Серж Бэст
Зверь внутри

Глава 1. Сигнал

Полковник Игорь Воронов не любил совещания. Не потому что не умел слушать — умел, даже слишком хорошо. Просто каждый раз, когда садился за длинный стол и видел перед собой экраны с данными, графиками и стрелками, ему казалось, что все эти цифры — ширма. За ними всегда стояло что-то, чего не хотел видеть тот, кто их рисовал.

Сегодня за столом сидели двенадцать человек. Генерал Соловцов — слева, ближе к экрану. Полковник Морозов — напротив, с папкой, которую он не открывал. Трое аналитиков — у стены, с ноутбуками. Остальные — лица, которые Воронов знал по фамилиям, но не по делам. Это всегда настораживало: когда в комнате больше незнакомых, чем своих, значит, скоро будет проблема.

На экране — карта Сибири. Три красных точки. Рядом с каждой — дата и координаты. Все три — в радиусе двухсот километров от реки Лена.

— За последние две недели — семь инцидентов, — сказал генерал Соловцов ровным голосом. Он не повышал тона на совещаниях, и именно поэтому его слушали. — Погибло четверо: двое геологов, охотник и водитель лесовоза. Все случаи — нападение медведей. Но не обычных. Аномальная агрессия, координированные атаки, отсутствие реакции на свет, шум и выстрелы.

Воронов посмотрел на карту. Три точки. Треугольник. Это не случайность — это ареал.

— Что с образцами? — спросил он.

— Ткань отправлена в Новосибирск. Результаты через сорок восемь часов, — ответил Соловцов.

— Сорок восемь часов — это долго, — сказал Воронов.

— Это всё, что есть.

Воронов кивнул. Он знал, что генерал не виноват — система работала так, как работала. Но система была создана для другого: для контроля, для отчётности, для бумаг. Не для медведей, которые перестали бояться людей.

— Ваша задача, — продолжил Соловцов, — локализовать угрозу. Без шума. Без паники. Без прессы. Альянс не может позволить себе ещё один кризис после того, что было в двадцатом и двадцать первом.

Воронов чуть не усмехнулся. «То, что было» — так теперь называли пандемию. Как будто она была событием, а не провалом. Но он промолчал.

— Кто в команде?

— Полный список — в папке. Но ключевое — вам придётся взять штатского. Доктор Лина Костина, биолог, специалист по поведению хищников. Новосибирск.

— Штатского? — переспросил Морозов. Он не скрывал скепсиса.

— Она единственный человек в стране, который изучал аномальное поведение медведей в дикой природе. Без неё вы будете стрелять вслепую, — сказал Соловцов.

Воронов взял папку. На обложке — гриф «Только для ознакомления». Он открыл последнюю страницу. Фотография: женщина лет тридцати пяти, тёмные волосы, усталые глаза, лёгкая полуулыбка. Выглядела как человек, который не спит, но не жалуется.

— Ладно, — сказал он. — Когда выезд?

— Завтра. Шесть ноль-ноль.

Воронов встал. Морозов тоже. Аналитики захлопнули ноутбуки. Когда все вышли, Соловцов задержал Воронова за рукав:

— Игорь. Одна вещь. Неофициально.

Воронов обернулся.

— Есть данные, которые мы пока не можем подтвердить. Но если это то, что я думаю — это не вспышка. Это запуск.

Воронов посмотрел на него. Молча. Потом кивнул и вышел.

В коридоре пахло хлоркой и старым линолеумом. Он шёл и думал о том, что генерал не сказал. О том, что за «запуском» всегда стоит кто-то, кто его сделал. И этот кто-то — не медведь.

Глава 2. Лина

Лаборатория в Новосибирске не спала никогда. Даже в три часа ночи здесь горел свет и гудели центрифуги. Лина Костина привыкла к этому гудению — оно стало фоном её жизни, как для кого-то шум машин за окном или тиканье часов.

Она стояла у микроскопа и смотрела на то, чего не должно было быть.

Образец ткани — печень бурого медведя, самец, возраст около семи лет. Привезён из района реки Лена, из тела животного, которое было застрелено охотником после того, как оно напало на стоянку геологов. Охотник — Сергей Аверин, пятьдесят два года, бывший военный. Он выжил, но был в реанимации. Его показания записали, но Лина уже знала: он скажет то, что она видит сейчас под микроскопом.

Медведь был болен. Но не бешенством, не чумой, не каким-то известным патогеном. В тканях — следы модификации, которые не бывают естественными. Изменение в нейронных связях, которое можно получить только в лаборатории. Целенаправленное. Точное. Как нож хирурга.

Лина отошла от микроскопа и села на стул. Руки чуть дрожали. Не от страха — от злости.

Она двадцать лет изучала медведей. Писала статьи, которые читали трое коллег. Защитила диссертацию о поведенческих паттернах бурых медведей в условиях антропогенного давления. Ездили в тайгу, ставила камеры, собирала данные. И всё это время она говорила одно и то же: медведь не враг человека. Медведь — зеркало. Если медведь нападает — значит, человек что-то нарушил.

Но это — не нарушение. Это инженерия.

Она взяла телефон и набрала номер. Тот, который не звонила уже три года.

— Профессор Заречный? Это Лина. Лина Костина.

Тишина на том конце. Потом голос — тихий, стариковский, но с привычной чёткостью:

— Лина. Ты по какому вопросу?

— По какому — вы знаете. У меня образец. И я вижу то, что вы мне показывали на третьем курсе. Только тогда это было на бумаге. А сейчас — в печени живого медведя.

Снова тишина. Дольше.

— Лина, — сказал Заречный. — Ты не должна была это увидеть.

Она не успела ответить — связь оборвалась. Она перезвонила. Номер недоступен.

Лина положила телефон на стол и посмотрела на микроскоп. На образец. На то, чего не должно было быть.

«Ты не должна была это увидеть». Что это значит? Что он знал? Что он — причастен?

Она вспомнила его лекции: спокойный голос, аккуратные схемы на доске, привычку говорить «любая система, если её достаточно повредить, становится опасной». Он говорил это про экосистемы. Но теперь Лина понимала: он говорил про людей тоже.

Глава 3. Отряд

Утро было серым. Воронов стоял у вертолётной площадки и смотрел, как из машины выходят люди, которых он видел первый раз в жизни. Кроме Тихого — с ним они служили шесть лет. Тихий не улыбался, не здоровался, просто кивнул и встал справа, как всегда. Это значило: «Я здесь. Всё в порядке».

Первым из машины вышел Кузьма Овсов — связист, техник, хакер. Невысокий, жилистый, с лицом, которое казалось на пять лет моложе, чем было. Двадцать восемь, но выглядел на двадцать три. В руках — ноутбук и рюкзак, из которого торчал антенн.

— Кузя, — представился он, протягивая руку. — Если связь есть — моя. Если нет — тоже моя, но уже виноват.

Воронов пожал руку без выражения. Ему не нравились весёлые люди перед операцией. Но потом подумал: лучше весёлый связист, чем молчаливый.

Второй — Дима Гордеев, сапёр и минёр. Крупный, медлительный, с руками, которые казались слишком большими для его тела. Он не говорил — он кивал. Всё. На любой вопрос — кивок. Воронов решил, что это нормально: человек, который работает с взрывчаткой, не должен быть болтуном.

Третья — Лина. Она вышла из машины и остановилась, глядя на вертолёт. Не с тревогой — с любопытством. Как будто вертолёт был не транспорт, а явление, которое она ещё не изучила.

— Доктор Костина? — спросил Воронов.

— Лина, — ответила она. — Если можно.

— Можно. Игорь.

Она кивнула и села в вертолёт первой. Воронов посмотрел ей вслед и подумал: либо она храбрее всех здесь, либо она не понимает, куда летит.

— Она понимает, — сказал Тихий, словно прочитав.

Воронов не ответил. Он и сам это знал.

Вертолёт поднялся в серое небо. Под ними — тайга, бесконечная и молчаливая. Воронов смотрел вниз и думал о том, что где-то там, под этими деревьями, ходит то, что было медведем. А стало — чем-то другим.

— Игорь, — сказала Лина через шум винта. — Я должна вам кое-что сказать. До того, как мы приземлимся.

— Говорите.

— Я звонила профессору Заречному. Тому, кто учил меня. Кто первым описал возможность поведенческой модификации у млекопитающих через патогены. Он сказал: «Ты не должна была это увидеть». И повесил трубку.

Воронов повернулся к ней.

— Вы думаете, он причастен?

— Я думаю, он знает больше, чем говорит. И я думаю, что он — не злодей. Он — испуганный человек.

— Испуганные люди опаснее злодеев, — сказал Воронов. — Злодей действует по плану. Испуганный — паникует.

Лина промолчала. Но он видел: она запомнила.

Глава 4. Тайга

Тайга встретила их молчанием. Не тем, которое бывает от тишины, а тем, которое бывает от отсутствия. Птиц не было. Зверьевых следов — тоже. Даже ветер, казалось, обходил этот участок леса, словно знал, что здесь не стоит задерживаться.

Лагерь разбили за полтора часа. Палатки, периметр, датчики движения, камеры. Кузя настроил связь за двенадцать минут и тут же начал сканировать частоты.

— Странно, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Мобильных сигналов нет. Совсем. Но есть что-то на коротких волнах. Не военный диапазон, не гражданский. Что-то третье.

— Записывай, — сказал Воронов.

Лина обошла лагерь и нашла то, что искала: следы. Большие, глубокие, с характерным «походкой груженого зверя». Но что-то было не так. Шаги — слишком равномерные. Медведь в природе ходит неровно: остановки, рыскания, запахи. Здесь — прямая линия. Как будто зверь шёл к цели и не отвлекался.

— Он шёл на лагерь геологов, — сказала Лина, глядя на следы. — Не случайно. Не потому что учуял еду. Он знал, куда идёт.

— Медведь не может «знать», — сказал Гордеев. Это были его первые слова за весь день.

— Обычный — нет, — ответила Лина. — Этот — мог.

Воронов подошёл к следам. Наклонился. Рядом со следом медведя — след человека. Ботинок, военный, размер сорок третий. Свежий.

— Кто-то был здесь до нас, — сказал он. — Или с ним.

Все замолчали. Тихий, не говоря ни слова, снял винтовку с предохранителя.

Первая ночь прошла без инцидентов. Но никто не спал. Лина сидела у костра и слушала лес. Воронов — рядом, молча. Между ними — расстояние вытянутой руки и полная готовность.

— Зачем вы пошли в армию? — спросила Лина, не поворачивая головы.

— Потому что не умею быть снаружи, — ответил Воронов. — Когда что-то случается, я не могу смотреть. Мне нужно быть внутри.

Лина кивнула. Она понимала. Она пошла в науку по той же причине.

— А вы? — спросил он.

— Потому что медведь не может за себя постоять. Он — сильный, огромный, страшный. Но он — не виноват. Никогда.

Воронов посмотрел на неё. В свете костра её лицо казалось старше, чем днём. Или просто — честнее.

— Иногда виноват, — сказал он тихо.

— Иногда, — согласилась Лина. — Но не сейчас. Сейчас виноваты мы.

Глава 5. Первый контакт

На рассвете третьего дня пришёл медведь.

Кузя увидел его первым — на камере, за триста метров от периметра. Зверь шёл прямо на лагерь. Тот же ровный шаг, та же прямая линия.

— Контакт! — крикнул Кузя. — Один, самец, крупный, дистанция триста метров, скорость выше нормы!

Воронов встал мгновенно. Команда среагировала за секунды: Гордеев — к заграждениям, Тихий — на позицию, Кузя — к пульту.

— Тихий, не стрелять, — сказал Воронов. — Лина?

Лина уже стояла у края периметра с биноклем.

— Это не бешенство, — сказала она. — Смотрите: движения координированные, нет шата. Он целенаправлен. Но он — не монстр. Он — больной.

— Больной медведь убивает так же, как здоровый, — заметил Тихий.

— Да. Но разница в том, что больного можно вылечить. А монстра — только убить. И я пока не готова называть его монстром.

Медведь был в ста метрах. Огромный, тёмный, с глазами, которые — и это было самое страшное — казались осмысленными. Не тусклыми, как у бешеного. Яркими. Как у того, кто понимает, что делает.

— Двести метров! — крикнул Кузя.

— Свет! — скомандовала Лина. — Максимальный, все фонари на него!

Яркий свет ударил в глаза зверю. Он остановился. Зарычал — но не отступил. Обычный медведь отступил бы. Этот — нет. Но он замешкался. И этого было достаточно.

— Я стреляю транквилизатором, — сказала Лина. — Мне нужен образец. Живой.

— Риск, — сказал Воронов.

— Я знаю.

Лина подняла пневматическое ружьё. Дротик с транквилизатором — в плечо, в мышечную массу. Она прицелилась. Дыхание ровное. Она делала это сто раз на тренировках и трижды — в дикой природе.

Выстрел.

Дротик вошёл точно. Медведь зарычал, дёрнулся, но не упал. Он повернул голову к Лине — и она увидела его глаза. Близко. Очень близко.

В них не было ненависти. В них была боль.

Зверь качнулся, сделал шаг вперёд — и упал. Земля дрогнула.

Лина подбежала первой. Она положила руку на его шею и почувствовала пульс — тяжёлый, неровный, но живой.

— Он горячий, — сказала она. — Температура выше нормы на два-три градуса. Это не воспаление. Это нейрогенное.

Она взяла образец крови, слюны, ткани из уха. Кузя подбежал с контейнером.

— Всё, что нужно? — спросил он.

— Всё. И ещё — я хочу, чтобы его не убивали. Пока.

Воронов посмотрел на медведя. На Лину, которая стояла на коленях рядом с огромным телом и держала его за шею, как больного.

— Ладно, — сказал он. — Пока.

Глава 6. След

Анализ образца занял шесть часов. Кузя работал с портативной лабораторией, которую Лина привезла в чемодане размером с дипломат. Результаты появились на экране — и Лина замолчала на целую минуту.

— Это не мутация, — сказала она наконец. — Это конструкция. Патоген собран из фрагментов. Часть — природная, часть — синтетическая. Это как если бы кто-то взял обычный вирус и добавил к нему модуль, который меняет поведение. Точно. Целенаправленно.

— Кто может это сделать? — спросил Воронов.

— Любая лаборатория уровня BSL-3. Их в мире — несколько сотен. Но чтобы собрать такое — нужен гений или маньяк.

— Или тот, кто считает себя гением и не считает себя маньяком, — сказал Тихий.

Лина замолчала. Она думала о Заречном. О его лекциях. О его фразе «ты не должна была это увидеть».

— Есть след, — сказал Кузя, не отрываясь от экрана. — В синтетической части — маркер. Серийный номер партии. Он ведёт к лаборатории. Номер — Р-07-Фауна.

— «Фауна»? — переспросил Воронов.

— Да. И номер партии — седьмой. Значит, были ещё шесть.