Алиса Яснова
Очкурами

— Наркоман какой-то.

Влад услышал это раньше, чем увидел соседку.

Она поднималась по лестнице, придерживая поводок двумя пальцами, будто на другом конце висела не маленькая лохматая собака, а что-то санитарно опасное. Собака, наоборот, выглядела вполне дружелюбно и уже тянулась к Владу носом.

— Доброе утро, — сказал он.

Соседка поджала губы.

Телефон в кармане коротко вибрировал.

Влад вышел из подъезда в Артёме, остановился у клумбы с давно отцветшими бархатцами и открыл сообщение. В стекле двери на секунду отразился высокий брюнет с рюкзаком через плечо. В сорок пять седина уже заметно вошла в виски, но всё остальное пока держалось. «Наркоман», — вспомнил Влад и усмехнулся. Соседка сегодня была особенно щедра на диагнозы.

Семь отметок. Ни приветствия, ни пояснений. Под ними — время: до девятнадцати ноль-ноль.

Он посмотрел на карту. «Заря». Фуникулёр. Нагорный. Собор. Цесаревича. Маяк. Бурачка. Потом Русский остров.

До Владивостока отсюда было минут двадцать — если дорога соглашалась быть дорогой. На карте краснело уже на подъезде к городу. Влад родился и вырос в Артёме, бывшем шахтёрском городе, и по-прежнему жил здесь. Во Владивостоке он работал столько лет, что тот давно стал своим — не по прописке, а по маршрутам. Сегодня эти маршруты краснели почти все.

Влад набрал:

«Принял. Город колом, как всегда. Попробую успеть. Очкурами».

Отправил и сунул телефон обратно в карман.

Во Владивостоке «очкурами» называли изнанку города — задворки, лестницы между гаражами, проходы через дворы, тайные тропы. Слово пришло с флота: там очкурами были дальние уголки судна, где можно было спрятать контрабанду или самого себя от работы. Город забрал слово себе.

Влад любил это слово. Парадный Владивосток был для открыток; другой надо было знать ногами. За годы работы он выучил эту изнанку лучше многих местных. Если город стоял — шли очкурами.

Перед тем как сесть в машину, Влад обошёл её и снял с заднего номера медицинскую маску. Ковидные маски во Владивостоке давно получили вторую работу: ими закрывали номера на платных парковках. Вчера Влад так и сделал и забыл снять. Маска отправилась в боковой карман рюкзака.

Машина завелась со второго раза.

Из Артёма он выехал спокойно, как обычно. Дорога шла свободно, и Влад уже начал подозревать, что карта опять драматизирует.

Стела «Владивосток» осталась позади. А примерно от Седанки город встал.

Не ехал, не полз — именно стоял. Машины плотной металлической рекой тянулись впереди, подрагивали стоп-сигналами и изредка продвигались на длину капота, чтобы тут же снова остановиться. Влад смотрел на часы, на навигатор, на часы, потом опять на навигатор, словно от количества взглядов пробка могла испугаться и рассосаться.

Не рассосалась.

Когда за окном показался тигр на Академической, Влад решил, что тот выглядит спокойнее всех участников движения.

К «Заре» Влад добрался почти через час.

Он бросил машину у магазина, закинул рюкзак на плечо и сверился с первой точкой. Координаты вели не в само здание, а чуть в сторону — туда, где парковка упиралась в забор и начиналась полоса невнятной городской земли: пыль, трава, окурки, кусок рекламного баннера.

Влад прошёл туда, остановился.

Точка была здесь.

Он оглянулся.

Никто не смотрел.

Во всяком случае, почти никто.

На другой стороне парковки стоял невысокий азиат с камерой на вытянутой ручке. На шее у него висел ещё и фотоаппарат. На голове — бейсболка, из-под которой торчали чёрные волосы. Он что-то снимал, медленно поворачивая камеру.

Турист, решил Влад.

Китаец поймал его взгляд и улыбнулся.

Влад отвернулся.

Он присел у бордюра, нашёл под рекламным щитом чёрный пакет, быстро сунул его в рюкзак и уже собирался уходить, когда между ним и парковкой прошёл грузовик.

Грузовик закрыл всё — шумом, колёсами, грязным бортом.

Когда он проехал, Влад машинально посмотрел туда, где стоял турист.

Тот вертел камерой из стороны в сторону, будто кого-то потерял.

«Снимает город», — подумал Влад.

И пошёл к машине.

Машина не завелась.

Он попробовал ещё раз. Стартер жалобно щёлкнул.

— Ну давай, — сказал Влад. — Только не сегодня.

Машина промолчала.

Влад ещё раз повернул ключ — с той бессмысленной надеждой, с какой люди второй раз нажимают кнопку лифта. Обычно он был спокойным: за сорок пять лет увидел достаточно, чтобы не считать каждую неприятность концом света. Но техника, отказавшая именно в день съёмки, за секунды превращала его в истеричку.