А. В. Аргунов

ПРОСТРАНСТВО

ПРАВОСУДИЯ

Рецензенты:

Треушников Михаил Константинович — доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации, заведующий кафедрой гражданского процесса юридического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова.

Дергачёв Семен Александрович — кандидат юридических наук, доцент кафедры гражданского и административного судопроизводства Российского государственного университета правосудия, адвокат.

© Аргунов А. В., 2021

© Издательский дом «Городец», 2021

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

@ Электронная версия книги подготовлена

ИД «Городец» (https://gorodets.ru/)

ПРЕДИСЛОВИЕ

В конце XX столетия в социологии произошел «поворот к материальному» 1. Смена исследовательской парадигмы заключалась в «отказе от попыток дать материальным объектам привычную социальную интерпретацию» 2. В западной юридической науке тоже обнаруживается подобный «поворот» 3. Однако, в отличие от социологов, юристы только начинают отвлекаться от текстовой реальности, в которую они были погружены веками. Можно сказать, они еще учатся смотреть на окружающий право в книгах мир вещей, используя при этом уже отчасти устаревшую оптику социологических теорий, а также семиотики.

Сказать, что юристы никогда не обращали внимание на окружающий их физический мир, конечно, нельзя. Объяснение особенностей законов конкретного государства его географическим положением (климатом) знакомо как минимум со времен Шарля Луи Монтескье 4. Материальные объекты, в которых воплощаются символы права и правосудия, интересовали юристов и ранее. Например, информацию о местах, в которых устраивали суд древние германцы, о ритуальных предметах, одежде и др. собирал в 1820-х прославленный филолог и юрист Якоб Гримм 5. Позднее материальные аспекты правосудия исследовались немецкими юристами в рамках направления «Археология права» (Rechtsarchaologie). В России символы права привлекали внимание юристов еще в XIX столетии. Так, в 1839 году Петр Калмыков выступил с речью на торжественном собрании Императорского Санкт-Петербургского университета о символах российского права 6.

Однако эти примеры были скорее исключением. Всплеск интереса к материальному воплощению правовых идей в западной юридической науке (США и страны Западной Европы) случился только на исходе XX столетия 7.

В России данной проблематике пока не уделяется должного внимания. Однако это не означает, что материальное воплощение символов правосудия и даже архитектурные особенности зданий судов современным юристам вовсе не интересны. Напротив, во многих судах сегодня имеются музеи правосудия, в которых рассказывается история зданий, судейской символики. На сайтах судов размещается аналогичная информация. Российские судьи даже написали книгу, посвященную символике правосудия 8.

Наша книга — попытка познакомить российского читателя с некоторыми итогами этого «поворота к материальному», случившегося в западной юриспруденции. Однако это знакомство состоится в довольно ограниченном масштабе, поскольку работа посвящена лишь исследованию пространства правосудия, судебной архитектуре.

Что это за пространство? В первом приближении это место, в котором проходит судебное заседание. Сегодня это зал заседаний, расположенный в здании суда. Однако пространство — слово с множеством лексических значений. Например, выделяются физическое, концептуальное, поведенческое, социальное и др. виды пространства. О каком из этих видов можно говорить применительно к месту, в котором осуществляется правосудие?

Придя в зал судебного заседания, мы видим не пустое место. Мы видим стол судьи, возвышающийся в дальнем от входа (как правило) конце зала судебных заседаний, мы видим места для участников процесса и отдельно для публики, мы видим символы власти возле судьи и т. д. Все эти материальные объекты, зоны, выделенные в зале, — тоже часть судебного пространства. И именно это отличает его от иных мест. Почему зал заседаний устроен именно так? Каким путем мы пришли к залу? Где ожидали заседания? Как спланировано здание суда? Какой оно имеет фасад и где расположено в городской застройке? И главное: имеет ли все это какое-либо значение? На эти и другие вопросы мы будем искать ответ на страницах этой книги.

В качестве синонима термина «пространство правосудия» можно употреблять термин «судебная архитектура». Однако мы предлагаем провести границу в их употреблении. Архитектура, как и пространство, — многозначное слово. С одной стороны, судебная архитектура — это организация пространства, в котором проходит суд, поскольку под архитектурой понимают организацию пространства при помощи специальных средств (художественно-образная организация пространства). «Среда, преобразованная архитектурой, служит и для организации человеческой деятельности — определяет пространства для ее процессов, изолирует их или связывает в необходимой последовательности, обеспечивает возможности общения и уединения», — писал А. В. Иконников 9. С другой стороны, в объем понятия «пространство правосудия» можно включить не только собственно его организацию, но и дизайн, художественные и символические объекты, расположенные в этом пространстве. В то же время пространство правосудия можно понимать в узком и широком смыслах. В узком — это пространство зала судебных заседаний, прежде всего его форма и структура 10. В широком — пространство и зала, и здания суда в целом, и вся иконографическая система правосудия, присутствующая в этом пространстве.

Итак, эта книга о пространстве правосудия и о судебной архитектуре. Как уже было отмечено, она представляет собой попытку автора обобщить сведения, имеющиеся по этому вопросу в западной литературе. Насколько нам известно, в России наша книга — первая ласточка. Поэтому в ней хотелось отразить весь спектр мыслей, идей, подходов. С одной стороны, это ее достоинство, а с другой — недостаток (поскольку количество не превращается автоматически в качество). Работа получилась многогранной, но по этой же причине иногда не слишком глубокой. Надеемся, читатель простит нам этот недостаток.

Эта книга — плод работы не только автора. Родителями ее в определенной мере являются мои коллеги и учителя, ученые-процес-суалисты и ценители искусства д. ю. н., профессор Римма Федоровна Каллистратова († 1929–2016) и к. ю. н., доцент Тимур Бариевич Юсупов — благодаря им у меня возникли вышеуказанные вопросы, ответ на которые, как мне теперь кажется, должен найти каждый юрист. Черновой вариант работы мне удалось обсудить с коллегами к. ю. н., доцентом Максимом Евгеньевичем Поскребневым и к. ю. н., доцентом Семеном Александровичем Дергачевым. Отдельное спасибо хочется сказать к. ю. н., доценту Всеволоду Владимировичу Аргунову за помощь в переводе ряда текстов с немецкого языка и обсуждение результатов исследования. Кроме того, сердечно благодарю коллектив кафедры судебной власти НИУ ВШЭ за интеллектуальную и дружелюбную атмосферу, в которой я пребываю последнее время.

Посвящаю эту книгу своим детям — Даше, Васе и Лёне. Благодарю их за то, что не позволили мне писать ее чрезмерно долго. Искренне желаю им, чтобы они за свою жизнь ни разу не оказались в пространстве правосудия.

ВВЕДЕНИЕ
Пространство правосудия: предметная область и оптика исследования

Чтобы точнее сформулировать предмет исследования, а также разобраться в том, какие теоретические инструменты могут помочь нам в его изучении, обратимся сначала к данным неюридических наук, а затем посмотрим, какими успехами в этом направлении может похвастать юриспруденция.

Отметим, что подходить к изучению этой темы с точки зрения одной юридической дисциплины (например, гражданского или уголовного процесса) в данном случае провальная стратегия. Среди юридических дисциплин нам придется обращаться к философии и истории права; социологии права; семиотике права; гражданскому и уголовному процессуальному праву. Весьма полезным будет и обращение к работам по социологии, семиотике, антропологии, психологии, культурологии, истории, теории и истории архитектуры.

Судебная архитектура лишь недавно стала предметом внимания юристов. Однако более глобальный вопрос о соотношении социального и материального давно проблематизируется социологами, культурологами и архитекторами. Современные работы, написанные юристами, основываются на достижениях этих наук.

Кратко занимающую специалистов проблему можно сформулировать так: влияет ли окружающее пространство на людей, и если да, то каким образом, и наоборот — влияет ли поведение людей, их ценности, идеалы и т. д. на то, в каких пространствах они взаимодействуют.

Вопрос о соотношении материального (вещей как таковых) и общественного привлекал внимание социологов на протяжении всего XX столетия. Сегодня на русском языке доступна хрестоматия текстов, посвященных социологии вещей 11. А также имеется весьма обстоятельная монография Михаила Вильковского, посвященная обзору идей о соотношении социальных явлений и архитектуры 12. В социологии существует также направление (формально не закрепленное как таковое), именуемое «Социология архитектуры». Правда пока оно находится в стадии формирования. Среди российских культурологов семиотику архитектуры изучает В. В. Федоров 13.

Из написанного на эту тему архитекторами стоит отметить монографию Нильса Лунинга Прака 14, а также работы советского архитектора А. В. Иконникова 15.

Для социологического мышления, отмечает В. Вахштайн, аксиомой является «объяснение социального социальным». Из этой максимы следует требование «редукции материального», его замещения «социальным» и объяснения социальным же — социальными функциями, повседневными практиками, общественными отношениями, взаимодействием и коммуникациями. Поэтому социологу легко дается представление вещи в образе «ансамбля социальных отношений», «оснащения повседневных практик». Вещь может быть описана на языке социологии как маркер, знак, идентификатор социального явления: дорогой автомобиль — знак классового статуса; дом аборигена — проекция его представления об устройстве Вселенной и т. д. 16

Социологи начала XX века Макс Вебер и Георг Зиммель помещали социальное не в мире материальном и не в психике человека, а в особом мире смыслов, занимающем некое срединное положение. Так, М. Вебер приводил пример: где содержится смысл примера на вычитание? В бумаге, на которой он написан? В голове (психике) ученика? И психическое и материальное — в мире бытия, а царство смыслов суть отдельный мир. Социальное принадлежит миру смыслов, и потому любая вещь интересует социолога не как вещь, а как смысл. Сама по себе вещь, без ее «прочтения», вне смысла, который она сообщает, социологу (до недавнего времени, по крайней мере) неинтересна 17. В этой линии мысли социальный смысл первичен по отношению к материи, он не зависит от нее. Социальное — сложно, материальное — просто. Социальное самодостаточно, материальному требуется опора в мире социальных значений. Смысл может быть придан любой вещи. Что делает флаг флагом? Материальность полотна и вещность древка или скрывающееся за ним символическое отношение? 18

Такая линия мысли оказывается весьма эффективной и позволяет социологам вторгаться в любые сферы жизни. «Достаточно указать на нити паутины смыслов, тянущиеся за “простым” материальным объектом, и социология получает право неограниченного доступа к самым разнообразным предметам (поскольку исследует не то, что они “есть”, а то, что они “значат” для представителей конкретного сообщества). Следы данной перспективы анализа можно обнаружить и в социальной (культурной) антропологии» 19.

Русский юрист и, волею судеб, классик американской социологии Питирим Сорокин писал: структура социального взаимодействия имеет три аспекта: 1) личность как субъект взаимодействия; 2) общество как совокупность взаимодействующих индивидов с его социокультурными отношениями и процессами; 3) культура как совокупность значений, ценностей, норм, которыми владеют взаимодействующие лица, и совокупность носителей, которые объективируют, социализируют, раскрывают эти значения 20.

И пояснял это на следующем примере: «В классной комнате преподаватель и студенты являются личностями, совокупность этих личностей, вместе с нормами их отношений, составляет общество классной комнаты; не только научные и другие идеи, которыми они обладают и обмениваются, но и книги, доска, мебель, лампы и сама комната представляют собой культуру этого общества. Ни один из членов этой неразделимой триады (личность, общество, культура) не может существовать без двух других» 21.

Предметом нашего изучения, говоря словами П. Сорокина, будет совокупность значений, ценностей и норм, объективированных в материальных носителях: зданиях судов, залах судебных заседаний, в предметах искусства, украшающих фасады и интерьеры, в структурировании этих пространств.

Позволим себе привести еще несколько высказываний Питирима Сорокина, которые служат аргументами, доказывающими существенное влияние материальных носителей значений на общественную жизнь:

«Поскольку чистые значения, ценности и нормы являются нематериальными, существуют вне пространства и времени, их нельзя переносить прямо от сознания к сознанию кроме как с помощью телепатии или экстрасенсорной передачи… Субъект А объективирует свое значение N в носителе X, в устной или письменной форме; носитель X входит в контакт с соответствующим чувственным органом В и воспринимается им, а в сознании В оно трансформируется в значение N. Языки, как устные, так и письменные, жесты и пантомима, музыка и другие значимые звуки, живопись, скульптура и такие материальные объекты, как орудия, машины, оружие, одежда, здания, памятники, обрабатываемые поля, мощеные дороги и искусственные дамбы, — короче, все материальные явления, существенные для значимого взаимодействия людей, являются носителями социокультурных явлений. Все они объективируют различные значения, социализируют их и делают их доступными для других» 22.

«Общественная жизнь (явления взаимодействия), кристаллизуясь в материальных предметах, помогает нам пускать корни в окружающем нас мире и в то же время влияет на нас посредством этих материальных объектов. Дороги, построенные в прошлом, направляют ход наших сегодняшних дел. Вкусы ребенка формируются через контакты с национальными памятниками и традициями прежних поколений… Окруженные со всех сторон бесчисленными носителями, мы постоянно впитываем — часто бессознательно и против своей воли — стимулы и значения, которые исходят из этих проводников» 23.

Изложенные Сорокиным идеи касаются и предмета нашего исследования. В судебной архитектуре воплощены определенные значения, ценности и нормы. Мы впитываем их, зачастую бессознательно. Осмыслить эти значения, вывести на уровень сознания — наша задача.

Схожей схеме рассуждения следовал и один из известнейших социологов середины XX века Ирвинг Гофман, автор теории фреймов. Фрейм — это рамка или некие условные скобки, отделяющие определенную социальную деятельность от непрерывного потока окружающих событий. «Такие знаки, подобно деревянной картинной раме, предположительно не являются ни частью содержания соответствующей деятельности, ни частью мира вне ее, но, скорее, пребывают одновременно и внутри, и снаружи… Знакомый пример — набор приемов, давно разработанных в западной драматургии: в начале спектакля гаснут огни, слышится звонок и поднимается занавес; в конце — падает занавес и зажигаются огни. И в этом временном промежутке мир театральной игровой деятельности сужен до арены, заключенной в скобки физическими границами сцены», — писал И. Гофман 24. Материальные объекты, опосредующие социальное взаимодействие, называются «оснащением», они, как некие якоря, позволяют опознать его тип. Например, хирург использует стол, скальпель и специальную одежду, и по ним мы можем опознать, что перед нами тип социального взаимодействия «хирургическая операция».

Теория фреймов вполне может стать удобным инструментарием для описания рамок судебного заседания. Очевидно, что оно является самостоятельным типом социального взаимодействия. Вряд ли мы сможем представить себе судебное заседание как-то иначе, чем оно сегодня организовано, — представьте себе разговор судьи со сторонами в пивном баре: поверим ли мы, что это судебное заседание? Как особый вид социальной деятельности судебное заседание также имеет свои скобки и свое «оснащение». Подобно тому, как театр начинается с вешалки, суд (по крайней мере, в странах западной цивилизации) начинается с восхождения по ступеням к парадно оформленному входу в здание суда. Так же как спектакль начинается с поднятия занавеса, судебное заседание начинается с выхода судьи, который иные участники процесса и публика должны приветствовать стоянием. Так же как хирург одет в халат и маску, судья одет в специальный костюм (в России — судейскую мантию), его стол стоит на возвышении, а за его спиной, как правило, расположены символы государственной власти или висит портрет главы государства.

Аналогичной теоретической оптикой пользуется немецкий социолог Хайке Делитц. В ее трудах отмечается, что архитектура не просто воспроизводит социальную среду, но и формирует ее. Например, она способствует формированию определенных образцов поведения, манеры смотреть и держать корпус и, в конечном итоге, особых типов взаимодействия. Автор полагает, что изучение структуры общества и механизма социализации можно осуществлять через рассмотрение архитектуры этого общества. При таком подходе к социологии архитектуры здания понимаются как «выражение», «символ» или «зеркало» общества. По мнению Х. Делитц, архитектура — средство отражения культуры и всех общественных изменений, она делает их наглядными, представляя их и воспроизводя. Общество и социальные явления материализуются в архитектуре и одновременно ею определяются; общественные ценности воплощаются в зданиях и усиливают их действие 25.

Необходимо упомянуть и великих французских мыслителей второй половины XX века — Мишеля Фуко и Пьера Бурдье.

В своей работе «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы» 26 М. Фуко анализировал, каким образом технология властвования влияет на архитектуру исправительных учреждений, казарм, больниц. Он полагал, что архитектура этих учреждений с XIX века начинает служить целям преобразования индивидов, «воздействовать на тех, кто в ней находится, управлять их поведением, доводить до них проявления власти… Камни могут делать людей послушными и знающими» 27. Если древнее общество было обществом зрелищ, чему полностью соответствовала архитектура храмов и театров, дающих возможность большому количеству людей наблюдать малое количество объектов, то общество современное, напротив — общество контроля. В нем сходятся с одной стороны отдельные индивиды и государство (властвующие субъекты) — с другой. Их отношения могут быть описаны как прямо противоположные зрелищу 28.

Особенный интерес представляет работа Пьера Бурдье «Практический смысл» (с приложением «Дом, или Перевернутый мир») 29. В ней ученый анализирует социальные практики кабилов 30, в том числе пространство кабильского дома, при помощи базовых оппозиций (мужское — женское, сухое — влажное, жара — холод, верх — низ, право — лево и т. д.). Дом имеет статус микрокосма в опрокинутом виде, уменьшенный образ мира, при этом внешний мир противопоставляется дому, как мужское — женскому, день — ночи, огонь — воде и т. д. «Дом — этот микрокосм, организованный в соответствии с теми же оппозициями, которые организуют универсум, находится с последним в отношении гомологии. С другой точки зрения, мир дома, взятый в его целостности, оказывается с остальным миром в отношении оппозиции, основания которой совпадают с основаниями, организующими как внутреннее пространство дома, так и остальной мир и — шире — все сферы существования» 31. Указанный структурный подход, основанный на выделении оппозиций, используется нами при анализе структуры пространства суда в III главе.

Интересно также отметить, что в последние годы юристы стали обращаться к акторно-сетевой теории для анализа влияния видеоконференцсвязи на восприятие пространства правосудия.

Как отмечает В. Вахштайн, в последние 20 лет в социологии наметился «поворот к материальному», попытка отказаться от редукции вещей к их социальному смыслу. Этот поворот начался в том числе благодаря идеям французского социолога Брюно Латура, основателя акторно-сетевой теории 32.

В рамках этой теории материальный объект приравнивается к действующему субъекту (человеку), оба они называются одним термином — актант. Вещи — это не просто фон или средство взаимодействия, а его участники, поскольку создают смыслы и одновременно отсылают к другим смыслам (поэтому каждое взаимодействие вплетено в сеть таких смыслов). Акторно-сетевая теория показывает, что фреймы на самом деле лишь теоретический конструкт, поскольку сеть смыслов практически бесконечна.

Например, взаимодействие людей у почтового окошка или банковской кассы. Окошко кассы — непременный участник такого взаимодействия, без него касса — не касса, а что-то иное. Но у окошка есть стекло, которое произведено на таком-то заводе из такого-то песка, залежи которого обнаружил такой-то в таком-то году, а завод построен тогда-то, и работают там при помощи таких-то технологий такие-то люди, и так до бесконечности. Любая вещь содержит в себе практически бесконечное количество смыслов и может вызывать совершенно различные ассоциации, целые сети таких ассоциаций. Это стоит учитывать, во-первых, с точки зрения границ теоретического аппарата теории фреймов, а во-вторых, если оставаться на ее позициях (как на самом деле делают западные юристы, на работы которых мы ссылаемся в IV главе), то помнить о том, что вещи — такие же актанты взаимодействия, как и люди, и если мы вводим новые вещи в знакомые фреймы взаимодействия, то меняется и само взаимодействие.

Учитывая такое длительное и скрупулезное внимание социологов к проблемам соотношения материального и социального, неудивительно, что они успешно ведут «экспансию» и в направлении исследований судебной архитектуры. Немногие материалы по этой теме на русском языке написаны или озвучены именно социологами 33.

Немало способствовала прояснению вопроса о соотношении материального и социального наука о знаках, семиотика. «Семиотика или семиология — общая теория знаковых систем, наука о знаках 34, — писал Вяч. Вс. Иванов. — Такие на первый взгляд мало между собой сходные явления, как естественный язык, языки математической логики, системы разных видов искусств, современные средства массовой коммуникации, языки жестов, коды уличной сигнализации, ритуалы в первобытных обществах, способы сигнализации у животных и т. п., — для семиотики только различные типы знаковых систем и в этом смысле — явления одного порядка» 35.

Если все феномены культуры суть знаковые системы, то они, конечно, одновременно и феномены коммуникации 36. Поскольку все процессы, связанные с передачей, хранением, переработкой информации, протекают с использованием знаковых систем, они являются семиотическими.

В информационных процессах знаки выступают в качестве элементарных носителей информации, а знаковые системы — в качестве элементарных баз данных (о том или ином фрагменте мира), при этом отдельная семиотика (база данных) представляет собой некоторую модель соответствующего фрагмента мира 37.

При этом ни один эмпирический объект не принадлежит «только» семиотике или «в первую очередь» семиотике: естественный язык изучается лингвистикой, языки животных — зоопсихологией и этологией, языки программирования — информатикой, ритуалы — антропологией и религиоведением и т. д. 38 В предмет семиотики входит не содержание процессов коммуникации, а только их знаковое воплощение, т. е. закономерности означивания, знакового представления информации 39.

Основателями семиотики считаются Ч. С. Пирс, Ф. де Соссюр и Ч. У. Моррис. Советской (российской) науке тоже есть чем похвастать в сфере семиотических исследований. Здесь, как это ни удивительно, мы если не превосходим, то не отстаем от других стран. Вряд ли кому-то стоит напоминать о работах тартуско-московской школы, участниками которой были такие замечательные ученые, как Ю. М. Лотман, Вяч. Вс. Иванов, В. Н. Топоров 40. К их трудам мы обращаемся в III главе.

Гуманитарному знанию семиотика предоставляет теоретико-методологическую основу. Рассматривая предмет конкретной гуманитарной дисциплины в качестве знаковой системы, пользуясь методом структурно-семиотического анализа, т. е. используя теоретический аппарат семиотики, можно по-новому посмотреть на старые проблемы.

Методы семиотического анализа заимствованы у лингвистики. Знаки или их последовательность, произведение (семиотический текст) исследуются с точки зрения синтактики (отношения между знаками, например между словами в высказывании), семантики (отношения между знаками и тем, что они обозначают) и прагматики (отношения между знаками и участниками коммуникации). Исследователь семиотического объекта (например, рекламного плаката), последовательно рассмотрев синтактику, семантику и прагматику этого «текста», может быть уверен в том, что анализ проведен полноценно 41.

Любой знак, в свою очередь, предстает как совокупность трех классов явлений: чувственно воспринимаемой формы (звук, изображение и т. д.); представления (понятия) о предмете в сознании человека; материальном предмете внешнего мира, с которым соотносится понятие. Эта классическая триада «означающее — означаемое — вещь» иллюстрируется при помощи «семиотического треугольника».

Семиотический треугольник

Во всем мире, в том числе и в России, право, так же как и архитектура являются объектами, изучаемыми структурно-семиотическими методами.

В юридической науке направление исследований называется «семиотика права». В рамках этой междисциплинарной области, как правило, исследования проводят лингвисты или имеющие одновременно юридическое и лингвистическое образование ученые 42. Объясняется это тем, что основным объектом изучения является язык права. Так сложилось исторически. Семиотика — это изобретение прежде всего лингвистов. Поскольку право в России зачастую отождествляется с текстами нормативных актов и судебных решений, лингвисты обращают свое внимание в том числе и на эти тексты. Объектом семиотики права может быть не только язык, но и все, что непосредственно связано с содержанием нормативных текстов, что влияет на их интерпретацию. К сожалению, российская семиотика права пока находится в зачаточном состоянии и какие-либо иные объекты, кроме юридических текстов и проблем их интерпретации, пока не стали предметом ее внимания.

Некоторые общие идеи семиотики в 1960–1970-е годы стали заимствовать историки. В контексте настоящего исследования стоит упомянуть ключевую работу американского историка Эрнста Канторовича «Два тела короля» 43. В ней автор подробно останавливается на проблеме трансформации дискурса легитимации королевской власти в Средние века, отмечая, что ведущую роль в этом процессе сыграли средневековые юристы (начиная с юристов болонской школы и далее). Как отмечает во введении к русскому переводу книги российский историк М. А. Бойцов, автор опирался на идею Карла Шмитта о том, что «все определяющие понятия современных государственных учений являются секуляризованными теологическими понятиями» 44. Эта мысль, развитая Э. Канторовичем на многочисленных примерах из истории Средних веков, продолжает обрастать деталями в работах современных исследователей истории судебной архитектуры и семиотики судебной власти. Так, например, современный автор, историк-медиевист О. И. Тогоева полагает, что можно говорить не только о политической теологии, но и о юридической. И в рамках последней в Средние века были созданы аналогичные с описанными в книге Э. Канторовича конструкты. Например, два тела судьи — природное (человек) и символическое (функция судьи) 45. В I и III главах мы будем опираться на результаты трудов историков, обращая внимание на тесную связь религиозных представлений и пространства правосудия.

Исследования по архитектуре, на которые мы опираемся в этой работе, также заимствуют у семиотики ее основные подходы.

Семиотический подход к архитектуре был популярным в 1960–1970-е годы. В 1964-м вышла книга итальянского архитектора Дж. К. Кенига «Analisi del linguaggio architettonico» 46. В 1968-м увидела свет монография Н. Л. Прака (переведена на русский язык лишь в 2018-м) 47, в том же году вышло первое издание книги У. Эко «Отсутствующая структура» с разделом о семиологии архитектуры. К настоящему времени семиотика архитектуры хорошо разработанное в архитектурной науке направление 48.

В своей монографии «Язык архитектуры. Очерки архитектурной теории» Н. Л. Прак ставит целью объяснение архитектуры с точки зрения социальных изменений. Автор выдвигает гипотезу, что архитектурная эстетика является эмоциональной реакцией на социальные условия, и доказывает ее на примерах конкретных сооружений различных эпох.

Так, особенности архитектуры эпохи распада Римской империи и переселения народов (раннее Средневековье) объясняются автором различными бедствиями, от которых людям хотелось укрыться в «священных крепостях». И, наоборот, в позднем Средневековье социальные условия улучшились, и конструкции стали более оптимистичными (готическая архитектура). С Нового времени архитектура начинает символизировать идеальный мир, страну грез, в которой хотел бы оказаться человек соответствующей эпохи. Автор называет три великие «архитектурные грезы»: классицизм (Ренессанс, маньеризм и барокко), эклектику и авангард 49.

Для наших целей представляют интерес не конкретные примеры, на основе которых ученый доказывает эти тезисы, а аналитическая часть работы. В ней отмечается специфика эстетической оценки архитектурных объектов. Эстетическая оценка касается значения форм, а не их композиции, при этом такое значение может быть как заранее заложено архитектором, так и ассоциировано с архитектурной формой позднее. Оно может быть различным у архитектора и зрителя (притом различаться у современника постройки и у позднейшего созерцателя). Например, классические ордеры символизировали античную культуру для архитектора эпохи Ренессанса и мощь государства — для архитекторов Третьего рейха. Помимо этого, автор выделяет формальную эстетику, которая имеет дело с пропорциями, ритмом, повторами, формальной связностью и т. д., и символическую эстетику, которая использует такие эпитеты, как «подлинное», «современное», «варварское» и т. д .⁵⁰

В нашей работе мы будем рассматривать символическую эстетику судебной архитектуры и учитывать возможность различной ее интерпретации.

Основываясь на законах восприятия, описанных в том числе гештальтпсихологией, Н. Л. Прак разграничивает пространство на виды: физическое, независимое от психологии, и концептуальное, которое является продуктом гештальтных законов восприятия, это то пространство, которое мы видим. Оно не всегда совпадает с физическим пространством. Помимо этих двух видов, выделяется поведенческое пространство. Это то пространство, которое может быть использовано человеком для определенных нужд 51.

В нашей работе мы будем иметь дело только с концептуальным и поведенческим пространствами. Следует отметить, что классификация Н. П. Прака пригодна в основном для анализа пространства в архитектурных целях. В книге российских философов В. К. Потемкина и А. Л. Симанова «Пространство в структуре мира» предлагается выделять реальное (физическое), концептуальное и перцептуальное пространства. В этой работе под концептуальным понимается представление или научное осмысление совокупности некоторых смыслов — например, математическое или социальное пространство. Перцептуальное же — синоним праковского концептуального (т. е. воспринятое органами чувств с учетом гештальтов) 52. В общем, концептуальное пространство совсем не обязательно совпадает с реальным или ощущаемым и может моделировать его. Выделение концептуального пространства основано на аналогии с физическим, это пространство смыслов, его нельзя пощупать. Понятие концептуального пространства как пространства смыслов вполне уместно применить и к предмету нашего исследования.

Рассуждая об архитектурных стилях, Н. Л. Прак сравнивает их с языком. Он полагает, что композицию, т. е. систему деталей можно сравнить с грамматикой языка, а сами детали, объединенные в определенную систему (композицию), можно сравнивать со словами. Так, «словами» архитектуры будут колонны, пилястры, лепные украшения и т. д., а их система — грамматикой. Таким образом, разные стили — разные языки (ибо это разные системы). Учитывая возможность аналогии с естественным языком, автор предлагает проводить семантический анализ архитектуры при помощи тех же теоретических инструментов, что используются в лингвистике 53.

Методологии анализа и вообще аналогии судебной архитектуры с естественными языками мы обязаны семиотическим исследованиям архитектуры, в том числе указанной выше работе.

Как уже отмечалось, одной из первых работ, в которой был предложен семиотический анализ архитектуры, стала книга Умберто Эко «Отсутствующая структура. Введение в семиологию». В разделе «Функция и знак. Семиология архитектуры» Эко пишет, что именно архитектура бросает вызов семиологии, поскольку всем кажется, что архитектура ничего не сообщает, а задумана, чтобы исполнить свое назначение 54. На самом деле архитектура означает свою функцию, она, подобно ложке, сообщает нам о своем предназначении. Возможности, предоставляемые архитектурой (проходить, входить, садиться, выглядывать в окно и т. д.), не только функции, но и соответствующие значения, располагающие к определенному поведению. «Основное значение какого-то здания — это совокупность действий, предполагаемых проживанием в нем», — утверждает автор 55.

Однако архитектура имеет не только значение своей функции, но и символические значения, подобно трону, который сообщает нам еще что-то, кроме того, что на нем можно сидеть (а именно сообщает о величии правителя, восседающего на нем). Это символическое значение может оказаться более важным, чем значение функции (опять же, пример с троном). Эко разделил эти значения на первичные (значение функции) и вторичные (символическое значение) 56. При этом конкретные здания могут иметь как оба значения, так и только одно из них. Например, Парфенон утратил свое функциональное значение храма, но сохранил свое символическое значение. Первичное значение может быть утрачено, а вторичное заменено новым (пример с пирамидами — они утратили функцию гробниц, утратили символический астролого-религиозный код и соозначают теперь многие иные вещи — например, «сорок веков» Наполеона и др.). Первичное значение может превратиться во вторичное, оно может также быть заменено иным (например, деревенская люлька стала газетницей) и т. д .⁵⁷

На пути к залу судебных заседаний мы вынуждены подняться по лестнице к входу в здание суда, пройти контроль, подождать в вестибюле. Это сообщает нам о публичном назначении здания, ясно, что мы пришли не к себе домой. На пути к правосудию мы встретим предметы искусства (статуи, картины, панно на стенах и т. д.), в символической форме сообщающие нам о назначении здания. Само здание будет разделено на зоны, некоторые из которых окажутся для нас недоступными. В зале заседания мы сразу поймем, «кто тут хозяин», увидев возвышающееся место судьи, окруженное государственной символикой. Мы также легко определим, кто тут «плохой парень», посмотрев на сидящего на скамье подсудимых за бронированным стеклом (или того хуже — за железной решеткой) человека. Причем культурологу, семиотику или даже рядовому любителю мифов покажется важным и тот факт, что место подсудимого он обнаружит слева от судьи 58. Конечно, судебная архитектура сообщает нам как о своей функции, так и о символическом значении пространства правосудия.

В советской архитектурной науке «семиотически» мыслил А. В. Иконников. В его ключевой работе «Художественный язык архитектуры», вышедшей в 1985 году, содержится ряд интересных для нас замечаний. Автор отмечает, что организующая роль зодчества проявляется не только в разграничении или соединении частей пространства, но и в воздействии на поведение людей через эмоции и сознание. Материальные структуры сооружений и пространства, которые они организуют, несут информацию о социально обусловленном поведении и практических навыках, об отношениях между ними. Архитектура закрепляет присущие данному обществу схемы деятельности и отношений и вместе с тем может воплощать определенные идеалы. Она обращена к сфере общественного сознания, создает не только утилитарные ценности, но и духовные 59.

Язык архитектуры, как и язык естественный, неотделим от национальной культуры, и в то же время специфические особенности, присущие каждой культуре, развиваются на основе общих структурных закономерностей художественного языка зодчества 60. Архитектор же, «говорящий» на этом языке, является режиссером жизненных процессов, создавая здание, он отчасти создает и «наполняющую» его деятельность 61.

Произведения искусства, к которым относятся и архитектурные памятники, можно рассматривать как особый тип реальности, который в физическом времени и пространстве суть обычный материальный объект, но в осознаваемом пространстве — образ 62. Восприятие этого образа, модели осознаваемого пространства включает в себя и непосредственное восприятие, и индивидуальный опыт, и структуры, заданные коллективным опытом 63.

Итак, пространство правосудия можно рассматривать в качестве знаковой системы. Она сообщает нечто о правосудии, как и нормативные правовые акты. Нам же необходимо обладать кодом дешифровки, чтобы понять эти сообщения. И это самое трудное. Код мы можем получить, изучая историю. Поэтому в книге много внимания будет уделено описанию мест, в которых люди устраивали суды (начиная с античных времен). Однако предметом нашего исследования являются не только конкретные пространства, в которых проводились заседания, но и прежде всего те представления об идеальном пространстве правосудия, которые бытовали в определенное время.

Сошлемся здесь на эволюционную теорию развития культуры одного из основателей антропологии Эдварда Тайлора. Он пытался применить теорию эволюции Ч. Дарвина к объектам культуры: ритуалам, обычаям, артефактам. Например, современный топор есть результат топоров предшествующих эпох, можно сказать, что он эволюционировал со временем. В рамках этого подхода мы можем проследить эволюцию мест осуществления правосудия — как мы пришли к залу судебных заседаний в современном его виде, и что в нем сохранилось от предшествующих эпох. Однако с этих позиций можно рассматривать не только эволюцию материальных предметов, но и эволюцию понятий о них. Так, топор — это не только конкретная вещь, но также понятие топора. Это план или модель топора. В нашей работе мы будем иметь дело не с конкретными пространствами, в которых проходят судебные заседания, а скорее с концептом 64 такого пространства. Вполне уместно, на наш взгляд, говорить и об эволюции концепта пространства правосудия. Концепт может изменяться со временем, как и сами материальные и символические объекты, которые он обозначает.

Если архитектура суть язык и если на этом языке нам сообщают нечто о праве и правосудии, то возникает вопрос: кто автор этих сообщений? Архитектор? Заказчик строительства? Или, возможно, о правосудии нам сообщает нечто безличное: общественное сознание или коллективное бессознательное, которое, преломляясь сквозь сознание индивидуальное, овеществляется в конкретных архитектурных образах?

На последний вопрос склонны отвечать положительно культурологи и психологи. Так, в работе современных российских авторов В. В. Федорова и И. М. Коваль «Мифосимволизм архитектуры» обосновывается точка зрения, согласно которой архитектурная среда имеет мифосимволическое содержание, и оно неустранимо влияет на каждого человека на уровне бессознательного (т. е. «автоматически») 65. Авторы пишут: «Любые архитектурные пространства пронизаны символическим содержанием и тесно связаны с самыми глубинными слоями мировоззрения человека, с его подсознательным. Само по себе пространство и его элементы задают лишь условия реализации и актуализации мифосимволического» 66.

К последней идее мы относимся вполне серьезно. Поэтому в главе III для нас окажется важной концепция архетипов К.-Г. Юнга. Выделяя в структуре психики коллективное бессознательное, которое проявляется через архетипы, автор создал универсальную теоретическую оптику, при помощи которой можно увидеть и объяснить паттерны восприятия судебного пространства.

Понятие архетипа в работах Юнга не было определено со всей четкостью. Иногда он использовал его для определения содержания бессознательного. Так, он писал: «Поскольку через свое бессознательное мы причастны к исторической коллективной психике, то, конечно, бессознательно мы живем в некоем мире оборотней, демонов, колдунов и т. д., ибо эти фигуры в прежние времена оказывали мощнейшее воздействие на людей. Таким же образом мы заимствуем у древних народов мир богов и чертей, святых и грешников» 67. И далее: «Коллективное бессознательное… есть образ мира, который сформировался еще в незапамятные времена. В этом образе с течением времени выкристаллизовывались определенные черты, так называемые архетипы, или доминанты. Это господствующие силы, боги, образы доминирующих законов, регулярно повторяющихся событий и принципы общих закономерностей, которым подчиняется последовательность образов, все вновь и вновь переживаемых душой» 68.

В другой работе К.-Г. Юнг отмечал: «Содержаниями коллективного бессознательного являются так называемые архетипы… “Архетип” — это пояснительное описание платоновского eidos… Без особых трудностей применимо к бессознательным содержаниям и выражение “representations collectives”, которое употреблялось Леви-Брюлем для обозначения символических фигур в первобытном мировоззрении. Речь идет практически все о том же самом: примитивные родоплеменные учения имеют дело с видоизмененными архетипами. Правда, это уже не содержания бессознательного; они успели приобрести осознаваемые формы, которые передаются с помощью традиционного обучения в основном в виде тайных учений, являющихся вообще типичным способом передачи коллективных содержаний, берущих начало в бессознательном. Другим хорошо известным выражением архетипов являются мифы и сказки. Но и здесь речь идет о специфических формах, передаваемых на протяжении долгого времени. Понятие “архетип” опосредованно относимо к representations collectives, в которых оно обозначает только ту часть психического содержания, которая еще не прошла какой-либо сознательной обработки и представляет собой еще только непосредственную психическую данность. Архетип как таковой существенно отличается от исторически ставших или переработанных форм» 69.

В данном случае архетип понимается скорее как схема или структура, которая не имеет собственного содержания и может воспроизводить любые образы.

По мнению современных исследователей творчества знаменитого психоаналитика, идея архетипов подобна многогранным кристаллам. При помощи этого понятия описывают содержание и поведение объективной психики. Как психосоматические «структуры», архетипы являются нашей врожденной способностью воспринимать, организовывать и создавать опыт. Архетипы одновременно являются как биологическими моделями поведения, так и символическими образами этих моделей. Они проявляются как инстинкты и эмоции, как изначальные образы и символы во снах и мифологии, а также в моделях поведения и опыта. Будучи безличными и объективными элементами в психике, они отражают универсальное и служат для преодоления разрыва между субъектом и объектом 70.

Теория архетипов, выражением которых служат в том числе мифы и сказки, прочно вошла в научный оборот и используется культурологами, социологами, литературоведами и даже специалистами по рекламе 71. Архетипы в гуманитарных науках стали пониматься в качестве некоей матрицы подсознания, определяющей наше поведение независимо от сознания. Как правило, они выражаются посредством оппозиций, например — добро/зло или сильный/слабый. Мифологическое и религиозное мышление «питается» такими архетипическими оппозициями. Например, вряд ли кто-то из нас в силах рационально объяснить себе, почему мы считаем физическую красоту чем-то позитивным, связываем ее с духовным совершенством. На деле все может обстоять совсем наоборот — внешне красивый человек может оказаться моральным уродом. В то же время в религиозном мышлении также бывают связанными образы божества и красоты, света. Почему, например, право и верх ассоциируются с добром, а лево и низ — со злом? Почему бог (–и) на небе (сверху), дьявол (–ы) под землей (внизу)? Объяснить все это можно, предположив существование архетипов или как минимум неких устойчивых стереотипов, закрепленных в культуре, проявляющихся в таких неосознанных оппозициях.

В западной культуре можно обнаружить множество бинарных оппозиций. Их можно даже классифицировать, например, так 72:

Как мы увидим далее, в пространстве правосудия закрепляется ряд архетипических образов, они проявляются, в частности, в пространственных оппозициях право — лево, верх — низ, центр — периферия.

Конечно, со времен К.-Г. Юнга психология шагнула далеко вперед. Заметно усложнились представления о структуре сознания. Успехи в нейрофизиологии, изучение асимметрии полушарий мозга позволили гуманитарным дисциплинам по-иному посмотреть на проблему соотношения рационального и иррационального. Если говорить в целом (и поверхностно), то левое полушарие мозга отвечает за логическое мышление, абстрагирование, а правое — за конкретно-образное мышление, воображение, интуицию, эмоциональную сферу, творческие способности. Поэтому сегодня вряд ли возможно отрицать ценность религиозного, художественного и др. видов мышления. Они не менее важны для человека, чем логическое и научное. Желание осознать собственное бытие, смысл существования, разрешить вопросы духовные на протяжении истории человечества приводило к появлению блестящих философских концепций и произведений искусства. Поэтому символические аспекты пространства правосудия не должны восприниматься как нерациональные и потому ненужные атавизмы. В отличие от текстов права символы права адресуются правому полушарию мозга. Без них восприятие не будет полноценным. Право перестанет быть правом, превратится в логико-математическую дисциплину.

Весьма интересны в указанном контексте выводы американского философа права, специалиста в области нарратологии права и визуальных коммуникаций Ричарда Шервина. В своей работе «Визуализация права в эпоху цифрового барокко: арабески и запутанности» он отмечает, что визуализация правового нарратива воспринимается через ассоциативную логику, которая действует в значительной степени на подсознательном уровне, посредством своей эмоциональной привлекательности. Зритель чувствует, что показанное вызывает определенный эмоциональный отклик, не зная и не понимая, почему, в чем заключается связь между увиденным и эмоцией. Таким образом, визуальные образы воспринимаются интуитивно и эмоционально, эти эффекты действуют за пределами осознания и поэтому менее подвержены критическому анализу и контраргументу 73.

Визуальные образы имеют тенденцию оказывать более выраженное воздействие на человека, чем невизуальное выражение той же информации. Это связано с тем, что они более яркие и реалистичные. Исследования показывают, что люди реагируют на фотореалистические картинки так же, как на реальные вещи. Слова создаются (исходят от) говорящим субъектом и, следовательно, сразу же распознаются как абстракции. Напротив, реалистические фотографии, видео, фильмы, а также цифровые репродукции могут казаться вызванными внешним миром, как если бы они не были затронуты человеческим посредничеством (например, выбор времени и ракурса съемки и т. д.) или авторской интерпретацией. Поскольку изображения не могут быть сведены полностью к устным предложениям, некоторые их значения всегда остаются неявными 74.

Какие же значения остаются скрытыми? На этот вопрос автор отвечает следующим образом. Каждый человек несет на себе отпечаток культуры, в которой он родился и вырос. Каждый из нас наследует и постоянно обновляет архив культурных знаний и репертуар коммуникативных практик. Мы можем рассказывать (и реагировать) лишь те истории, которые знаем или умеем декодировать. Существуют стандартные сценарии для обсуждения определенных видов социальных взаимодействий (например, заказ еды в ресторане), знакомые типы персонажей, помогающие нам узнать, с каким человеком мы можем иметь дело, повторяющиеся формы историй. Они помогают нам структурировать события повседневной жизни.

Эти социальные инструменты становятся для нас второй натурой, то есть, как только мы их ассимилируем, мы больше не осознаем их присутствия. Работа, которую они выполняют, становится невидимой. Бессознательные привычки создания смысла, известные нам как интуиция или здравый смысл, зависят от знакомых социальных конструкций и культурных моделей, которые мы носим в своих головах. В этом отношении популярная культура является богатым источником образов юристов, преступников и правовой системы. Эти изображения помогают формировать и выражать вовне то, как мы думаем, чувствуем и судим 75.

В современном мире (мы бы добавили — не только, но сегодня в высшей степени) визуально воспринимаемая реальность является сконструированной. В доказательство этого тезиса можно привести множество аргументов, например данные о физиологии восприятия, сведения о социокультурной конструкции визуального значения, когнитивной функции эмоций, действии неявных ассоциаций в ответ на изображение и так далее. Несмотря на очевидность этого тезиса, люди часто забывают, что посредством визуальных образов, в том числе тех, которые можно встретить в зале судебных заседаний, определенные смыслы могут быть навязаны практически на бессознательном уровне. Поэтому не следует забывать о психодинамике значений визуальных образов. Под психодинамикой понимается традиционная фрейдовская идея глубинной психологии, действие бессознательных фантазий, желаний. В зале суда все эти аспекты присутствуют, хотя чаще всего их действие остается скрытым. Визуальные образы права отсылают к культурным стереотипам, значениям, которые не осознаются в полной мере, но вызывают определенные психологические реакции 76.

Учитывая выводы Р. К. Шервина, мы со всем вниманием проследим, какой именно репертуар культурных знаний, стереотипов и проявленных вовне архетипических образов можно обнаружить в пространстве зала судебных заседаний.

Итак, мы рассмотрели ряд работ, написанных в рамках неюридических специальностей (за исключением работы Р. К. Шервина). Информация, которую мы можем почерпнуть из них, позволяет увидеть широту перспективы предмета нашего исследования и вооружить пригодной для исследования теоретической оптикой. Кроме того, как мы уже отмечали, юридические работы написаны с опорой на вышеуказанные и иные труды, написанные в рамках неюридических специальностей.

Теперь обратимся к работам, написанным юристами. Уже около 30 лет эта проблематика привлекает внимание европейских и американских коллег. Несмотря на довольно внушительный срок, монографических исследований можно назвать совсем не много 77. Основной объем научного дискурса занимают журнальные публикации и сборники статей.

Среди монографий можно выделить: «Юридическая архитектура: правосудие, надлежащий процесс и место права» английской исследовательницы Линды Малкахи 78, «Образы правосудия: эссе о судебной иконографии от Средних веков до Нового времени» 79 бельгийско-французского историка права Робера Жакоба, фолиант американских исследователей из Йельского университета Джудит Резник и Денниса Кертиса «Представляя правосудие. Изобретения, дискуссии и права в городах-государствах и демократических залах судебных заседаний» 80.

Среди сборников статей можно отметить: «Правосудие в своих храмах: о судебной архитектуре во Франции» 81, «Архитектура и правосудие: судебные смыслы в публичной сфере» 82. Можно привести и еще ряд примеров 83.

Логика этих работ примерно следующая: право, в том числе процессуальное, существует не в вакууме. Оно создается людьми, живущими в определенное время и в определенном месте. Оно применяется в конкретных зданиях, залах судебных заседаний, в рамках определенного рода ритуалов (элементами которых являются символика, одежда, порядок совершения действий, произнесения фраз и т. д.). Все это так или иначе является частью права или, по крайней мере, тесно взаимосвязано с ним.

Известно, что человек воспринимает реальность при помощи органов чувств, прежде всего посредством зрения и слуха. Так же воспринимаются здания судов, залы судебных заседаний, судебный ритуал — они неотъемлемая часть образа правосудия, часть картины, которая рисуется у нас в сознании, когда мы думаем о суде. Однако часто юридическая наука не усматривает здесь предмета исследований.

Юристы зачастую сосредоточены на изучении совсем других вещей — нормативных актов, судебной практики, научных трудов, т. е. текстов. Редко мы осмысляем визуальную правовую реальность, которая предстает перед нами в виде конкретных зданий, залов или хотя бы в виде символики правосудия, тоже имеющей вещественное воплощение (статуи, картины и т. д.). Однако во всех этих случаях в физическом пространстве так же, как и в текстовом, тоже живет право. Материальная среда, в которой применяется право, является таким же носителем информации, как и тексты. Информация передается не только в словесной форме, но и в иных, например в визуальной, звуковой и т. д.

Судебная архитектура, в частности, играет важную роль в правовой системе, как и тексты, поскольку через нее посредством визуальных образов также выражаются нормы права. По этой причине она должна восприниматься как неотъемлемая часть правового дискурса.

К тому же судебная архитектура служит и для передачи смыслов. Она материализует абстрактные понятия 84. С этой точки зрения она ничем не отличается, например, от религиозной архитектуры, храмов, которые имеют в своей основе символическое значение. Вспомним, например, что роспись стен в старых православных храмах или скульптурный ряд в готических были ориентированы на неграмотных прихожан. Росписи и скульптуры специально были призваны «рассказать историю», конечно, библейскую. Нечто похожее можно обнаружить, изучая внешнюю обстановку, в которой осуществлялось правосудие в разные исторические периоды. Таким образом, изобразительное, пластическое искусство, архитектура судебных зданий — все это представляет неоценимый материал для правоведа.

Естественно, в образах правосудия кодируются не библейские смыслы, а юридические, например представления о справедливости, неотвратимости наказания, ответственности судей перед богом и т. д. Важно, что эти образы тоже своего рода сообщения. Через них передаются идеи. Поэтому, исследуя образы, воплощенные в архитектуре или изобразительном искусстве, мы точно так же можем изучать правовые идеи, как и при исследовании юридических текстов. Более того, мы можем увидеть содержательные противоречия между ними и осознать, что в юридических текстах зачастую содержится пустая риторика, не соответствующая образу правосудия, который складывается в сознании простого человека, пришедшего в конкретный суд.

Однако что же мы можем увидеть, придя в суд? Давайте представим себе, что присутствуем в суде какого-нибудь иностранного государства, языка которого не знаем, а еще лучше, что наблюдаем судебный процесс какого-нибудь первобытного племени. Что мы сможем понять из происходящего? Вероятно, мы увидим какое-то место, специально маркированное, выделенное из окружающей среды. В этом месте мы увидим осуществление какого-то ритуала. Поймем ли мы, что это вообще суд, а не какое-либо другое мероприятие? Вряд ли. Но если нам скажут, где мы находимся, то в этом случае вся информация о правосудии этого племени для нас будет заключаться в восприятии места (пространства) и ритуала. Примерно так же воспринимает происходящее в суде обычный человек 85. Так почему бы и юристам не изучать судебный процесс как ритуал, который проходит в некоем специальном месте? Почему бы не посмотреть на современный судебный процесс, отбросив наши знания о законах и судебной практике? Увидим ли мы его по-новому? Не «заслоняет» ли от нас юридическое образование нечто важное, что видит и чувствует неспециалист?

Итак, суд — это одновременно место (пространство) и ритуал, в нем совершающийся. Чтобы исследование оказалось полным, нужно осмыслить оба элемента. Но это дело будущего. Настоящая книга посвящена лишь первому из них, и, как может убедиться читатель, она оказалась весьма объемной 86.

Более подробно изложим результаты монографических исследований, упомянутых выше.

Начнем с энциклопедического труда американских юристов. Книга «Представляя правосудие. Изобретения, дискуссии и права в городах-государствах и демократических залах судебных заседаний» Дж. Резник и Д. Кертиса представляет собой фолиант из 668 страниц формата A5. На сегодняшний день в нем собран наиболее полный обзор символики правосудия и судебной архитектуры стран Запада.

Авторы отмечают, что целью их исследования является прояснение вопроса, как и почему сквозь время, место, политическую организацию общества правители представляли или пытались представить подвластным легитимность своего правления в образах правосудия 87.

Во все времена (и сегодня) властвующие субъекты легитимировали свое право на применение насилия при помощи различных символических языков. Судебная архитектура является одним из таких языков — на нем рассказываются (точнее, показываются) различные истории: о мощи правителя; об общественных ценностях; о роли судей в обществе и т. д. Авторы «слушают» их и пересказывают нам, сопровождая рассказ изображениями. Во многом наша книга основана на этом материале. В частности, мы обращаемся к ней в главе I — в разделах, касающихся истории судебной архитектуры, начиная с высокого Средневековья и заканчивая XX веком, и в особенности в разделе о развитии судебной архитектуры в США.

Следует отметить книгу профессора права Лондонской школы экономики Линды Малкахи «Юридическая архитектура: правосудие, надлежащий процесс и место права». В работе можно найти обзор истории судебной архитектуры Англии, мысли автора о будущем судебной архитектуры в век «онлайн-правосудия». Много внимания уделяется проблемам сегментации пространства зданий суда и залов судебных заседаний. Автор в целом критически относится к сформировавшимся сегодня образцам, называя их не иначе как «сегрегацией пространства». По мнению Л. Малкахи, политическая риторика в сфере прав человека, принятие международных актов, направленных на их закрепление и охрану, идеи открытости и доступности правосудия — все это не очень соответствует реальному облику правосудия — архитектуре судебных зданий, их интерьерам, разделению пространства на зоны и т. д. Объяснение автор находит в том, что, несмотря на постулирование всеобщего равенства, уважения человеческого достоинства, идеалов партисипативной демократии, на самом деле роли судьи, адвоката, потерпевшего, подсудимого, журналиста социально не эквивалентны. Социальное различие между этими ролями приводит к их пространственному разделению в зале судебного заседания. Автор также затрагивает важнейшие вопросы современности. Как должна репрезентировать себя судебная власть в современных демократических обществах? Каким образом интегрировать новые технологии в судебный процесс? Должны ли мы поощрять дематериализацию залов судебных заседаний, перевод правосудия в сферу онлайн (например, заседания посредством видеоконференцсвязи)?

Указанные проблемы обсуждаются нами в главе IV настоящей работы с учетом выводов Л. Малкахи.

Во Франции можно отметить книги историка права, профессора Робера Жакоба, посвященные образам правосудия в истории, и философа права, криминалиста, судьи в отставке, профессора Антуана Гарапона, посвященные судебному ритуалу.

В своих работах «Образы правосудия: эссе о судебной иконографии от Средних веков до Нового времени» 88 и «Милость судей: институт суда и священное в Западном мире» 89 Р. Жакоб исследует, каким образом судебная власть постепенно освобождается из «символического плена» власти политической, укрываясь от нее в одежды новой сакральности, судебной мифологии.

В исследовании, посвященном судебной иконографии, автор задался целью проследить, каким образом менялся образ правосудия (суда) в период с раннего Средневековья до Нового времени. Этот период выбран автором неслучайно, поскольку именно на переходном этапе от Средневековья к Новому времени (XV–XVI вв.) происходят существенные изменения в западной судебной иконографии.

Что такое образ правосудия, как он может быть предметом исследования? Р. Жакоб считает, что на самом деле образ правосудия — это не плод мысли или воли отдельного человека, не феномен общества, контуры которого легко определить. Скорее это представление, складывающееся у большинства членов того или иного общества в определенный период в результате социализации (под влиянием воспитания и обучения, школьного и семейного и т. д.) и личного опыта. Сегодня на этот образ воздействуют и средства массовых коммуникаций. Исследование его — прежде всего задача семиотики, социологии, психологии и истории. Историку интересны образы прошлого. К счастью, немногие из тех, что сегодня имеются в западной культуре, современны. Образы правосудия наследуются, а не создаются. Они воспроизводятся, несмотря на все изменения менталитета, они выживают посредством переинтерпретации. Так, например, планировка зала судебных заседаний практически не меняется веками. Распятие, которое висело над судьями вплоть до начала XX века, заменено иными изображениями (например, текста конституции или символов государственной власти или портрета правителя). Знаки меняются, но означаемое ими — нет. Политическая система переживает революции, ритуалы и образы правосудия сохраняются 90.

Какие материальные предметы влияют на формирование образа правосудия, на основе чего историк может делать свои выводы? Это иллюстрации в юридических и богословских текстах, это картины и скульптуры, которыми украшены интерьеры и фасады зданий правосудия, это архитектура самих зданий, их планировка и, конечно, залы судебных заседаний 91.

В результате исследования французской судебной иконографии автор пришел к следующим выводам. История образов французского правосудия — это история медленной трансформации иконографической системы. Некоторые элементы этой системы сохранились в переинтерпретированном виде до нашего времени, некоторые исчезли, но наблюдается общая тенденция: от богатства знаков к их редукции. Житейские образы, находившиеся в тесной связи с реальной судебной деятельностью, сменились отстраненными, холодными, нечеловекоразмерными. Увеличение разнообразия фиксируется в период перехода от Средних веков к Новому времени (XV в.). Именно тогда появляется новый образ правосудия — Юстиция (Фемида). Распространение этого образа приводит со временем к забвению иных (Тряна, Отона, Камбиза и др.) и уничтожению разнообразия. Сам же образ Юстиции оказывается сложенным из элементов. Элементы эти: изображения на римских монетах — Ливии (вдовы Августа) в образе богини Юстиции и богини Эквитас; изображения на фресках Архангела Михаила с мечом и весами; разные варианты изображений Добродетелей. Новый элемент — повязка на глазах Юстиции как нельзя лучше отражает «непроницаемость» нового образа правосудия: взгляды посетителей и богини более не пересекаются. В XIX и XX вв. эта тенденция продолжается. Здания судов XIX столетия в стиле классицизма призваны подчеркнуть властные амбиции буржуазии, «угрожающей» рабочему классу своими законами. Превращение судебной власти в «служанку законодателя» (которым во Франции фактически являлись представители буржуазии) усиливает бюрократические тенденции и все дальше отдаляет суд от обывателей. Все это приводит к кризису во второй половине XX века (катализатором его, конечно, была Вторая мировая война). В это время созрел новый запрос на тесные отношения рядового гражданина с судебной властью. Суд становится «цензором» законодателя и одновременно гарантом прав человека, закрепленных в Конституции. Справедливости, а не отстраненного, бюрократического применения закона ожидает общество от суда. Соответственно, судебная власть сталкивается с проблемой поиска нового образа. Каким образом она должна репрезентировать себя обществу, в котором окрепли идеи доступного, прозрачного, равного для всех правосудия? На этот вопрос автор, к сожалению, не в силах дать ответ. Время покажет.

Вторая книга Р. Жакоба, «Милость судей: институт суда и священное в западном мире», посвящена истории становления западного судебного процесса, разделенного на определенном этапе на две ветви — английскую и континентальную. Особенности формирования судебного процесса в средневековой Европе автор связывает с последствиями сочетания двух идей — суда божьего (ордалии, клятвы, поединок) и монотеистической религии (христианство). Латинский Запад оказывается единственной культурной областью в истории человечества, в которой эти две идеи сошлись, образовав симбиоз: сначала в виде обычных для язычников ордалий, но организуемых церковными служителями, а затем в виде фигуры судьи или присяжных, решающих судьбы людей на земле, подобно Богу на небе. В Англии глас божий был заменен гласом народа (присяжных), на континенте аналогом его стала совесть судьи и отчасти концепция истины, открываемой и провозглашаемой судьей. Правосудие невозможно для человека, но необходимо. Поэтому оно облекается в сакральные одежды. Поэтому оно неизбежно таинственно. Сорвать одежды — значит уничтожить его. Таковы выводы автора.

В нашей работе мы используем указанные выводы Р. Жакоба, в особенности в главе III. Кроме того, мы опираемся на его совместную с Н. Маршаль-Жакоб статью, посвященную истории судебной архитектуры во Франции 92.

Стоит отметить также монографию А. Гарапона «Хорошо судить. Эссе о судебном ритуале» 93. Автор отмечает, что правосудие не только этическая и правовая идея, но и эстетическая. Почему? Потому что решению суда всегда предшествует процессуальная деятельность. При этом деятельность не только мыслительная, но и физическое взаимодействие лиц в конкретных пространстве и времени. Мышление и физическое взаимодействие в суде неразрывно связаны, как текст и контекст. Судья не может принять решение, как врач, вне процедуры. Как правило, процедура заставляет его выслушать обе стороны, поговорить с ними. Эта коммуникация должна где-то происходить, она не освобождена от материального аспекта. Все ли равно, где это будет? На этот вопрос А. Гарапон отвечает однозначным «нет».

Дело в том, что пространство, в котором осуществляется правосудие, имеет значение не только функциональное (просто место для разбирательства), но и очень «нагружено» символически. Нужна ли эта символическая программа? Нужна, поскольку обращается она к эмоциям и бессознательному, а не к разуму. Человек же познает мир не только при помощи разума. Эмоции имеют не меньшее значение.

Действие символа не является рациональным и семантическим, как речевой акт, оно относится к регистру восприятия и ассоциации, но не логического познания. Что же есть такого в символе, чего нельзя выразить в слове? Слово и язык никогда не смогут достичь эффективности символа. Есть нечто в эмоциональном опыте судебного пространства, что не переводится словами. В действительности это ощущение соприкосновения с властью, которая сильнее тебя, которая может защитить тебя или уничтожить.

Правосудие, которое люди воспринимают как «справедливое» благодаря окружению его символами, помогает им принять зачастую страшное для них решение и смириться с судьбой. Преимущества, которые судебная власть извлекает из символической программы, — мобилизация воображения людей, что позволяет справиться с нервным напряжением и дать выход эмоциям 94.

Что же означают знаки, с которыми мы можем встретиться в суде?

Первое — что пространство зала судебных заседаний сакрально. Ранее его структурирование отражало религиозные и мифологические представления людей о мироздании. Сегодня это значение забыто, но структура пространства зала судебных заседаний мало изменилась за последние 2000 лет. Вероятно, это не случайно.

Второе — структура пространства отражает социальную стратификацию общества. Можно сказать, что судебное пространство состоит из нескольких упорядоченных определенным образом пространств — это некая система. Есть вход в здание суда, есть зал ожидания, есть зал заседаний, который разделен на зоны — для зрителей, для участников. Это организованное пространство, у него имеется своя иерархия подпространств. В зале заседаний на время приостанавливаются все иные социальные различия в статусах, званиях и пр. между людьми. Они заменяются на другие. Здесь люди как бы играют роли — судьи, адвоката, подсудимого. Зал заседаний — своего рода сцена с заранее установленными декорациями.

Первый жест правосудия является не интеллектуальным или моральным, а архитектурным и символическим: разграничение чувственно постигаемого пространства. Это пространство переводит вас из одного мира в другой — здесь по-иному установлен фокус зрения, здесь свои правила игры, и роли здесь заранее распределены. Процесс — это первое укоренение права в жизни, это эстетический опыт справедливости 95.

К выводам и метафорам А. Гарапона мы будем обращаться на протяжении всего исследования. В каком-то смысле наша работа — иллюстрация к тезисам автора, она, как и все вышеуказанные работы авторов-юристов, написана в рамках одной парадигмы. Тезис о важности символической программы правосудия ввиду ее укоренения в архетипических образах, раскрытых в мифологии и религии, поддерживается и дополнительно аргументируется нами в III главе настоящей работы.

В заключение вернемся к вопросам, с которых мы начали: о предмете исследования и о теоретической оптике, сквозь которую мы будем на него смотреть.

ПРЕДМЕТ И МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

Итак, пространство правосудия не только конкретное место, в котором проходит судебное заседание, или конкретное здание суда. Это пространство концептуальное. Это социальный конструкт, посредством которого выражаются значения, ценности и нормы, связанные с осуществлением правосудия, судом. Этот конструкт воплощается в реальном, организованном при помощи архитектурных и художественных средств пространстве. В различные эпохи и у разных народов реальное пространство организуется по определенным правилам, которые определяются концептом пространства правосудия, разделяемого обществом. Таким образом, сами концепты пространства правосудия могут быть разными.

Например, правосудие может осуществляться в святилище и восприниматься в качестве религиозного ритуала, а может в обычной комнате и восприниматься как рядовая бюрократическая операция. В качестве альтернативы можно говорить об эволюции одного концепта, но последнее скорее уместно применительно к одной культуре (например, концепт пространства правосудия в русской культуре). Наверное, стоит признать более правильным возможность наличия различных концептов пространства правосудия в зависимости от культуры.

Благодаря тому, что реальное пространство всегда организовано в соответствии с определенным концептом, оно безошибочно опознается человеком, выросшим в этой культуре, в качестве судебного, является для него маячком, определяющим тип социального взаимодействия (фрейм) — судебное заседание. Представитель иной культуры (современный человек, попавший в архаическое общество), не обладая соответствующим кодом дешифровки концепта, может оказаться полностью дезориентированным.

Представления о том пространстве, в котором должно осуществляться правосудие, находятся в зависимости от коллективных представлений о правосудии, его роли в жизни общества и т. д., т. е. культурно обусловлены. В разные эпохи суд устраивался в разных местах, и это различие зависит от представлений о суде и процессе.

В работе мы пытаемся проследить, в каком месте осуществлялось правосудие, какие в этот период были представления о правосудии, о судебном процессе. Поэтому наш подход можно назвать культурно-историческим.

Развитие концептов пространства правосудия в зависимости от их исторического бытования мы исследуем лишь в западных культурах. Это ограничение нашей работы, внимание лишь к Западу (включая Россию), нужно обязательно иметь в виду. Выводы, сделанные нами, уже только в силу этого не могут быть универсальными.

В III главе мы поддаемся искушению и пытаемся выявить (или сконструировать?) некую матрицу пространства западного правосудия, т. е. делаем весьма абстрактные и поэтому рискованные обобщения на уровне всей западной цивилизации. Эта часть работы, на наш взгляд, наиболее интересна и при этом наименее защищена от критики.

Теоретической оптикой исследования будут служить для нас идеи и методы семиотики, а также некоторые идеи социологов, психологов и культурологов.

Так, судебную архитектуру мы будем рассматривать с семиотических позиций, выделяя прежде всего не функциональную ее сторону, а символическую. Можно приравнять архитектуру к языку, на котором нам сообщают некоторую юридически значимую информацию. Восприятие этой информации основано в том числе на архетипических образах, оно мифологично по своей сути (тут мы имеем выход на психологию и культурологию). Структуру книги можно «прочитать» как синтактику, семантику и прагматику современного концепта пространства правосудия, поскольку в итоге мы пытаемся вывести его универсальный для западной цивилизации тип. Сначала мы обращаемся к историческому обзору мест, в котором устраивали суд западные народы, начиная с древних греков и заканчивая современной Россией. Затем мы проследим развитие судебной архитектуры в России. В рамках этих глав мы, конечно, обращаемся не только к синтактике, однако, выявляя ряд образов правосудия, мы в каком-то смысле сможем увидеть их соотношение. Затем мы проследим семантику формы и структуры пространства правосудия, а в последней главе затронем различные аспекты его интерпретации, т. е. прагматики.

Языком социологии мы будем пользоваться, описывая, например, форму и структуру реального пространства, в котором осуществляется правосудие. Мы будем рассматривать эти аспекты пространства в качестве визуальных знаков, означающих социальную стратификацию общества и властные отношения между участниками судебного заседания.

Таким образом, семиотика и социология предлагают нам понятийный ряд, который работает в связке.

Если говорить о методах исследования, то они скорее общенаучные: анализ, синтез, абстрагирование, идеализация, структурно-функциональный подход. В нашем исследовании мы не пользуемся узкосоциологическими методами исследования. Однако (сделаем заметку на будущее) их применение может оказаться весьма интересным. Как отмечал Ж. Карбонье, «в широко понимаемую судебную социологию можно включить также изучение образа юстиции (уголовной и гражданской), складывающегося у широкой публики» 96. Однако социально-правовых исследований судебной архитектуры в России мы не найдем, поэтому сошлемся на зарубежный пример, а именно на результаты исследования на присуждение степени PhD автора из Португалии Патрисии Бранко (результаты изложены в статье на английском языке) 97.

Автор ставил перед собой цель: выяснить, в какой степени доступ к правосудию определяется внешним дизайном (типом зданий) и интерьером (внутренняя организация пространства) зданий судов. Влияет ли на доступ к правосудию торжественность самого здания, наличие символов правосудия и т. д. Метод исследования — социологический опрос судей, прокуроров и тяжущихся граждан (думается, если мы проведем аналогичный опрос в России, результаты окажутся похожими).

Так вот, соцопрос показал, что символичность здания, организация пространства внутри здания и зала судебных заседаний — все это оказывает влияние… на эффективность судопроизводства. Это интересный вывод. Современные процессуалисты пытаются повысить эффективность судопроизводства, разрабатывая новые упрощенные формы процесса, целые процессуальные кодексы (например, Кодекс об административном судопроизводстве РФ) и т. д. Решение может быть другим и довольно банальным — сделать, например, в суде специальную комнату отдыха для посетителей, строить здания так, чтобы было больше солнечного света, и вообще строить новые здания и т. д. Опрошенные португальские судьи отмечали, что с появлением в суде (семейном) комнаты отдыха для свидетелей, приспособленной для нахождения там с детьми, изменился микроклимат в суде, свидетели стали лучше… вспоминать. Монументальность здания или наличие символики правосудия люди ассоциировали с возможностью распознать суд среди других строений.

Судьи отвечали, что эффективность правосудия выше, если судопроизводство осуществляется в зале судебных заседаний, а не в кабинете судьи (что бывает из-за нехватки залов). Они говорят, что коммуникация со сторонами становится иной, нежели в зале. Другие помещения можно использовать для медиации и пр., но для правосудия нужен зал. Один судья рассказывал, как приехал на место службы в другой город и не мог битый час понять, где же здание суда. Оказалось, суд находится на втором этаже дома, в котором на первом расположена поликлиника, и вывеска указывала только на нее, а входить в суд надо было через поликлинику… Португальская реальность, оказывается, весьма напоминает российскую.

Выводы автора довольно очевидны — выделение здания суда при помощи архитектурных приемов и символики позволяет лучше идентифицировать его, а тот или иной интерьер влияет на настроение людей, имеет свой психологический эффект.

Итак, изучение судебной архитектуры в узкой социоюридической перспективе — одно из возможных направлений исследований. В настоящей работе мы по этому пути не идем. Второе направление, которое, по нашему мнению, может привести к более интересным результатам, — попытка выявить образы и смыслы, являющиеся типичными для пространства суда, сохраняющиеся на протяжении всей истории западного правосудия. Несмотря на признание культурной и исторической обусловленности концептов пространства правосудия, хочется попытаться сконструировать «пространственную матрицу» правосудия, которую мы в итоге должны будем ожидать увидеть даже в виртуальном пространстве.

В заключение отметим, что, вполне вероятно, читателю-историку или читателю-социологу наша книга покажется нарративом, основанным на вторичных источниках, а читатель-юрист может увидеть в ней междисциплинарное исследование, в котором слишком мало собственно юридического и, кроме того, слишком много непривычно иррационального. Все будут правы. Наверное, это судьба любого труда, выходящего за рамки классических дисциплинарных тем, оказаться везде чужим — и среди «своих», и среди «чужих». Кроме того, следует помнить, что автор книги прежде всего юрист-процессуалист и при этом ars longa, vita brevis!

ГЛАВА I
Пространство западного правосудия: исторический очерк

Итак, пространство правосудия мы будем рассматривать в качестве текста. Мы можем смотреть на него как на один типовой текст, выделив в нем устойчивые выражения и повторяющиеся шаблоны, однако ясно, что в зависимости от времени и места эти тексты были различными. Наше восприятие прошлого суть лишь образ его, весьма приблизительно и лишь в общих чертах отражающий реальность. «Практически в любом тексте, отдаленном сколько-нибудь от читателя во времени или пространстве, человека поджидает принципиально иная система мировосприятия», — отмечает российский историк И. Н. Данилевский 98. Проникнуть в эти системы мировосприятия дело практически безнадежное, особенно в таком масштабе, в котором далее будут изложены сведения о местах осуществления правосудия в разные эпохи у разных народов. Поэтому целью автора в рамках этой главы является скорее компиляция данных и формирование у читателя восприятия предмета исследования в исторической плоскости.

Пространство правосудия у наших современников, как правило, ассоциируется со зданием суда. Действительно, сегодня правосудие осуществляется в специальных зданиях, а с дореволюционной эпохи до нас дошло французское выражение «дворец правосудия» (palais de justice). И хотя современные здания судов в России редко похожи на дворцы, все же осуществление правосудия вне здания суда представить себе сложно.

Однако по справедливому замечанию Л. Малкахи, понятие судебной архитектуры не обязательно должно быть связано с архитектурой зданий. Круги, очерченные стоящими камнями, рыночная площадь и городские ворота, холмы и большие деревья — все это места, в которых устраивался в то или иное время суд, и они были знаковыми для многих поколений наших предков 99. Таким образом, можно говорить о судебной архитектуре вне стен, вне зданий, поскольку и в этом случае мы встречаемся с определенной организацией пространства архитектурными средствами.

Сами понятия «здание суда» или «зал судебных заседаний» сравнительно новые в рамках истории человечества. Здесь следует учитывать, что даже в Средние века судопроизводство осуществлялось не в специально построенных для суда зданиях, а в ратушах (которые были общими, многоцелевыми зданиями), замках властителей, церквях, на рынках и т. д.

Важно обратить внимание и на то, что после переселения судов в здания пространство правосудия долгое время было ограничено несколькими комнатами или залами. Значение формы здания, архитектурного стиля, специфики планировки и пр. важных для архитектурной науки вопросов для правосудия долгое время не осознавалось архитекторами.

Попытки подчеркнуть судебное назначение зданий архитектурными средствами возникают только тогда, когда здание суда было выделено в качестве самостоятельного типа. Понятно, что специализированные судебные постройки вряд ли могли появиться раньше идеи разделения властей. И действительно, тренд строить специальные здания появляется не ранее XVIII века 100 и становится заметным в XIX веке. Только с этого времени архитекторы начинают использовать весь свой арсенал применительно к судебным постройкам. Это, в свою очередь, не отменяет того, что они (постройки) подчиняются общим архитектурным трендам.

Центром пространства правосудия всегда было и остается место проведения судебного разбирательства (сегодня это зал судебных заседаний). С XIX века пространство правосудия расширяется до всего здания, архитектурными средствами подчеркивается его судебное назначение. В XX веке полностью осознается символическая значимость многих архитектурных аспектов (экстерьеров, интерьеров, места расположения и пр.) и предпринимаются попытки экспериментировать с ними.

Но начнем издалека. Многие века назад наши предки осуществляли правосудие под открытым небом, в окружении народа.

Как отмечал М. А. Чельцов-Бебутов, в эпоху родового строя, помимо переговоров и арбитража, споры разрешались посредством поединка сторон или различного рода состязаний (кулачные бои, бега, состязания в разгадывании загадок) 101. Кроме того, популярностью пользовались дивинации (гадания), ордалии и клятвы. Такого рода методы разрешения споров, очевидно, затруднительно было практиковать в помещениях 102. Однако, возможно, дело не только в этом. Сами эти способы разрешения спора возникли ввиду культурных особенностей древних обществ, а одной из этих особенностей были религиозные представления, в которых обожествлялись силы природы. Как правило, архаический судебный процесс представлял собой совокупность ритуальных действий, имеющих глубокие религиозные корни.

В то же время в юридической литературе символичность судебных действий и обстановки, в которой они совершались, находила и другое объяснение. «По своему существу архаический процесс являл собой типичную картину действительной или мнимой вооруженной борьбы сторон за право в присутствии авторитетного жюри и целого народа, — писал историк права Б. И. Сыромятников. — И неудивительно поэтому, что в строгом процессуальном ритуале доступных нашему изучению народов древности предметы вооружения или заменяющие их эмблемы (напр., копье, festuca, hasta римлян и германцев) играли обычно весьма видную роль. Поэтому же и само судилище в первичные эпохи носило характер открытой арены, на которой по всем правилам точно установленного обряда происходила борьба заинтересованных сторон, борьба словом или оружием» 103.

Однако дело не только в символическом замещении реальной войны. Архаический суд, как правило, суд народный и всегда строго формальный. Это следствие социально-политической структуры древнейших обществ (особенно на стадии родовой организации) и нерасчлененности права с другими социальными нормами, прежде всего религиозными. «Этим двойным влиянием и объясняются наиболее оригинальные особенности отправления правосудия в древности: во-первых, непосредственное участие народа во всех стадиях процесса и, во-вторых, торжественная литургическая форма последнего, решительно связывающая волю сторон и суда неумолимым, абсолютным формализмом судопроизводственного ритуала» 104.

Как бы то ни было, место осуществления правосудия всегда специальным образом маркировалось, выделялось из окружающей среды. Для этого проводились даже специальные ритуалы (освящение зданий судов священниками, вероятно, есть современное воспроизведение этой древней традиции).

Интересный пример приводит Л. Малкахи 105: у племени саксов ритуал маркирования места осуществления правосудия заключался в том, что в землю втыкалась большая палка или копье за троном председательствующего судьи, или могли проводиться сложные обряды, как, например, обряд посвящения места древнего полевого суда Корбей (Free Field Court of Corbey). Ритуал начинался с измерения участка земли в открытом поле. Его площадь должна была составить 16 футов. После этого вырывалась яма в земле, в которую каждый из эшвенов (присяжных судей) должен был кинуть горсть пепла, уголь и кусок черепицы. Затем на этом месте устанавливался специальный стул или трон (известный как королевский стул, King’s stool), после чего фронер (Frohner), или глашатай, просил взять судей свои измерительные палочки и проверить, правильно ли отмерено место для суда. Только после этого граф (Graff) или старший член судебного собрания садился на стул и объявлял о начале процесса 106.

Р. Жакоб также отмечает, что в средневековой Германии ни один судебный процесс не начинался без проведения церемонии установки деревянных кольев и лозы в виде ограждения вокруг зала суда, а названия юридических профессий (прокурор и адвокат) происходят из слов, обозначающих деревянные элементы ограждения (barr, barreau, барристер, parc, parquet, прокуратура), которым выделялась главная зона в зале судебных заседаний 107.

Проведение ритуалов разграничения пространств (выделения судебного) вряд ли является специфичной чертой только лишь древних германцев. Скорее это общая практика многих народов, по крайней мере, имеющих индоевропейские корни. Анализ исторических данных подтверждает этот тезис.

§ 1.
ПРОСТРАНСТВО ПРАВОСУДИЯ В ДРЕВНЕЙ ГРЕЦИИ

Начнем свое путешествие в глубь истории со времен архаической Греции (VIII–VI вв. до н. э.). Обращение к этому периоду обусловлено двумя обстоятельствами. Первое — он более или менее подробно освещен в литературе в аспекте интересующего нас вопроса. Второе — именно Древняя Греция считается колыбелью западной цивилизации и всегда представляла для российских правоведов особый интерес, пусть и меньший, чем древнеримская культура, но все же несравненно больший, чем другие древние культуры, например Междуречья, египетская, китайская и др.

Сведения об архаическом греческом судопроизводстве мы можем получить в основном из произведений Гомера и Гесиода 108. Если Гесиод лишь упоминает о собраниях, на которых базилевсы разрешают споры, «убеждая обидчиков мягкою речью» 109, что эти собрания проводились на агоре (рыночная площадь, место публичных собраний), и не описывает детально пространственные характеристики места суда, то у Гомера имеется на этот счет один очень известный пассаж, количество интерпретаций которого уже практически необозримо.

Речь идет об отрывке, в котором Гомер описывает изображенное на щите Ахиллеса, изготовленного Гефестом, место суда 110. Если коротко, то это «торжище» (агора, рыночная площадь), на котором стояли полированные каменные сиденья, расставленные кругом. На этих скамьях сидели старейшины, разбиравшие спор 111:

Далее много народа толпится на торжище; шумный

Спор там поднялся; спорили два человека о пене,

Мзде за убийство; и клялся един, объявляя народу,

Будто он всё заплатил; а другой отрекался в приеме.

Оба решились, представив свидетелей, тяжбу их кончить.

Граждане вкруг их кричат, своему доброхотствуя каждый:

Вестники шумный их крик укрощают; а старцы градские

Молча на тесаных камнях сидят средь священного круга;

Скипетры в руки приемлют от вестников звонкоголосых;

С ними встают, и один за другим свой суд произносят.

В круге пред ними лежат два таланта чистого злата,

Мзда для того, кто из них справедливее право докажет 112.

Из этого отрывка видно, что суд устраивался в публичном месте при скоплении народа, что инициаторами процесса были сами стороны, прибегшие к помощи старцев, а те, «скипетры в руки приемля», предлагают решение спора.

Обобщая различные упоминания о суде у Гомера и Гесиода, современный американский исследователь раннего права Греции Михаил Гагарин приходит к выводу, что суд проводился на общественном месте при участии членов общины, спорящих и старцев или царей (базилевсов). Решения такого суда, по его мнению, не были для сторон обязательными, а их реальное исполнение зависело от воли самих сторон, находившихся тем не менее под давлением всей общины. В целом М. Гагарин полагает, что суд у греков в архаический период был довольно рациональным, исход процесса зависел от умения убеждать (в том числе умения самих судей убеждать стороны принять тот или иной вариант урегулирования) и находить взаимоприемлемые решения, а ордалии, клятвы и иные способы божьего суда почти не практиковались 113.

В своих работах Михаил Гагарин пытается опровергнуть мнение своих предшественников Якоба Гримма 114, Ганса Юлия Вольфа 115, Густава Глотца 116, Луи Жерне 117 и их современного последователя Герхарда Тюра 118. Указанные ученые полагали, что в древнегреческом процессе, подобно древнегерманскому, большую роль играли религиозные представления и использовались специфические способы разрешения споров, называемые обобщенно божьими судами. Для такой интерпретации также находится немало подтверждений в источниках: например, отрывки из Гомера о споре между Менелаем и Антилохом о призе за второе место на ристаниях колесниц, который Менелай предложил разрешить посредством клятвы 119, или попытка разрешения конфликта между Менелаем и Парисом посредством поединка 120, упоминания о решительной присяге в Гортинских законах 121, в Гимне Гермесу 122, «Эвменидах» Эсхила 123, об испытании железом в «Антигоне» Софокла 124. Гесиод упоминает также божество, карающее за ложную клятву — Орка (Horkos) 125. Этим же словом — horkos — греки обозначали клятву вообще 126.

Сцену суда на щите Ахилла Герхард Тюр интерпретирует так: поскольку спор идет лишь о факте (принял ли родственник убитого компенсацию от убийцы или не принял), то решить его можно только каким-то однозначным способом, который даст ответ «да» или «нет», например, клятвой. Поэтому старцы предлагают не взаимоприемлемые варианты урегулирования, а лишь способы подтверждения или опровержения этого факта посредством той или иной формулы клятвы. Предложенная формула клятвы должна быть одобрена народом, а гарантом эффективности клятвы является «божественный свидетель» — гистор 127.

Михаил Гагарин все эти примеры опровергает или предлагает иную их интерпретацию. По его мнению, в архаическую эпоху греки имели рациональный судебный процесс, основанный на искусстве убеждения 128.

Как бы то ни было, суд проходил публично на агоре в священном кругу, что свидетельствует о связи правосудия с религиозными представлениями греков. Здесь следует добавить, что и сама площадь, агора, была священным местом — об этом красноречиво свидетельствует, например, закон первого афинского законодателя Драконта — закон об убийствах (621 г. до н. э.).

Пограничный камень с афинской Агоры (ок. V в. до н. э.)

Как отмечает И. Е. Суриков: «Достаточно посмотреть на текст сохранившейся копии закона. В нем ясно указано (ст. 26–29), что одной из мер, направленных против убийцы, является запрещение ему посещать агору, состязания и святыни (или священнодействия), связанные с амфиктионией; в случае выполнения им этих предписаний он не подлежал кровной мести. Таким образом, убийца отстранялся от святынь (в том числе от сакрального пространства агоры), вне сомнения, с целью предотвратить их осквернение» 129.

До наших дней сохранился один из камней, которыми обозначали границу священной площади — агоры. На нем имеется надпись: «Я граница Агоры».

Религиозное в своей основе судопроизводство сохранилось даже в классическую эпоху — в суде ареопага, который устраивался на холме Ареса под открытым небом и был «обставлен целым рядом архаических обрядов и ритуалов» 130. Например, суд ареопага проходил на свежем воздухе, поскольку судьи боялись… распространения заразы, нечистоты, исходящей от обвиняемого.

Такая боязнь судей ареопага может быть понята только во взаимосвязи с мифо-религиозными представлениями греков. По мнению А. Гарапона, судебный ритуал у греков основан на коллективных представлениях о сакральном и его осквернении, подчиненных диалектике чистого и нечистого. Осквернение является результатом действия, нарушающего запрет. Оскверненный заражает все, к чему он прикасается. При этом важно объективное нарушение запрета, порождающего нечистоту, сознательно или неосознанно оно произошло, не важно. Человек случайно пересекает священное пространство? Не важно, все равно он становится нечистым, и, пока не проведены соответствующие обряды очищения, он будет бесплодным, его дела обречены на провал, он вернется с охоты с пустыми руками. Нарушение может быть неумышленным или неосознанным, но преступление является объективным. Осквернение символизируется пятном и загрязнением, человек становится нечист.

Идея нечистоты неотделима от непоколебимого космического порядка, который в том числе и нормативен, т. е. содержит те самые запреты, которые нельзя нарушать. Этика не отграничена от физики — она укоренена во всем космосе. Космос-порядок оказывается нарушенным, и потому человек отторгается им, становится нечист, его не допускают в сакральные места, отлучают от культа и от общения с людьми. Указанные представления, по мнению автора, воспроизводятся и в судебных ритуалах, например в суде ареопага. Судебный ритуал отграничивает священное пространство от профанного, и внутри сакрального пространства восстанавливается космос-порядок. Ритуал моделирует жизнь в бинарном ритме чистого и нечистого, цель его — удалить пятно осквернения и восстановить естественный порядок 131.

Итак, в архаический период суд у греков, скорее всего, не сильно отличался от аналогичного института у других народов, находящихся на стадии родоплеменной организации общества, и был двухэтапным. На первом этапе попытка мирного урегулирования, в том числе при помощи мужей совета, или «царей» — базилевсов (вероятно, это были представители семи аристократических родов, а не собственно цари), о которых упоминает Гесиод в поэме «Труды и дни», называя их «дароядцами» 132, а на втором — формализованное разрешение спора посредством божьего суда — клятв или ордалий 133.

Думается, что пространством суда можно называть лишь священное место общих народных собраний, на которых происходило обсуждение спора и, по всей вероятности, приносились клятвы в случае отказа решить спор принятием композиции или урегулировать его иначе мирным путем. Чаще всего это место устраивалось на рыночной площади, агоре, в форме круга 134.

В этом кругу, может быть, находился какой-то священный объект, хотя Гомер об этом не упоминает. Возможно, это был каменный стол, алтарь для жертвоприношений. Вероятно также, что стороны спора во время выступления с речами или в момент принесения клятвы выходили в центр этого круга и клятва давалась на жертве. Однако, может быть, они сидели в кругу друг против друга и напротив судей. Учитывая, что в различных греческих полисах была разная организация власти 135 — как правило, олигархия с одним совещательным органом, но и тирания, и демократия, то маловероятно, что все споры и во всех греческих полисах разрешались непременно в священных кругах. Возможно, это было характерно только для дел об убийстве, но не для иных дел. К сожалению, ничего более конкретного применительно к архаическому периоду в плане пространственной организации правосудия мы сказать не можем.

Как бы то ни было, разрешение споров в священных кругах было вполне подходящим для греческих полисов, которые представляли собой мини-государства — как правило, совокупность деревень или небольшой город с населением около 1000 человек. Люди могли собраться в центре поселения на суд, который был в полной мере публичным, массовым мероприятием 136.

К этому стоит добавить, что круг, огороженный камнями или частоколом и расположенный на рыночной площади или у ворот города или на отдельной возвышенности, являлся весьма популярным местом суда у многих древних народов.

Круг, обставленный камнями Boscawen-Un (точная датировка неизвестна, примерно бронзовый век), Корнуолл, Англия

Л. Малкахи отмечает, что согласно историческим исследованиям, у тевтонов и кельтов суды проводились под открытым небом, а на Британских островах найдено много обставленных камнями кругов. Вероятно, что в этих местах, помимо прочего, осуществлялось правосудие 137.

Используется круг в судебных ритуалах и у африканских племен, и у американских индейцев 138.

Российский историк С. Б. Чебаненко отмечает, что у славян в период до образования государства рассмотрение споров, вероятнее всего, происходило в городищах-святилищах или природных святилищах (священные рощи) 139. О том, что в святилищах помимо исключительно религиозных актов могут совершаться и правовые, указывает свидетельство Гельмольда относительно западных славян: «Здесь [в святилище] был и жрец, и свои празднества, и разные обряды жертвоприношения. Сюда каждый второй день имел обыкновение собираться весь народ с князьями и жрецом на суд» 140. При этом, как пишут археологи, исследовавшие древние славянские капища, «выделяется целый ряд конструктивных деталей, свойственных большинству святилищ: символическое ограждение, обычно круглая форма капищ с идолом в центре…» 141.

Современная реконструкция древнеславянского капища

Можно ли сравнивать древнегреческие судебные круги с кельтскими или славянскими святилищами, само по себе большой вопрос. Как известно, метод индукции не гарантирует истинности заключения. Но предположим, что круг был общим для индоевропейских народов (может быть, и других тоже) религиозным и социальным символом. Круг использовался в том числе в качестве формы организации судебного пространства 142.

В архаический период в Греции право оставалось в основном устным, его «проговаривали» на суде, старейшины были не только представителями аристократии, но, по всей видимости, людьми, которые помнили обычаи 143. Роль суда в архаической общине трудно переоценить, поскольку именно на суде право, собственно, и рождалось (откуда версия М. Гагарина о том, что dike означало не справедливость — представлений о дистрибутивной, материально-правовой, как мы говорим сегодня, справедливости еще не было, — а, собственно, само судопроизводство). Вероятно, что у греков представления о справедливости процессуальной были первичными, и только если процесс справедлив, то и исход можно тоже признать справедливым. Исход же процесса по его версии — это урегулирование спора на взаимоприемлемых условиях 144. Однако если принять версию о религиозном происхождении судопроизводства и видеть элементы религии в суде, то и в таком случае исход процесса во многом оказывается связан с поведением сторон на суде, прежде всего с клятвами, которые они приносят именем богов. То есть и в таком случае исход процесса определяется самим процессом, а не заранее известными нормами материального права, пусть и не записанными.

Концом VII в. до н. э. датируется самая ранняя известная нам запись греческих законов, точнее, маленький отрывок из закона. Речь идет о надписи из г. Дрероса (Крит) 145. К этому же веку относится деятельность легендарных греческих законодателей — Залевка из г. Локры (Южная Италия), Харонда из Катании (Сицилия), Драконта из Афин. К VI веку до н. э. относится законодательство Хиоса 146, знаменитые реформы Солона в Афинах 147. Найдены также различные отрывки законов г. Гортины (Крит) разных периодов (с VII по IV в. до н. э.) и большой Кодекс Гортины (в России кодекс получил название Гортинская правда), датируемый обычно 450 годом до н. э. 148 В последнем специалисты по раннему греческому праву обнаружили упоминания о трех формах процесса — посредством решительной клятвы стороны, посредством клятвы свидетелей-соприсяжников и посредством решения самого судьи, который при этом тоже должен был дать клятву в том, что решение соответствует истине 149.

Раннее полисное законодательство VII–VI вв. до н. э. характеризуется, по мнению М. Гагарина, особым вниманием к процессуальным вопросам. В частности, законы регулируют вопросы компетенции должностных лиц (судей) и срока их полномочий (ограничивая тем самым власть аристократических родов, представители которых занимали важные для полиса должности, в том числе судейские), вводят апелляции на решения должностных лиц и предписывают меры к принудительному исполнению решений 150.

Обратим внимание на то, что многие ранние законодатели действовали в условиях социальной и политической нестабильности. Например, Драконт законодательствовал после подавления мятежа Килона (Килоновой смуты), Солон решал проблемы межаристократической борьбы и закабаления демоса и т. д. Появление законов связывается с попыткой восстановить порядок, но на новых условиях. Некоторые законодатели были представителями новой элиты, выходцами из среднего класса, который боролся за власть с аристократией 151. И. Е. Суриков отмечает, что «в целом архаическая эпоха была в политическом отношении временем крайне нестабильным, характеризовавшимся постоянными внутренними конфликтами. Гражданская смута (στάσις) — вот та категория, которая в наибольшей степени свойственна этой стадии древнегреческой истории 152. В то же время с появлением письменных законов, еще в период архаики, греческие полисы «шагнули на стадию государственности» 153.

Указанные изменения в развитии греческих полисов связываются с появлением новых представлений о правосудии. Один из виднейших французских антиковедов XX века Луи Жерне полагал, что в этот период у греков произошел переход от предправа (совокупность синкретических норм, объединяющих религию, правовой обычай, мораль) к собственно праву. Если раньше правовой ритуал действовал подобно магии — немедленно производил эффект, порождая новую реальность, и роль судей заключалась лишь в наблюдении за этим ритуалом и провозглашении его эффекта, то со временем греки отказываются от «судов божьих» (в виде решительных клятв) и переходят к суду человеческому, т. е. принятию решения самими судьями 154. По мнению автора, этот переход описывается в трагедии Эсхила «Эвмениды» (458 г. до н. э.) 155. Многие ученые видят в ней осмысление перехода от кровной мести к правосудию, но Л. Жерне полагал, что Эсхил имел в виду также переход от судов божьих посредством клятв к суду посредством выяснения обстоятельств дела и убеждения судей посредством риторского искусства 156. Ключевые фрагменты трагедии в такой интерпретации следующие:

Афина:

Не сделает присяга правды правдою.

Предводительница хора:

Тогда расследуй дело и суди сама.

Афина:

Столь страшно это дело, что не смертному

Его судить. Запретно и богине мне

Кровавой мести ведать тяжбы тяжкие…

Исхода я не вижу: ни оставить здесь,

Ни гнать их не дерзаю; там и тут — беда.

Но поелику спор дошел до судбища,

Навек отныне выборных присяжных суд

О тяжбах крови здесь да будет, я рекла.

Зовите очевидцев и свидетелей,

Уликой, клятвой испытуйте истину.

Из граждан града лучших изберу людей,

И к судоговоренью я приду сама;

Они ж присяги не преступят, суд творя.

Афина (вставая):

Закон услышьте, граждане афинские:

Вершите вы впервые уголовный суд!

Навек пребудет в племени Эгеевом

Собор присяжных, ныне учрежденный мной 157.

Если предложенная Луи Жерне версия верна, то суд ареопага в Афинах — первый суд нового образца — он действует на основе выяснения обстоятельств дела, речей сторон и сам выносит решение.

Новое представление о правосудии и новая форма процесса развивались в Афинах постепенно. Отправной точкой можно назвать реформы Солона (594 г. до н. э.), важнейшими среди которых были отмена долгового рабства (сисахфия), введение имущественного ценза, создание Совета четырехсот (буле) и народного суда (гелиэи) с предоставлением возможности каждому желающему возбудить процесс не только за себя, но и в качестве публичного обвинителя. В античной традиции Солон считался отцом афинской демократии.

Создание института народного суда и усиление его роли в V в. до н. э., когда он из апелляционной инстанции превратился в первую, привело к изменению как пространственного образа правосудия, так и правил судопроизводства. С распадом родового общества и появлением полисного государства легитимация правосудия основывается не на религии, а на политической власти законодателя, коим в древних Афинах становится народ. Судьи уже не просто следят за правильностью принесения ритуальных клятв, но сами принимают решения, т. е. судят в привычном нам смысле слова. Теперь вместо клятв или иных форм суда божьего спор разрешался толпой, организованной по определенным и весьма хитрым правилам, на основании аргументов сторон спора (т. е. умение убеждать, искусство ритора теперь уже точно выходит на первый план).

Процессуальные правила афинского полиса были весьма совершенными. Например, дело готовилось к судебному разбирательству должностным лицом суда (председательствующим), свидетельские показания записывались, документы, законы собирались заранее. Все бумаги помещались в специальные сосуды — эхины, которые запечатывались, и открыть их можно было лишь во время судебного заседания. Новые доказательства в ходе заседания не принимались, ссылаться можно было только на имеющиеся в сосудах (у каждой стороны он был свой) 158. Свидетели присутствовали в зале заседаний, но не выступали. Народные судьи сидели на скамьях, председатель же сидел на высоком кресле. Пространство для судей было отгорожено от остального зала веревкой или специальной перегородкой. Перед народом (судьями) выступали или сами стороны, или ораторы (синегоры), причем по очереди, время выступлений засекалось специальными водяными часами (клепсидрой). При этом выступающий стоял на специальном постаменте (бема) 159. К этому стоит добавить, что формальности процесса определялись в соответствии с тем, какой иск подается, а существовало около десятка формальных исков — графэ, докимасия, апагоге, фаса, эсангелия и др. 160

Архитектурным новшеством можно назвать тот факт, что примерно с V в. до н. э. в Афинах правосудие осуществляется в крупных зданиях, способных вместить большое количество людей. Народный суд Афин мог собираться в стоях (зданиях-колоннадах), театрах (например, Одеон) и др. местах. Некоторое время в Афинах даже существовал комплекс специальных судебных построек. Однако неизвестно, должен ли был собираться народный суд именно в этом комплексе или мог заседать и в другом месте 161.

Современного читателя способно поразить также и то, как афиняне решали вопросы организационного характера. Общий состав Гелиэи из 6000 судей (дикастов) был со временем разделен на дикастерии (палаты или коллегии). Публичные иски рассматривали, как правило, 500 (501) судей, частные — 200 (201) или 400 (401) судей. Однако большое количество судей не стало препятствием к взяточничеству, и в середине IV в. до н. э. для исключения этого явления была введена сложная процедура отбора судей. Описывать ее в деталях смысла нет, здесь мы отсылаем читателя к книге Т. В. Кудрявцевой 162, однако приведем изображения некоторых предметов, которые использовались непосредственно в народном суде.

Итак, в классический и эллинистический периоды правосудие осуществлялось уже не в священных кругах, а в публичных зданиях, которые, однако, вряд ли имели исключительно судебное назначение.

В Афинах, помимо народного суда, существовали также различные суды магистратов 163. Местом осуществления правосудия была Агора, а точнее, расположенные на ней строения. При этом ряд дел рассматривался и в других местах, как правило, возле храмов, которые были расположены за пределами Агоры, на возвышенностях.

Псефы, камешки для голосования, которыми пользовались судьи. Полые стержни означали «виновен»

Современная реконструкция афинской клепсидры, водяных часов, использовавшихся для отсчета времени выступлений в суде

Реконструкция клеротерия, приспособления для жеребьевки судей по коллегиям с целью предупреждения возможного мздоимства

Рисунок-реконструкция здания Толос

Рассмотрение уголовных дел осуществлялось пятью различными судами, заседавшими, вероятно, в разных местах. Судьи Ареопага, например, собирались иногда на холме Ареса, иногда в стое базилевса. Другие суды заседали в местах, называемых Палладий, Дельфиний, Пританий и Фреатто. Вероятно, что суд Ареопага по уголовным делам, по крайней мере по делам об убийстве, проводился под открытым небом. Такое предположение объясняется тем, что подсудимый считался носителем заразы, которая может распространиться в закрытом помещении, прежде всего на членов семьи убитого, а также делались клятвы на кусках мяса животных, принесенных в жертву богам 164. Палладий, как полагают современные ученые, — место святилища, вероятно храм Афины Паллады и Зевса. Дельфиний — храм Аполлона Дельфиния. Эти храмы были расположены за пределами Агоры. Рассмотрение обстоятельств уголовного дела проходило, вероятно, перед храмом, под открытым небом 165. Пританий — место сбора пританов (членов Совета пятисот) — представляло собой круглое здание на афинской Агоре — Толос. Это было многофункциональное здание, но, по-видимому, в нем или около него также рассматривались некоторые категории дел.

Фреатто — это место на берегу моря. Судьи сидели на берегу, а подсудимый произносил речь, стоя в лодке 166.

Также имеются упоминания о местах (зданиях), в которых проводился суд, под названием Парабистон (Parabyston) и Тригоном (Trigonon). Основываясь на данных Павсания: «Суд под названием “Парабистон” (отодвинутый) назван так потому, что он находится в отдаленной части города, и они прибегают к нему только в самых тривиальных случаях. Суд под названием “Тригоном” (треугольник) получил свое название от его формы» 167. Однако такая интерпретация оспаривается рядом историков.

Народный суд (гелиэя) заседал в здании, называемом по имени суда — Гелиэя. Это здание, было построено, вероятно, в VI веке до н. э. в юго-западной части агоры, прямоугольное, без крыши, площадью около 800 кв. м. Также некоторые заседания могли проводиться в Одеоне Перикла (первый в мире крытый театр) и в Расписной стое (Stoa Poikile) 168. Некоторые особо важные дела рассматривались непосредственно народным собранием (экклесия) 169.

До IV в. до н. э. место заседания народного суда неизвестно. Есть предположения, что в V в. до н. э. заседания могли проводиться в месте или здании, называемом Метихийон (Metiocheion) 170. Возможно, так назывался Одеон, поскольку только он мог вместить огромное количество народных судей. В IV в. до н. э. в северо-восточной части агоры было построено новое здание, тоже без крыши и площадью 900 кв. м. На этом месте археологами были обнаружены бронзовые диски для голосования, жетоны и др. 171 Позднее оно было дополнено другими постройками, появился целый комплекс зданий. По описанию Аристотеля, туда вело десять входов. Павсаний называет также Phoinikioun (красный) и Batrachioun (зеленый) суды. Современные ученые полагают, что это постройки в комплексе судебных зданий, которые были окрашены в соответствующие цвета. Вероятно, что после определения, в каком суде должен заседать тот или иной дикаст (народный судья), они получали жезлы тех же цветов, или при определении, в каком суде они должны будут заседать в этот день, использовались предметы того же цвета (кубики — кости) 172.

Реконструкция афинской агоры (примерно II в. ). Справа, по-видимому, находилась Гелиэя — квадратная площадь, огороженная колоннами

Одеон Перикла, реконструкция

Расписная стоя, реконструкция

На исходе IV века до н. э. этот комплекс был разрушен и на его месте стали строить гигантский квадратный перистиль площадью около 3400 кв. м, вероятно намереваясь свести туда все суды. Но он так и не был достроен. Во II веке до н. э. эта постройка была разобрана в связи с воздвижением стои Аттала 173.

В итоге остается до конца неясным, все ли названные суды имели свои специальные места для заседаний, или разными терминами обозначаются одни и те же здания. В любом случае видно, что суд осуществлялся иногда в центре города на холме Ареса, на рыночной площади Агора, в зданиях, которые на ней были, иногда перед храмами на холмах. Суд мог проходить как под открытым небом, так и в зданиях. Здания не предназначались исключительно для суда, это были многофункциональные постройки, они могли быть и без крыш, как, например, здание народного суда Гелиэя 174. Иногда это были весьма внушительные здания — например, как здание театра Одеон, напоминающее современные стадионы. Формы зданий также были разными, например, Толос — круглое, а Гелиэя — квадратное, стои же были прямоугольными базиликами, имеется упоминание и о треугольном здании.

Итак, формы судебного процесса, концепты пространства, в котором осуществлялось судопроизводство, менялись вслед за социальными изменениями. Начиналось, по-видимому, с пропитанного религиозными символами судебного обряда, организуемого в священных кругах, и закончилось дифференциацией процедур, компетенций, мест осуществления правосудия. Очень похоже, что в древних Афинах были построены даже здания специально для судов, к чему европейская цивилизация пришла только к XIX веке. Это показывает значимость роли института суда в древнегреческой культуре классического и эллинистического периодов.

Древнегреческая цивилизация прошла сложный и долгий путь развития представлений о суде и судопроизводстве, который, к сожалению, мало известен современным юристам. Мы видим, что от полурелигиозного обряда форма процесса трансформировалась в более рациональное производство, основанное на исследовании доказательств и риторике. Стороны перестали призывать богов и начали убеждать народных судей при помощи аргументов и доказательств. Однако и народный афинский суд скорее напоминал театр, в котором разыгрываются человеческие драмы 175. Судебный процесс часто сравнивают с театральной постановкой, в древних Афинах же эта аналогия была наиболее очевидной 176. Пространство правосудия было организовано по образу и подобию театра, а стороны (или ораторы), по всей видимости, чувствовали себя актерами, декламирующими заранее заученные речи. Недаром источники упоминают о том, что судопроизводство вершилось иногда в зданиях, предназначенных для разыгрывания театральных пьес. От серьезности религиозного ритуала к иронии театральных постановок — таков путь древнегреческого судопроизводства. Отчасти по схожему сценарию шло развитие представлений о суде в древнеримской культуре.

§ 2.
ПРОСТРАНСТВО ПРАВОСУДИЯ В ДРЕВНЕМ РИМЕ

Организация судопроизводства у древних римлян, по крайней мере исходная точка отсчета, с которой мы можем ее проследить, во многом напоминает греческую.

В царский период (753–510 гг. до н. э.) Рим представлял собой небольшую общину, проживающую на левом берегу Тибра. Право этой общины, так же как и право ранних греческих полисов, было устным, передавалось из поколения в поколение и применялось только к жителям города (ius civile, право граждан) 177.

В эту эпоху судопроизводство было нераздельно слито с религиозным ритуалом и осуществлялось, вероятнее всего, перед храмом 178. В литературе упоминается площадь, форум как место суда. М. А. Чельцов-Бебутов пишет: «Вся судебная власть сосредоточилась в руках царя, который отправлял суд в присутственные дни на судном месте на Соборной площади. Суд происходил публично при большом стечении народа. Царь сидел в колесничном (курульном) кресле (sella curulis). Это название (колесничное кресло) объясняется тем, что царь имел право ездить по городу в колеснице и что, пока не существовало никакой высокой трибуны, он чинил суд в комициях или где было ему угодно с колесницы» 179.

При этом царь был верховным жрецом-понтификом, а также возглавлял коллегию других священнослужителей — авгуров, которым принадлежит немалая роль в разработке правил судопроизводства, пишет Л. Л. Кофанов 180.

В царский период римляне, по всей видимости, отождествляли судебный процесс с религиозным ритуалом. Известно, что первыми римскими знатоками права были понтифики, жрецы. Для разрешения споров римляне, как и многие другие народы, прибегали к различным формам суда божьего (клятвам, ордалиям).

Однако в республиканский период ритуальная часть судопроизводства сохранилась только на стадии in jure. Ритуал осуществлялся перед римским чиновником (магистратом). Классический пример такого ритуала — leges actio sacramento. Этот способ разрешения спора заключался в пари сторон. Проигравшая сторона была обязана уплатить фиску обещанную сумму (summa sacramenti). Так, например, если спор шел о вещи, то «истец, держа в руке прут, брался за вещь и произносил торжественную формулу, где утверждал, что вещь принадлежит ему по квиритскому праву, и касался ее прутом (vindicatio). Если ответчик делал то же самое (contravindicati), магистрат предлагал обоим оставить вещь (отвести свои прутья). Затем стороны предлагали друг другу внести процессуальный денежный залог (сакраментум)» 181.

Ритуал совершался на форуме, под открытым небом. Там была установлена платформа (tribunal), на которой ставилось курульное кресло. На нем восседал претор.

После стадии in jure дело переходило к частному судье, которого выбирали стороны или назначал магистрат (стадия apud judicio). Судья разрешал дело на основе своих собственных знаний, а также на основе доказательств — свидетельских показаний и аргументов сторон 182. Уголовные дела рассматривались присяжными заседателями под предводительством магистрата.

Реконструкция базилики Юлия на Римском форуме, в которой проходили заседания суда центумвиров

Ряд наиболее важных дел мог рассматриваться на заседаниях Сената, но нас интересуют прежде всего обычные дела. Сенат, как известно, собирался в разных зданиях. Однако заседания чаще всего проходили в курии Гостилия и затем в курии Юлия.

Вопросу о том, где осуществлялось правосудие в Риме, посвящено исследование Леанн Баблитц, на которое мы и будем опираться 183. Местом суда первоначально был, конечно, Римский форум (Forum Romanum), причем на нем может быть идентифицировано несколько мест, например с восточной стороны, около храма Весты или храма Божественного Юлия, но все это предположительно 184. Источники часто упоминают просто «в центре форума». Также известно, что курульное кресло магистрата находилось на возвышении, специальной площадке, называемой tribunal. Кроме этого, имеются достоверные сведения, что суд центумвиров, разбиравший наследственные споры, располагался в базилике Юлия на этом форуме 185.

Курия Юлия

Реконструкция форума Августа, на котором в левой и правой экседрах принимали тяжущихся городской претор и претор перегринов

По источникам прослеживается, что одной из целей строительства нового форума — форума Августа и всех последующих форумов, была именно цель разместить всех участников судопроизводства. В период с 40 по 75 г. н. э. местом осуществления правосудия преторами в стадии in jure стал форум Августа 186. На форуме Августа автор устанавливает точно место заседаний претора города и претора перегринов. Это были экседры (полукруглые пристройки), находящиеся слева и справа от портиков, ведущих к храму Марса Ультора (Мстителя). В левой экседре от храма принимал претор города, а в правой — претор перегринов 187. На ступеньках возле храма толпились тяжущиеся, адвокаты, оказывающие им юридическую помощь, зеваки. В центре форума, вероятнее всего, проводились судебные разбирательства по делам публичного обвинения (quaestiones perpetuae) в стадии apud judicio.

Что касается гражданских дел, то вторая стадия процесса, как отмечает автор, проводилась зачастую дома у судьи (если это был единоличный судья) или на площади форума. В этом случае на площади просто ставилась платформа (трибунал) и на ней размещались судьи, возвышаясь над участниками процесса и публикой, если же это была коллегия судей, то магистрат сидел посредине на возвышении, а судьи — на скамьях 188.

Реконструкция форума Траяна. Под цифрой 4 обозначена базилика Ульпия

Императоры могли осуществлять правосудие в разных местах, но источники позволяют думать, что они это делали как на площадях Римского и других форумов, так и в экседрах, где заседали преторы, а также в своих резиденциях (например, в одной из комнат для приемов Domus Aurea и т. д.). Еще одним местом осуществления правосудия различными магистратами источники называют форум Траяна, а точнее — базилику Ульпия. Вероятно, что со временем форум Августа перестал вмещать всех желающих судиться. На этом форуме, вероятнее всего, располагался суд консула, префекта города.

Таким образом, форумы использовались в целом как место суда, причем обе стадии римского процесса зачастую проходили именно на них.

Судебные заседания в стадии apud judicio, особенно по громким делам, проходили публично и весьма напоминали театральную постановку, как и в греческом народном суде.

По мере расширения границ империи, роста и бюрократизации аппарата управления появляется новая форма судебного процесса — когниционный или экстраординарный процесс (в 294 году Римская империя полностью перешла на эту форму процесса).

С введением либеллярного (письменного) процесса (начинавшегося с подачи истцом судье письменного заявления — libellus) судопроизводство окончательно становится бюрократическим, а судья превращается в государственного чиновника, совмещающего судебные и административные функции. Разделение процесса на стадии в когниционном процессе исчезает. Все дело рассматривает один и тот же судья. Процесс письменный (в том смысле, что устные заявления записываются в протокол). Появляется строгая инстанционность, связанная с общей структурой власти в империи, решение можно обжаловать в вышестоящий суд вплоть до императора. Ограничивается, а со временем и вовсе исчезает публичность процесса 189. В общем, судебный процесс приобретает хорошо знакомые нам черты современного судопроизводства.

Сама форма процесса поздней Римской империи, конечно, предполагает, что судопроизводство проводится в помещениях. Это же отмечают и исследователи римского права, указывая, что суд теперь проходит в закрытом помещении (auditoria, secreta) 190. По-видимому, это могли быть комнаты во дворцах наместников, базиликах или иных специальных зданиях для чиновников империи. Назначение этих зданий не было исключительно судебным, поскольку правосудие не выделялось в качестве полностью самостоятельной функции. Судьями были префекты города, наместники провинции и более мелкие чиновники, наделенные одновременно imperio и jurisdictio.

Такое положение дел в целом сохраняется в Восточной Римской империи (Византии) на протяжении ее существования, а также в некоторых областях Италии, в которых сохранялось византийское влияние. Когниционная форма процесса принимается и церковью времен поздней Римской империи. Новое дыхание этой форме процесса придали глоссаторы в XII веке, в рамках изучения и комментирования Свода Юстиниана. Эта видоизмененная форма процесса, черты которой отслеживаются по источникам с XII века, известна нам как римско-канонический процесс.

Итак, в позднее Средневековье римский когниционный процесс принимается с рядом видоизменений церковью и европейскими королевствами (княжествами, городами). Повлияла ли технология судопроизводства (т. е. процессуальные нормы) на материальное воплощение правосудия и в чем оно заключается? Как уже отмечалось применительно к периоду поздней Римской империи, бюрократический, письменный когниционный процесс оказывается непубличным, незрелищным. Заседания проводятся в помещениях. Однако каким образом структурировано пространство этих помещений? Какой символический ряд сопровождает участника процесса? Повлияла ли на него (и на процессуальные правила) христианская религия? Попытаемся ответить на эти вопросы сначала на примере церковного судопроизводства, а затем на примере средневековых европейских государств.

§ 3.
ПРОСТРАНСТВО ЦЕРКОВНОГО СУДА

Заимствование церковью римского когниционного процесса, особенно в первые века христианства, представляет особый интерес, эта тема в российской дореволюционной литературе была предметом оживленной дискуссии¹⁹¹.

В первые века христианства обращение в языческий римский суд адептами новой религии не поощрялось (христианин должен уступить или простить язычнику, только не идти в римский суд). Однако споры возникали и между христианами.

Нужда в своем, церковном суде была, и она росла по мере роста числа последователей вероучения. Естественно, судопроизводство в церковном суде должно было основываться на каких-то правилах. Какими же они были и повлияли ли в будущем на романо-канонический процесс?

Как отмечал профессор кафедры церковного права юридического факультета Томского университета П. А. Прокошев, «дух любви и кротости в отношении к подсудимому, публичность и простота, выражающаяся в полном отсутствии всяких юридических формальностей — вот те начала, которые характеризуют судебный процесс в век Апостольский» 192.

Основным источником процессуальной регламентации суда церкви являются слова Иисуса Христа, зафиксированные в Евангелии от Матфея, глава 18:

«15. Если же согрешит против тебя брат твой, пойди и обличи его между тобою и им одним; если послушает тебя, то приобрел ты брата твоего;

16. Если же не послушает, возьми с собою еще одного или двух, дабы устами двух или трех свидетелей подтвердилось всякое слово;

17. Если же не послушает их, скажи церкви; а если и церкви не послушает, то да будет он тебе, как язычник и мытарь.

18. Истинно говорю вам: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе» 193.

Как видно, предполагается необходимость вступить в переговоры «один на один» для примирения, после чего продолжить переговоры в присутствии свидетелей, а в крайнем случае обратиться к суду церкви. При этом упоминаются два или три свидетеля. Как справедливо отмечает проф. Прокошев, «в словах Спасителя указывается только сущность, цель и последствия церковного суда, но не содержится никаких формальных предписаний касательно того, как должен производиться этот суд: самой судебной процедуры здесь нет» 194.

Далее приводим в кратком изложении результаты исследования проф. Прокошева П. А. об истории «наполнения» простой формулы Спасителя процессуальными деталями.

Источники II–III вв. дают указание на то, что судопроизводство было публичным и совершалось в общих молитвенных местах христиан. Важные для церкви дела судили епископ с пресвитерами или/и диаконами (которые имели совещательный голос). Это видно, в частности, из работ Оригена.

Первая процессуальная регламентация обнаруживается в Апостольских постановлениях, составленных около 380 г. н. э. и приписываемых св. Клименту Римскому 195.

Согласно этому памятнику, производство было состязательное и устное. «На судилище же пусть присутствуют с вами и диаконы, и пресвитеры, судя, как люди Божии, со справедливостью и нелицеприятно. Когда же придет, как и Закон говорит, то и другое лицо, у которых есть тяжба, то каждое пусть станет посреди судебного места, и вы, выслушав их, праведно выньте жребии, стараясь сделать их обоих друзьями, прежде мнения епископа, чтобы суд против согрешившего не сделался гласным, потому что епископ и на судилище имеет одобрителем и свидетелем суда Христа Божия» 196. И далее: «Мы сказали, что несправедливо судить односторонне. Действительно, если вы выслушаете одно лицо, а другого не будет при том, и оно не будет защищаться против возносимого на него преступления, а вы вынете жребий осуждения опрометчиво, то у Бога, праведного Судии, окажетесь виновными в убийстве и меряющими одною мерою с клеветником» 197.

Интересно также описание языческого, римского суда эпохи Поздней империи: «Посмотрите и на мирские судилища, властью которых в виду нашем приводятся убийцы, прелюбодеи, колдуны, гробокопатели, разбойники. Там начальники, сделав дознание о преступлении обвиняемых от приведших их, спрашивают преступника, таково ли точно дело его, и хотя бы он сознался, не тотчас отсылают его на наказание, но в продолжение многих дней производят исследование о нем со многим тщанием и задернув завесу. Наконец, намеревающийся произнести приговор о нем и вынуть смертный жребий против него, подняв руки к солнцу, свидетельствуется, что он не виновен в крови человека. Так поступают начальники эти, несмотря на то, что они язычники и не знают ни Божества, ни мщения божественного против них, если осудят кого безвинно» 198.

При разбирательстве в церковном суде обращалось внимание на нравственные качества обвинителя и обвиняемого, проводился допрос обеих сторон и свидетелей, причем нравственный облик свидетелей тоже подлежал установлению судом, в частности язычники не принимались в свидетели. Могло быть и состязание в речах, истории известны примеры таких состязаний (между Оригеном и Бериллом, Павлом Самосатским и Мальхионом). Перед провозглашением решения обвиняемого (ответчика) убеждали покаяться, например отказаться от ереси. Ересь — важнейший предмет суда церкви 199.

Итак, «не о соблюдении таких или иных процессуальных формальностей думал пастырь-судья, а единственно только о взыскании заблудшего. Эта идея управляла всею деятельностью судящих лиц» 200. То есть в первые века христианства вполне соблюдались слова Спасителя. Таким образом, заключает профессор, не подлежит сомнению, что процесс первых трех веков образовался без всякого влияния римского права 201.

В то же время такой суд имел выгодное преимущество перед светским римским процессом, который в этот период постепенно приобретал форму чиновничьего, строго формального процесса, в котором судьями были чиновники империи, а производство — медленным и письменным. Процесс церковный был более простым, более скорым, а судьи — более добросовестными.

С признанием христианства государственной религией епископский суд был признан на уровне императорского законодательства в качестве посреднического суда. И пользовался спросом. Слияние церкви с государством привело к заимствованию первой процессуальных судебных форм последнего. Это произошло не сразу. Многие священнослужители имели юридическое или риторическое образование того времени, некоторые до своего избрания епископами служили римскими магистратами, помимо этого, священники зачастую выступали делегатами императора или магистратов и рассматривали гражданские дела, а также иногда призваны были следить за «ходом правосудия» в государстве 202.

«Когда римляне… сделались христианами, они естественно пожелали видеть подобные же формальности и в церковном судопроизводстве», — пишет профессор Прокошев 203.

К этому обзору можно добавить следующие сведения из современного исследования 204: ранние христиане переняли еврейское отношение к суду как некоему способу примирения сторон и восстановления гармонии в общине 205. Судья-священник является пастором и арбитром одновременно. Судебное заседание с участием клира — последняя мера 206.

После принятия христианства Константин Великий наделил церковь рядом юридических привилегий, в том числе privilegium fori. C IV века источники упоминают о церковном суде — audientia episcopalis. В церковных судах рассматриваются споры между христианами. Современные ученые полагают, что имперское правительство предприняло этот шаг не столько из любви к церкви, сколько для разгрузки судов. Обращались граждане в эти суды не в связи с тем, что их вера была сильна, а из-за недостатков судов светских. Образование священников (обычное для того времени) — trivium — грамматика, диалектика (логика) и риторика. Римское право — право языческое, не самый большой авторитет для клира. Но если канонические источники молчат, пробелы восполняются из римского права. Некоторые священники имели юридическое образование и тем охотнее применяли римское право 207.

В то же время компетенция церковных судов не ограничивалась духовными вопросами. Они рассматривали также дела, касающиеся наследования, насилия в отношении женщин. Наказания в отношении священников варьировались в зависимости от должности, такая же практика наблюдалась и в светских судах, где процедуры и наказания, относящиеся к honestiores и humiliores, различались.

Несмотря на энтузиазм, продемонстрированный имперским правительством в отношении развития церковной юрисдикции, существовали и трения между светскими и церковными судами. С одной стороны, римское право нелегко было адаптировать к идеалам и практике Церкви, а с другой стороны, светский закон мог наделить епископа лишь полномочиями арбитра, его власть явно отличалась от власти светских судей-чиновников империи. Статус церковного судьи был неопределенным с точки зрения римского права. Юрисдикция между светскими и церковными судами также была нечетко разграничена, что могло привести к конфликтам и противоречивым решениям. Возможно, именно поэтому к концу VI века императоры начали ограничивать судебные полномочия епископов — например, было введено обязательное требование согласия обеих сторон судиться в церковном суде (т. е. он стал восприниматься как третейский суд). Касательно правил процесса сведений практически нет. Известно, что упор в этих судах делался на достижение компромисса сторон 208.

Местом судебных заседаний служили судебные палаты епископов или храмы — источники детализируют, что место суда было перед решеткой алтаря или перед священным амвоном, в святых крещальнях, молельнях. В судебном заседании присутствовали: председательствующий судья (епископ), другие члены суда, обладающие совещательным голосом, иногда чиновники империи, нотарии (писцы). Судьи и чиновники располагались в определенном порядке — по чину. Посередине судебной палаты на специально отведенном месте находилось Евангелие. Стороны, свидетели и прочие лица, входившие в судебную палату с разрешения председателя суда, становились на середину, напротив Евангелия, и здесь давали свои объяснения и показания 209.

Первый Вселенский собор. Фреска афонского монастыря Великая лавра

Очевидно, что христианская религия не могла мириться с языческой символикой в судах. Взяв на вооружение форму процесса, Церковь создала для своего суда новую визуальную, символическую форму, которая отвечала догматам христианской веры. Сделать это было не сложно, с учетом того, что ко времени признания христианства в Римской империи уже сформировался новый бюрократический процесс, практически лишенный символического, основанного на языческих представлениях, визуального образа.

Мы не думаем, что визуально римский суд времени Константина Великого мог бы однозначно ассоциироваться с римской религией. Может быть, за исключением ряда символических предметов (курульное кресло, одежда), которые, вероятнее всего, если еще и были в ходу, воспринимались как атавизм. Вот такую бюрократическую форму судопроизводства и заимствует Церковь, наполняя ее новым религиозным смыслом, новой, христианской символикой 210.

Представление о том, как выглядело место церковного суда периода Вселенских соборов, можно получить из иконографии Вселенских соборов.

Таким образом, правила судопроизводства не определяют окончательно символический ряд церковного суда, однако участвуют в этом семиозисе. В частности, письменность и непубличность процесса влияют на состав участников процесса, на форму и сегментацию пространства суда.

§ 4.
ПРОСТРАНСТВО ЕВРОПЕЙСКОГО ПРАВОСУДИЯ В РАННЕЕ И ВЫСОКОЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ

После завоевания Западной Римской империи и заселения ее территории германскими племенами, имеющими иную организацию общества, бюрократический порядок суда сохраняется только в Восточной Римской империи (Византии) и тех областях Италии, которые остались под ее властью. Германское народное правосудие напоминает скорее суды времен Гомера, чем либеллярный римский или церковный канонический процесс. На долгие века «темного» раннего Средневековья во многих частях бывшей империи эти формы предаются забвению. Тем не менее по мере разложения родоплеменного строя, развития феодализма, роста городов и пр. факторов новые государственные образования, появившиеся на территории Западной Римской империи, перенимают римский когниционный процесс и его внешние атрибуты. Рецепция римского права, как известно, начинается лишь с XII века.

В ходе V века Западная Римская империя постепенно распалась под давлением германских племен. Официальной датой ее «кончины» считается 476 год, когда был низложен последний римский император Ромул Августул.

Юридическая жизнь Италии после нашествий германских племен уже не была восстановлена. Как писал император Западной империи (425–455) Валентиниан III в конституции 451 года, некоторые районы его империи лишены адвокатов и судей, и редко можно встретить человека, знающего право (Nov. Val. 32.6) 211.

В какой-то степени вакуум, образовавшийся в центре Западной Римской империи в связи с коллапсом имперского правительства, был восполнен церковной администрацией. Когда пало светское правительство, функции управления пыталась взять на себя церковь, которая во многом зеркально отражала его структуру 212. Церковь старалась выполнять функции административного центра, некоего объединяющего начала. Самыми образованными людьми раннего Средневековья были клирики. Римский процесс частично сохранялся именно в церкви 213. Например, в Etymologies Исидора Севильского VII века (своего рода энциклопедии) имеются сведения о процессуальных правилах, однако под рубрикой судебной риторики. Весьма сомнительно, чтобы они имели нормативную силу в церковном судопроизводстве того времени 214.

Несмотря на то что в Западной Европе в раннее Средневековье имели хождение римские юридические тексты, например извлечения из Кодекса Феодосия и др., ознакомление с ними клира, видимо, было только поверхностным. В церкви до XII века юридические тексты изучались в курсе грамматики и риторики (части trivium), специальных трактатов по процессу не было. Первая работа, посвященная процессуальному праву, — объемное письмо одного из четырех знаменитых докторов права Болонского университета Булгара (Bulgarus) канцлеру папы римского Иннокентия II кардиналу Хаймерику (Haimeric, Aimericus), написанное в первой половине XII века 215.

В VIII веке Карл Великий ввел институт специальных посланников — missi dominici — должностных лиц, призванных контролировать выполнение указов императора. В их числе были епископы. Они отвечали в том числе за урегулирование конфликтов, вели переговоры, взаимодействовали с местными светскими властями. Это были также своего рода разъездные судьи. В течение IX века эти функции стали еще более популярными, особенно на востоке империи Каролингов. Здесь появляется институт окружного разъездного суда — Sendgericht. Епископ и его помощники периодически путешествовали по своей епархии, чтобы проверить клерикальную и светскую дисциплину, а также судить споры. Предполагалось, что епископ должен регулярно ездить по епархии; часто его сопровождал архидьякон или протоиерей, которые занимались менее важными делами. В их присутствии местное население (старшины) должно было под клятвой сообщать о всех преступлениях или нарушениях церковной дисциплины, которые имели место со времени предыдущего посещения. Указы и епископальные уставы, предписывающие епископские посещения, в конечном счете были собраны в сборниках, например в сборнике Libri duo 906 года Регино Прюмского (Regino of Prüm).

Судебный процесс, скорее всего, напоминал литургию и проходил в церкви. Язык юридической процедуры оставался богословским, сакраментальным. Для клириков на кону всегда стояло спасение души, и от этого они отталкивались в своих суждениях об урегулировании споров. В целом историки отмечают малое количество источников, что является основной причиной нашего несовершенного понимания церковного суда в этот период. Возможно, большинство споров даже не доходили до суда. Вместо этого они урегулировались посредством арбитража или в ходе переговоров, чему способствовали светские и церковные посредники. Процесс этих переговоров или арбитража или никогда не записывался, или записи не сохранились. Когда мы все же видим некоторые записи, отчет почти всегда лаконичен: спор имел место и был урегулирован.

Итак, с IV по XI век в области церковного правосудия на Западе мало что изменилось — епископы судили как арбитры, процессуальные нормы соблюдались частично. Имелись познания в канонах церкви и частично в римском праве. Изменения начинаются не ранее XII века 216.

Для наглядности приведем описание дела аббатства Св. Петра из Ольденбурга Хариульфа против аббатства Св. Медарда из Суассона. Дело слушалось папской курией в Риме в 1141 году. Вот как описывают дело источники: Хариульф прибыл в Рим и в первый день молился в базилике Св. Петра, а на следующий день пришел к канцлеру папы, кардиналу Хаймерику в Латеранский дворец. Канцлер отвел его в консисторию (зал суда) 217, где папа восседал на трибунале, справа от него сидели епископы. Также около папы находились придворные, с волосами, завитыми в локоны, и одетые в шелка. Хариульф поцеловал ноги папы, тот поднял его, поцеловал и спросил, кто он и зачем пришел. Хариульф объяснил, представил письма от аббатов Нойна и Клерво. Папа сообщил, что назначит для слушания дела отдельный день. Через 9 дней состоялось заседание. Оно проходило в «комнате» папы, однако, вероятнее всего, это был зал консистории. В итоге папа дело не разрешил, а направил его для разрешения другим клирикам, ближе к месту нахождения спорного имущества (аббатства). В целом, как отмечает Б. Брасингтон, рисуется картина неофициального и не очень продвинутого в праве суда 218.

Что касается светского правосудия. Новые хозяева земли римской, германские завоеватели, в численном отношении сильно уступали местному населению и вряд ли могли силой насадить свое право. Они позволили местному населению, галло-римлянам, пользоваться римским правом 219. Наступает эпоха «личного» права — у германского населения свое право, у галло-римского — свое.

В то же время, поскольку германские вожди видели себя продолжателями традиций Римской империи, даже именовали себя наместниками провинции, они пытались перенять юридический и политический опыт римлян. В администрациях новых правителей работали имеющие римское образование писцы, вероятно, и юристы. Этим можно объяснить, что записи германского обычного права, которые вошли в историю под названием «варварских правд», записаны на латыни с использованием терминов римского права и представляют собой смесь римского и германского права. В ряде случаев новые правители издавали как правовые сборники (записи права, «варварские правды»), применявшиеся одновременно римским и германским населением (например, Эдикт Теодориха, короля остготов), так и отдельные сборники права для римского и для германского населения (например, в Бургундском королевстве был сборник права для бургундов — Lex Burgundionum 220 и для римского населения — Lex Romana Burgundionum) 221.

В раннем Средневековье в некоторых частях бывшей Римской империи (в основном на севере Франции и в Германии) суд представлял собой собрание свободных людей общины, которые стремились урегулировать споры таким образом, чтобы свести к минимуму негативный эффект спора для общинной жизни. Собрания свободных людей должны были применять обычное право, которое передавалось устно и хранителями которого были, как правило, старейшины общины, или в некоторых случаях это могли быть люди, специализировавшиеся на запоминании таких обычаев, т. е. своего рода профессионалы. Обычное право скорее обеспечивало фон, на котором спор должен был быть урегулирован путем компромисса, т. е. имело вторичную роль, применялось как бы субсидиарно, в случае недостижения компромисса. Факт проживания на территории того или иного варварского королевства сам по себе не имел большого значения, не сулил обычному человеку каких-либо преимуществ, гораздо важнее теперь было принадлежать к местной общине, быть частью сообщества людей с аналогичным этническим происхождением и аналогичными традициями.

В тех случаях, когда стороны не могли урегулировать спор путем соглашения, общинные суды решали его при помощи «божьего суда», т. е. клятв, ордалий или поединка. Одним из популярных способов разрешения спора была коллективная клятва стороны с соприсяжниками — своего рода помощниками на суде — людьми, которые поручались за сторону спора, давали клятву вместе с ней; сторона, имеющая большее количество соприсяжников, выигрывала дело. Судебные решения исполнялись под давлением со стороны общины, санкцией за неисполнение было объявление «вне закона», т. е. изгнание из сообщества 222.

Не следует думать, что общинные или народные суды не могли в ряде случаев применять римское право. Вопрос только в том, каким образом они это делали. Об уровне познаний в римском праве в отдаленных концах бывшей Римской империи в VIII века свидетельствует запись права Lex Romana Curiensis, созданная для римского населения Реции (Raetia) в Восточной Швейцарии. В нем содержится ссылка на римский Закон о цитировании 426 года 223, в котором предусматривалось, что при цитировании мнений юристов в суде следует отдать предпочтение взгляду большинства, а если мнения были равны, то следует отдать предпочтение точке зрения Папиниана. Это правило было понято юристами VIII века таким образом: каждая сторона должна привести в суд соприсяжников для принесения клятвы. У какой стороны их больше, та и победит. Если же количество соприсяжников на каждой стороне спора равное, то побеждает сторона, которая могла процитировать какой-то титул из Lex Papinianus в свою пользу. Lex Papinianus, в свою очередь, — это раннесредневековое обозначение Lex Romana Burgundionum. Такое название этот сборник получил, в свою очередь, потому, что в некоторых рукописях он следовал за Римским законом вестготов и считался продолжением фрагмента из работы Папиниана, который завершал последний сборник 224.

Римское население в варварских королевствах продолжало жить по своему праву, во многих местах сохранилось и римское судопроизводство, т. е. ничего принципиально с точки зрения пространства правосудия не изменилось. В Италии (при остготском, византийском и затем лангобардском владычестве), в обоих Вестготских (Тулузском и Испанском), Бургундском королевствах традиции римского права сохранялись. Даже в королевстве лангобардов, известном своим варварством (т. е. сильным германским элементом в культуре), сохранялась традиция полагаться на официальные письменные документы для подтверждения передачи имущества и заключения договоров, а документы создавались по римскому обычаю табеллионами, которые придерживались традиционных римских формуляров 225. Лангобардский судебный процесс имел множественные черты римского 226. Кроме того, еще до знаменитой болонской юридической школы известна аналогичная в Павии, существовавшая с XI века. В ней изучались лангобардское и римское право 227.

Итак, среди завоевателей, особенно в областях, в которых римское влияние не было значительным (север Франции, Германия, Британия), и других ставших впоследствии европейскими народов (скандинавские страны) суд устраивался по древним обычаям. Франкские народные суды (маллюсы) собирались под открытым небом на высоком месте, о чем свидетельствует этимология слова Мальберг (Malberg, холм Трибунала) 228. Применительно к Великобритании Л. Малкахи отмечает, что популярным местом суда в этой стране когда-то были сделанные вручную насыпи, холмы (moot hills). Они использовались как место осуществления правосудия вплоть до Средних веков 229. Римское же население новых государств продолжало судиться так же, как прежде, в городских базиликах, куриях, канцеляриях.

Вполне возможно, холм был интересен древним не только с символической точки зрения. Так, интересные подробности можно обнаружить в исландских сагах. Суд в древнеисландском обществе проходил около возвышенности, но использовалась она для того, чтобы народ лучше слышал оратора, т. е. как некая кафедра. «В крупных социальных структурах народные собрания созывались не часто (весенний тинг и летний тинг), дела вершил лагман, избираемый на мирное время вождь союза. Кроме того, собрания четвертей назначали законоговорителя, который, как и лагман, был сугубо мирным вождем, не имевшим, однако, никаких административных функций. Ему доверяли “говорить законы” на тингах и альтинге, он должен был знать и помнить законы (собственно говоря, речь шла о нормах обычного права), громко возвещать их со Скалы закона, чтобы слышали все собравшиеся на тинг люди. …У законоговорителя, по-видимому, имелись некоторые сакральные функции, он возглавлял торжественное шествие к священной Скале закона, церемониал открытия альтинга, принимал клятвы и судебные присяги. …Обвинение громко произносится со Скалы закона самым красноречивым и мудрым человеком группы» 230.

Другие исландские источники упоминают все тот же «судебный круг» как место отправления правосудия.

Так, например, читаем в исландской «Саге об Эгиле» XIII века описание судебного обычая юго-запада Норвегии: «Там была плоская равнина, где был устроен суд, а ореховый штакетник был установлен вокруг, и штакетник обвязан веревкой. Это было известно как “священные узы” (vébǫnd). В кругу сидел суд: двенадцать человек из Firðafylki, двенадцать из Sygnafylki и двенадцать из Hǫrðafylki» 231.

Как отмечает современный исследователь скандинавских древностей, профессор Стокгольмского университета Олоф Сандквист, судебный круг был расположен на гладком или выровненном (sléttr) грунте. Кажется, что это место было подготовлено человеческой рукой, т. е. люди работали над устранением всех искривлений, кочек, которые могли естественным образом присутствовать там. На этой земле по двенадцать человек, представляющих общину — shire (fylki), встречались с другими представителями своих общин. Вместе они символически представляли все сообщество. Чтобы отделить священное пространство суда от профанной сферы, использовался штакетник из орешника. Это ритуальная древесина, вызывающая магические ассоциации в Норвегии, а также и у других германских народов. Этот штакетник был связан веревкой, «священными узами» (vébǫnd). Известно также, что у других германских народов место судьи было означено подобным способом. Готский термин staua, штакетник, например, обозначает «суд» и «судья». Древневерхненемецкая поэма «Муспилли» (ок. 870 г.) описывает суд (mahal-stat) как kimarchôt (закрытый, замкнутый), а в ст. 69.5 франкской Рипуарской правды (примерно 630 г.) мы читаем, что клятва должна быть произнесена перед судом, расположенным в кругу, огороженном частоколом из орешника 232.

Дворец правосудия на острове Ситэ (Париж, Франция)

Популярным местом осуществления правосудия в Средние века было также пространство под кроной большого дерева. Практика устраивать суд под деревом была повсеместной у древних скандинавов, германцев, франков, она сохранилась в поздние Средние века и даже позднее. Известнейший пример из Средневековья — король Франции Людовик Святой, осуществлявший правосудие под старым дубом в Венсенском лесу 233.

Во Дворце правосудия на острове Ситэ в Париже (здание Кассационного суда Франции) в XIX веке благодарные потомки установили памятник Людовику Святому, единственному из королей, удостоившемуся такой чести.

Статуя Людовика IX Святого в здании Дворца правосудия (Париж, Франция)

Король сидит под кроной Венсенского дуба, и рука его воздета в жесте праведного судьи. Статуя помещена в коридоре, который ведет к Кассационному суду и называется «галереей Людовика Святого», а на территории Венсенского замка в XX веке был специально посажен дуб, под которым якобы судил король 234. Людовик Святой для французов вообще культовая фигура, небесный покровитель Франции. Он известен, кроме прочего, еще и тем, что основал Парижский парламент (высший судебный орган дореволюционной Франции) и издал в 1258 году указ об отмене судебных поединков и введении апелляции к королевскому суду 235.

Робер Жакоб в своей книге уделяет много внимания дереву как символу правосудия. Он отмечает, что факт осуществления правосудия под деревом или с использованием заменяющих его предметов (столб, копье, воткнутое в землю, и т. д.) зафиксирован у многих народов. Это и бедуины, и древние скандинавы 236, и германские племена.

Известно древнее святилище с огромным деревом около г. Уппсалы, которое, по всей видимости, служило местом суда древних шведов 237. У франков, как уже отмечалось, правосудие осуществлялось на возвышенности, в центр которой ставился столб или большой камень. Место суда было огорожено деревянным частоколом. При этом изгородь делалась из орешника, который почитался обладающим волшебными свойствами (что нашло отражение в сказках, в которых волшебные палочки неизменно сделаны из орешника) 238. Также он отмечает, что даже в XVII–XVIII веках французские прево и бальи проводили сессии суда в ряде регионов под деревьями, следуя местным традициям 239. Такие же данные имеются в отношении Англии и США вплоть до XIX века 240. Если во Франции больше предпочитали дубы и ясени, то в Германии — липы 241.

В книге Р. Жакоба приводится миниатюра, на которой изображен суд в Мюлюзе(город в Эльзасе), заимствованая из Бернской хроники (Die Schweizer Bilderchronik des Luzerners, 1513) Дибольда Шилинга.

Миниатюра суд в Мюлюзе из Бернской хроники Дибольда Шиллинга

Столп правосудия («рыночный крест») в Трире (Германия)

Иногда вместо деревьев на площадях средневековых городов можно было увидеть каменные колонны, зачастую увенчанные крестом. Имеются основания полагать, что они служили заменой деревьям, это были «столпы правосудия». Один из таких «столпов» сохранился в немецком городе Трире 242.

По сведениям Якоба Гримма, анализировавшего в своей книге «Древности германского права» упоминания о местах осуществления судопроизводства древними германцами, правосудие они вершили не только в лесах или в полях под кронами деревьев, но и возле водоемов, больших камней и др. местах 243.

Так, указанный автор описывает письменные источники, упоминавшие о судах возле больших камней (валунов), из Северной Германии, Скандинавии, кельтских поселений. Например, известно о подобном судебном месте вблизи Нарвы (Эстония). Камням давались названия, связанные с цветом (то ли по цвету камня, то ли по другим соображениям): голубой камень, черный камень и т. д. При этом таких особых камней, как и деревьев, в пространстве правосудия могло быть три, семь или двенадцать 244.

Интересные упоминания в источниках обнаружил будущий сказочник о судах в ямах и канавах. Например, Лейпцигский суд на красной канаве (loco olim concavo, lito in trivio) или место суда на границе Брауншвейга и Майнца — в ложбине (углублении), канаве на поле близ Нортена, в яме, названной «судебной ямой». Сам автор удивляется этому: «Кажется удивительным, что судьи, чтобы исследовать обстоятельства дела, шли в канаву, и что в Исландии было подобное место (hiatus multitudinis), где люди собирались до и после судебных заседаний» 245.

Конечно, правосудие в Средние века осуществлялось не только под открытым небом, но и в зданиях. В замках европейской аристократии того времени были устроены большие церемониальные залы. Однако они не были предназначены только для осуществления правосудия, в них принимали послов, устраивали пиры и т. д. Вероятно, что в «судные» дни в зале устанавливалась соответствующая мебель, пространство суда внутри зала огораживалось веревками или деревянными лозами.

Якоб Гримм указывает, что Каролинги искали для своих судей и их скабинов лучшие укрытия от дождя и непогоды, чем деревья. Однако германцы долго не могли отказаться от старых обычаев вершить правосудие «на воздухе». Постепенно, однако, правосудие в городках и бюргерствах стало осуществляться под крытыми верандами, в залах, беседках. В Средневековье 246 в зажиточных, крупных по населению городах правосудие осуществлялось в судебных домах или судебных дворах, получивших название «игровой дом», «театр». Не стоит говорить о городах, которые испытали влияние римской культуры, ибо в них уже в раннее время существовали ратуши и курии. В отсталых регионах, напротив, обычаи немецкого судопроизводства задержались гораздо дольше, а когда наконец и в этих районах появляются первые здания судов, все равно часто заседания проводятся перед дверьми, а не за ними (по крайней мере, летом). Собственно правосудие предпочитали отправлять на воздухе, уходя за двери только в дождливую погоду. Например, в Северном Рейне-Вестфалии суды летом устраивались перед воротами мельницы под липами, а зимой — под крышей мельничного двора 247.

Как отмечают французские ученые, во Франции до XII века, кроме прочего, местом осуществления правосудия были внутренние дворы храма и кладбища возле церкви, а также паперти, места возле храмовых ворот 248. В ряде каролингских капитуляриев IX века прослеживается попытка запретить осуществление правосудия возле церквей и вообще на открытых пространствах. По мысли имперского правительства, следовало рассматривать дела в закрытых помещениях, оборудованных тюремными камерами, и рядом строить виселицы. Эти указания французские ученые называют «первым проектом истинно судебной архитектуры» в Средние века. Однако, по данным авторов, указанные выше распоряжения так и не были исполнены 249.

Двор (паперть) XV в. перед входом в церковь Sainte-Radegonde de Poitiers, Франция — место осуществления церковного правосудия

По сведениям Барбары Деймлинг, вплоть до XIII–XIV вв. как церковные, так и светские власти часто выбирали местом осуществления правосудия пространство перед церковными воротами. Такие суды она прямо и называет: «правосудие у ворот» 250.

Якоб Гримм также упоминает место суда возле ворот храмов. Он пишет, что христианские церкви зачастую строились в старых священных рощах или рядом с культовыми деревьями. Иногда перед зданием храма стояли «судебные деревья», как было перед храмом в Уппсале (Швеция). Важные дела могли рассматриваться внутри церковных ворот 251. Также имеются сведения о местах перед церковью 252.

В некоторых регионах использование пространства возле церковных ворот сохранилось вплоть до наших дней. Например, традиционный Водный суд Валенсии, занесенный в 2009 году в список культурного наследия ЮНЕСКО, до сих пор проводится около храма, а форма пространства — круг.

Водный суд Валенсии — El Tribunal de las Aguas

Выбор такого, казалось бы, не самого удобного места для осуществления правосудия связан, по всей видимости, с желанием воплотить в реальность библейские сюжеты. Ветхий Завет содержит немало упоминаний о городских воротах как о месте, на котором вершилось правосудие. Вот некоторые из них:

Книга пророка Амоса 5:15

Возненавидьте зло и возлюбите добро, и восстановите

у ворот правосудие; может быть, Господь Бог Саваоф

помилует остаток Иосифов 253.

Захария 8:16

Вот дела, которые вы должны делать: говорите истину

друг другу; по истине и миролюбно судите у ворот ваших.

Псалтирь 118:19

Отворите мне врата правды; войду в них, прославлю Господа.

Притчи 22:22

Не будь грабителем бедного, потому что он беден,

и не притесняй несчастного у ворот.

Второзаконие 16:18 (3 варианта перевода):

Синодальный перевод:

Во всех жилищах твоих, которые Господь, Бог твой,

даст тебе, поставь себе судей и надзирателей по коленам

твоим, чтоб они судили народ судом праведным 254.

Также о воротах упоминается в IV главе Книги Руфь Ветхого Завета, в которой описана процедура выкупа неким Воозом имущества, оставшегося после смерти мужа бездетной супруге (современные авторы причислили бы эту процедуру к добровольной юрисдикции) 255.

Процедура выкупа Воозом имущества и отказа родственника от преимущественного права покупки проходила перед десятью старей-шинами-судьями и собранием народа, по всей видимости, на площади у ворот города, под открытым небом, днем. Участники процедуры сидели, вероятно, как равные. Процедура заключалась в устных выступлениях и сопровождалась передачей сапога (в других переводах — сандалия) в подтверждение заключенного договора 256.

Ворота — старый символ, используемый в правовом дискурсе. Обозначает он, скорее всего, границу, разделяющую сакральное пространство и профанное. «В иконографии, историографии и литературе о праве ворота — это повторяющийся, резонирующий символ, неизменная детерминанта доступа к праву», — пишет английский исследователь П. Раффилд 257.

О суде у городских ворот упоминает Я. Гримм: «В Средние века перед городскими воротами обычно имелись специальные сооружения из плоских камней, к которым привязывались лошади и повозки, чтобы удобнее было их загружать и разгружать, а также садиться. Они назывались на французский манер перронами. На этих перронах муниципальный судья или его помощник могли “говорить право”. Также это могли быть специальные камни, на которых каторжникам отрубали руки — на них тоже могли проводиться заседания (позднее получили название “три одиноких камня”). Исполнение наказаний в Средние века также проходило в кругу суда, т. е. там, где и было заседание» 258.

§ 5.
ПРОСТРАНСТВО ЕВРОПЕЙСКОГО ПРАВОСУДИЯ В ПОЗДНЕЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ

В XIII–XIV вв. суды около ворот храма встречаются все меньше. Уменьшение количества случаев использования церковного пространства для суда пропорционально увеличению силы светской власти. Быстрый рост населения городских коммун, их экономические успехи, напряженность между церковной и светской властью в результате борьбы за инвеституру XII века, возрождение римского права в итальянских университетах — все это стало причиной того, что светское правосудие перекочевало из церковных тенет в новые городские ратуши. Первыми были итальянские города, за ними последовали немецкие. Во Франции правосудие также постепенно закрывается в зданиях светских властей. В то же время зачастую городские ратуши специально строились напротив соборов²⁵⁹.

Как отмечает американский историк Дэвид Николас, первыми собственно городскими (муниципальными) властями, обретшими к 1200 году независимость от князей, императора или папы, в средневековых городах были именно суды в лице т. н. скабинов, шеффенов, ратов и др. Сначала они получили право судить горожан, т. е. собственную юрисдикцию, и только позднее расширили свою власть вплоть до самостоятельного принятия законов 260. Возможно, городские ратуши строились именно для осуществления правосудия.

Первая городская ратуша Палаццо делла Раджоне (Palazzo della Ragione) была построена в Бергамо (Италия) в 1198 году. Характерно ее местоположение — напротив церкви Санта Мария Маджоре (Santa Maria Maggiore), а также заимствование в архитектуре элементов церковного зодчества 261. По схожей модели построены и другие ратуши (например, в Комо, в Милане и др.)

Палаццо делла Раджоне, Бергамо (Италия)

Закрытие судебного пространства, перемещение его в здания ратуш и иные административные здания следует по времени за возрождением римского права, появлением первых работ глоссаторов по процессуальному праву 262, осуждением IV Латеранским собором в 1215 году ордалий, переходом к новому типу судебного производства — романо-каноническому процессу (средневековая версия римского когниционного процесса).

Этот транзит представляется нам естественным — ведение бюрократического, письменного судопроизводства требует соответствующих помещений. Однако, как отмечает Б. Деймлинг, религиозные символы вовсе не исчезли из пространства правосудия. Изобразительное и пластическое искусство, архитектура, а также юридические тексты той эпохи — все это свидетельствует о том, что идеологическая роль религии для правосудия того времени была непреодолима 263.

В то же время концепт пространства правосудия постепенно меняется. Возрождение приносит с собой новые образы правосудия и новые архитектурные формы общественных зданий.

«В своих зданиях (ратушах, таунхаусах, ратхаусах или палаццо) правители полагались на изображения Добродетелей (Virtues), аллегорических сцен религиозных историй и классических мифов, чтобы связать свои режимы с историей, с идеями процветания и мира», — пишут Дж. Резник и Д. Кертис 264.

Так, в итальянской Сиене в здании ратуши Палаццо Публико (Palazzo Pubblico), в «зале девяти», сохранились фрески художника Амброджо Лоренцетти 1339 года «Аллегория доброго и дурного правления в городе и деревне», две из которых уже не одно столетие привлекают внимание искусствоведов. На одной стене зала находится «Аллегория доброго правления», а на противоположной — «Аллегория дурного правления». На этих фресках Юстиция изображена дважды, а в надписях на фресках упоминается семь раз 265. Такое выделение фигуры Юстиции (Справедливости) из ряда других Добродетелей, по всей видимости, отражает повышенное внимание горожан к суду и правосудию.

Фреска А. Лоренцетти «Аллегория доброго правления» (Палаццо Публико, Сиена, Италия). Фигура Юстиции — слева

Фреска А. Лоренцетти «Аллегория дурного правления» (Палаццо Публико, Сиена, Италия). Юстиция — внизу, связанная

Палаццо делла Раджоне, Падуя (Италия)

Любопытные сведения о фресках XIV столетия в ратуше Падуи (Италия) также приводит в своей статье искусствовед Ева Фрожмович 266.

Здание городской ратуши Палаццо делла Раджоне (Palazzo della Ragione) в Падуе было построено в 1221 году, это было первое гражданское здание. Оно было многофункциональным — там проводились общие собрания властей города и в то же время располагались суды, относящиеся к юрисдикции Подесты.

В здании имеется большой зал (Salone), в центре которого был установлен «камень бесчестья и банкротства» (Lapis vituperii et cessionis bonorum), возле которого подвергались публичному осмеянию банкроты. Стены зала были расписаны фресками, в том числе в 1306–1309 гг. в этом зале работал Джотто, однако практически все было уничтожено пожаром в 1420 году, после чего изображения переписывались 267. Правосудие в этом зале осуществлялось публично в судебных собраниях (два из которых разбирали уголовные дела, и одно — апелляции на решения по гражданским делам), состоявших из судей, входивших в Коллегию судей (Collegium judicum), и нотариусов, входивших в Нотариальную гильдию (Fratalea notariorum).

Председательствовал в судах Подеста. В статутах XIII века было прямо записано: «Четыре главные двери (зала), через которые можно войти с двух главных площадей по четырем внешним лестницам, должны быть всегда открыты» 268. Подеста же приходил в зал через отдельную дверь и пешеходный мост, ведущий к его резиденции. Судебные заседания каждой судебной коллегии проводились на специальных местах вдоль стен зала, где стояли деревянные скамейки и столы. Каким образом выглядели эти судебные собрания, изобразил художник XIV века Джованни Альтичиеро (Giovanni Altichiero, он же Альтичиеро Да Зевио, Altichiero da Zevio, 1330–1390) 269.

Зал (Salone) судебных собраний в Палаццо делла Раджоне, Падуя (Италия)

В 1271 году городской совет Падуи постановил, что в зале над каждым столом, где заседают официальные лица города, должны быть нарисованы определенные фигуры. Однако что это за фигуры, остается до конца неясным. Ева Фрожмович полагает, что их функция заключалась в том, чтобы обозначить места проведения судебных собраний и что, вероятнее всего, это были изображения животных. Такой вывод искусствовед делает по аналогии с сохранившейся фреской из ратуши Палаццо Коммунале (Palazzo Communale) города Болоньи (Италия), на которой изображен медведь и рядом надпись: «Медведь на этом трибунале заставит тебя заплатить налоги» (Ursus in hoc disco te cogit solver fisco), и обнаруженной в Бролетто