телефон завибрировал. Сообщение от Алисы:

«Ты доехал? Я волнуюсь. P.S. Мэри продержалась ровно четыре секунды. Спасибо за вечер. Кажется, я давно не была такой счастливой».

Он улыбнулся, впервые за последние часы. Начал печатать ответ.

Телефон завибрировал снова. Неизвестный номер. Без текста, только фотография.