Реставрация

Глава 1. Синий зал

Лак сходил плёнкой, тонкой, как кожица с печёного яблока, и я дышала через раз, чтобы не сорвать лишнего. Ватная палочка катилась по пробному квадрату медленно, растворитель пах цитрусом поверх скипидара, и синий под рукой проступал такой чистый, будто его наложили вчера, а не сто двадцать лет назад.

- Не спеши, - сказал Аркадий Ильич у меня за спиной. Он всегда подходил бесшумно, в войлочных подошвах, и говорил так же, как ходил.

- Я не спешу. Я считаю.

- Считать можно и быстрее, - согласился он. - Что насчитала?

- Два поздних слоя. Верхний - кисть, валик, дешёвый лак, я бы сказала, семидесятые. Под ним запись, аккуратная, по грунту, рука уверенная.

- Кто писал?

- Тот, кто знал, что делает, - сказала я. - Это и обидно. Плохую запись снять легко: она сама отходит, ей стыдно. Хорошая держится.

Аркадий Ильич хмыкнул. Он стоял в своём вечном сером кардигане, заложив руки за спину, и смотрел на панно так, как смотрят на больного, который идёт на поправку: без восторга, с уважением к процессу. Синий зал был его залом сорок лет, и я иногда думала, что Аркадий Ильич различает здешние сквозняки по именам.

- Покажешь границу?

Я навела свет вдоль края пробного квадрата. Под косым лучом стало видно, где кончается родной синий и начинается чужой: граница шла ровно, с лёгким утолщением, как шрам.

- Вот здесь. Видите, валик взял на себя угол, а кисть до угла не дошла. Значит, писали второпях.

- Второпях пишут те, кому не нужно, чтобы смотрели, - сказал Аркадий Ильич. - Хорошая примета для тебя. Снимешь чисто.

- Я бы не назвала это приметой.

- А как бы ты назвала?

- Планом работ, - сказала я.

Он усмехнулся и ушёл к описи, а я осталась с квадратом синего и с ощущением, что день начался правильно. Правильно - это когда руки знают, что делать, раньше головы. В Синем зале у меня всегда так. Я пришла в этот дом семь лет назад ассистенткой с одним законченным расчисточным швом на счету, а теперь у меня была первая сольная реставрация целого дома. Я говорила себе, что не привязываюсь к вещам. Вещам это безразлично.

Дина вошла в зал без предупреждения, как входят только администраторы и пожар: в пальто, с сумкой через плечо, и лицо у неё было такое, что я заранее отложила палочку.

- Вера, - сказала Дина. - У меня письмо.

- Письма бывают разные. Бывают с приглашением на конференцию.

- Это не про конференцию. Это из фонда.

Фонд "Липа" был владельцем дома. С фондом мы общались по переписке: счета, акты, годовые отчёты, вежливые письма за подписью исполнительного директора, которого никто никогда не видел. Живых людей фонд не присылал.

- Читай, - сказала я.

Дина развернула планшет и прочитала вслух:

- "Уведомление. В связи с изменением структуры активов фонда проводится независимый аудит объектов. Просим обеспечить доступ аудитора ко всем помещениям, фондам, документации и финансовым отчётам. На период аудита действие трудовых контрактов персонала приостанавливается до завершения проверки". Дата - вчера. Подпись - исполнительный директор.

- Приостанавливается, - повторила я.

- Это значит, что с первого числа мы не получаем зарплату. Это значит буквально это, Вера. Я им позвонила. Они сказали: формулировка стандартная, аудит короткий, не о чем беспокоиться.

- Кто сказал?

- Голос. У них там всегда голос.

Я вытерла руки. Медленно, по одному пальцу, потому что когда я вытираю руки медленно, я думаю, а не говорю. Приостановка контрактов до завершения проверки. Проверка короткая. Значит, нас выставляют за дверь на время и решают, впускать ли обратно. Так делают не с музеем, который собираются развивать. Так делают с имуществом, которое готовят к передаче.

- Аркадий Ильич, - позвала я.

Он подошёл, прочитал планшет, стоя, и вернул.

- Красивый бланк, - сказал он. - В мое время такие письма писали на машинке, и от этого они были честнее.

- Что нам делать?

- Работать, - сказал Аркадий Ильич. - Реставратор не спорит с вещью. Он её слушает.

- А если слушать нечего? Если нас всех слушать перестанут?

- Тогда надо сделать так, чтобы было что, - сказал он и ушёл к своей описи.

Дина смотрела на меня. У Дины было лицо человека, который уже придумал три плохих сценария и усилием воли держит их за дверью.

- Скажи что-нибудь злючее, - попросила она. - Мне станет легче.

- Злючее будет позже. Сначала скажу деловое. Аудитор приедет на этой неделе, такие письма не рассылают на дальнюю перспективу. Значит, у нас есть несколько дней.

- На что?

- На то, чтобы он вошёл в дом, который невозможно закрыть.

Дина моргнула.

- Вера.

- У нас три тысячи посетителей за сезон, из них четыреста - школьные группы, это я считаю по журналам, а не по кассе, потому что половина проходит по партнёрским билетам. У нас двадцать шесть заявок от школ на зиму. У нас договор с художественным училищем на практику. У нас экскурсионная программа, которую я написала сама и которую водят два человека, включая тебя.

- Я вожу плохо.

- Ты водишь так, что дети потом рисуют дом дома. Это лучше, чем хорошо.

- И что ты хочешь с этим сделать?

- Портфель, - сказала я. - Папку, которую можно положить перед любым человеком в костюме, и он поймёт, что закрывать здесь нечего, потому что здесь всё живое. Цифры, письма партнёров, программа, фотографии, сметы. Три дня.

- Ты собираешься защищаться папкой?

- Я собираюсь защищаться всем, что у нас есть. Папка - это то, что у нас есть, собранное в одно место.

Дина медленно выдохнула. Сценарии за дверью её головы, кажется, перестали ломиться.

- Три дня, - сказала она. - Хорошо. Я достаю письма партнёров и журналы. Ты делаешь цифры и программу. Аркадий Ильич делает вид, что всё это ниже его достоинства, и делает опись, без которой мы как без рук.

- Почему ты решила, что я сделаю вид? - спросил Аркадий Ильич, не оборачиваясь.

- Потому что вы её уже делаете, - сказала Дина.

Он промолчал, и это было согласие.

Вечером, когда они ушли, я прошлась по Синему залу одна - проверить окна и термометры. Зал был длинный, с высоким окном на запад, и вечерний свет лежал на полу косой плитой. У камина я остановилась: обшивка над каминной полкой. Я замечала это место с лета и всё откладывала посмотреть: шов. Обшивка здесь была моложе, чем должна была быть, - доска другого лака, другой пригонки, и шла она на полмиллиметра глубже набора, будто под ней что-то не помещалось. Летом я записала это в паспорт как послевоенную заплатку. Теперь я провела по шву ногтем и подумала, что в этом доме каждая заплатка - чей-то ответ, и не все ответы прочитаны.

За окном темнело. Липы во дворе стояли голые, и самая большая из них, у ворот, качала ветками на ветру, как машет рукой человек, который не уверен, что его видят. Я её сажала. Я это помню лучше, чем сессию того курса: мёрзлая земля, лопата, которая не слушалась, и чьи-то руки поверх моих на черенке. Я погасила свет в зале и сказала себе, что это не имеет отношения к портфелю.

Портфель я начала в тот же вечер и закончила список к полуночи. Внизу списка была строка, которую я не записала, но подумала честно: аудитор - это человек, а люди закрывают то, чего не понимают. Значит, я должна сделать наш дом понятным за три дня.

Я встречу его цифрами. Дом встретит его сам.

Глава 2. Аудитор

Дождь начался ночью и к утру стал тем самым балтийским дождём, который не идёт, а стоит: висит в воздухе мелкой водяной пылью, и в нём всё выглядит нарисованным акварелью по сырому. Я пришла в дом за час до открытия, проверила термометры, проверила папку - папка была готова, плотная, с разделителями, - и поймала себя на том, что расставила её на столе три раза, потому что каждый раз мне не нравился угол.

- Ты её сейчас протрёшь до дыр, - сказала Дина. Она стояла в дверях с двумя стаканами чая. - Пей. Успокоительное.

- В чае нет успокоительного.

- В этом есть. Я туда мёд положила. Это и есть успокоительное.

Я выпила половину. Мёд был липовый, и я подумала, что у Дины всё на свете липовое: чай, варенье, и даже дерево во дворе, мимо которого я ходила семь лет и которое посадила студенткой, в мёрзлую землю, лопатой, которая не слушалась. Дерево это было выше дома, и каждый октябрь я здоровалась с ним первой, потому что оно было здесь старше всех, кроме Аркадия Ильича.

- Во сколько он? - спросила я.

- Письмо было без времени. Сказали: в течение дня. Вера, может, я тоже посижу?

- Ты нужна на кассе. Группа в одиннадцать.

- Группа может подождать.

- Группа не может ждать, группа состоит из восьмилетних людей, - сказала я. - Иди. Я справлюсь.

Справлюсь. Хорошее слово. Я всю жизнь справлялась, и слово это означало: сделай лицо, которое ничего не просит, и делай дело. Я поставила папку на стол в четвёртый раз, уже не трогая угол, и пошла в Синий зал - проверить, как за ночь повёл себя пробный квадрат. Синий за ночь не повёл себя никак, он был спокоен, как и положено цвету, который пережил всех, кто его выбирал.

Ровно в десять в дверь позвонили. Не в служебную, а в главную, как посетители. Дина, которая пошла открывать, вернулась через минуту и сделала лицо, которым администраторы сообщают о протечке крыши: профессионально и одновременно очень лично.

- К тебе, - сказала она. - Аудитор.

Я вышла в холл.

Сначала я увидела серый шарф. Шарф был мокрый от дождя, повязанный небрежно, узлом назад, как повязывают люди, которым всё равно, куда падает кончик. Потом я увидела человека в шарфе, и у меня не осталось ни одной мысли, кроме одной: восемь лет - это не срок. Восемь лет - это дистанция, на которой можно перепутать человека с кем угодно, кроме него.

Марк Волков стоял в нашем холле и смотрел на меня так, как смотрят на работу, которую давно откладывали. Он почти не изменился, и это было хуже всего: изменившихся людей можно заново узнавать, а он был тот же, только старше на восемь лет, и эти годы лежали в нём ровно, как лак на старой доске.

- Здравствуй, Вера, - сказал он.

У него был тихий голос. В комнате с ним всегда становилось так, что его тихий голос было слышно лучше громких. Я это помнила. Я очень много всего помнила, и первым делом я приказала себе это прекратить.

- Добрый день, - сказала я. - Вы аудитор фонда?

- Да. Марк Волков.

- Я знаю, как вас зовут. Я Вера Арсеньева, реставратор и руководитель работ. Пойдёмте, я покажу вам дом, и мы обсудим регламент доступа.

Я повернулась первая. Это тоже было из старых привычек: кто поворачивается первым, тот ведёт. Я услышала, как Дина за моей спиной сказала что-то неслышное, наверное, своё любимое "ну всё", и повела Марка по первому этажу.

- Здесь входная группа и касса, - говорила я. - Дальше Малый зал, у нас там лекции и детские занятия. Синий зал - главная экспозиция и моя основная площадка. Домовая лестница ведёт на второй этаж, там фонды и служебные помещения. Чердак холодный, в подвале инженерия. Послеаварийная замена труб была в сентябре, акт я приложила в папку.

- Ты всё помнишь по актам?

- Это моя работа.

- Я не про акты. Ты ведёшь экскурсию, как вела восемь лет назад, только тогда ты рассказывала про цвет, а теперь про трубы.

- Восемь лет назад я была студенткой на практике. Теперь я отвечаю за дом.

- Вижу, - сказал он, и мне показалось, что он имел в виду не дом, но переспрашивать я не стала.

Мы остановились у Синего зала. Я открыла дверь и пропустила его вперёд, потому что так положено, и потому что мне было важно видеть, как он войдёт. Марк вошёл медленно. Он не стал обводить зал взглядом, как делают люди в новых местах, он смотрел сразу на панно, на пробный квадрат, на край, где кончался родной синий и начиналась чужая запись, и я поняла, что он его видит: границу видит не всякий, а он её видел.

- Что вы будете проверять? - спросила я.

- Всё. Помещения, фонды, договоры, кассовую дисциплину, заявки, сметы. Мне нужна ваша папка и полный доступ в течение недели.

- Доступ будет по графику. Фонды - только в моём присутствии. Касса и документы - при Дине. Это правило дома, оно старше нас обоих.

Он посмотрел на меня. В этом взгляде было что-то очень знакомое, какая-то его старая манера не отвечать сразу, а как бы взвешивать ответ на руке.

- Хорошо, - сказал он. - По графику.

Так просто. Я ждала спора, потому что аудиторы любят полноту власти, а он взял и согласился, и это сбило меня, как сбивает ступенька, которой не ждёшь.

Дина пришла за мной через двадцать минут, когда мы стояли над сметой зимней программы.

- Вера, телефон. Школа номер двенадцать, они не понимают про декабрьские группы.

Я пошла к трубке. Школа номер двенадцать хотела три группы вместо двух и спрашивала, можно ли с мастер-классом, я сказала, что можно, записала даты, и пока я говорила, у меня внутри шёл другой разговор, короткий и злой: спокойнее, он просто аудитор, работа есть работа, восемь лет - это дистанция, а не срок. Когда я вернулась, Марк стоял у окна и говорил по телефону, прикрыв трубку ладонью, и на столе лежала его папка, открытая.

Я бы не посмотрела. Я правда не собиралась смотреть. Но папка лежала ко мне углом, а я прошла мимо дважды, и на втором круге глаз сам зацепился за бланк. Бланк фонда. Протокол заседания правления. Дата - двадцать девятое сентября. Я не хотела читать, но прочитала первое, что было написано крупно: "Согласовать отчуждение объекта недвижимости". Ниже, мельче: срок - до тридцатого ноября. И ещё ниже, в таблице кадров: контракты персонала не продлевать.

Двадцать девятое сентября. Письмо об аудите было от первого октября. Он приехал сегодня, восьмого.

Марк закончил разговор и повернулся. Папку он закрыл сам, спокойно, как закрывают то, что не прячут, а просто носят с собой.

- Извини, что оставил. Правление, - сказал он. - Просят отчёт каждый вечер.

- У нас красивый дом, - сказала я. - Вам будет что писать.

Я улыбнулась, и улыбка получилась хорошая, рабочая. Внутри у меня всё было уже пересчитано, как пересчитывают смету, в которой нашли чужую цифру. Продажа согласована до аудита. Контракты решены до проверки. Значит, аудит ничего не решает, значит, всё это - бумага для порядка, и неделю он будет ходить по дому, который уже подписан в чужие руки, и смотреть на моё панно глазами человека, который смотрит на стену будущего ремонта.

Я проводила его до двери. На пороге он остановился.

- Вера.

- Да?

- Дом в хорошем состоянии. Это видно сразу.

- Я знаю, - сказала я.

Дверь за ним закрылась. Дождь стоял над двором мелкой пылью, липы у ворот были голые и тёмные, и я стояла и думала, что знаю теперь две вещи. Первая: этот дом продают. Вторая: я не скажу ему, что знаю, потому что человек, который пришёл оформлять конец, не должен видеть, что конец уже виден из окна. Я буду молчать и работать, и у меня есть папка, и у дома есть три недели, и этого, возможно, хватит.

А если не хватит, я хотя бы узнаю, зачем им понадобился аудит, когда всё уже решено.

Глава 3. Правила доступа

Утро я потратила на то, во что верю: на папку. Цифры легли в таблицы, таблицы - в графики, письма партнёров я отсканировала и разложила по датам, и к одиннадцати папка стала выглядеть так, как я хотела: не как жалоба, а как чертёж. У жалобы всегда дрожит голос. У чертежа - нет.

В одиннадцать пришёл Марк. Он снова позвонил в главную дверь, как посетитель, и я снова отметила это про себя: человек, который имеет полное право входить служебным ходом, входит через крыльцо.

- Добрый день, - сказал он. - Я за регламентом.

- Пойдёмте.

В кабинете Дины стояли три стула, и мы сели так, что стол оказался между нами, и я подумала, что это правильно: стол - это нейтральная полоса. Дина поставила перед нами воду и осталась у окна, хотя вода была не для неё.

- Я составила график доступа, - сказала я. - Понедельник и четверг - помещения, вторник - фонды при мне, среда - касса и договоры при Дине. Пятница - сводный день, вопросы и замечания письменно.

- А суббота?

- Суббота - это день, когда у нас школьные группы и дом работает на полную мощность. В субботу вы посмотрите, как дом выглядит живым. Из зрительного зала.

- Я хотел бы и за кулисы.

- За кулисы у нас пускают после премьеры.

- А если премьера затягивается?

- Тогда зритель терпелив. У нас вон сколько терпеливых.

Дина у окна издала звук, который у неё означал смех, но я не обернулась. Марк смотрел на график так же, как вчера на границу записи: спокойно и внимательно, как смотрят то, что заслуживает смотреть.

- Хорошо, - сказал он.

- Вот так просто?

- Вера, я здесь не для того, чтобы с тобой воевать.

- А для чего?

Он помолчал. Я видела, как он выбирает слова, и вспомнила, что раньше это меня злило: я всегда думала, что паузы нужны ему, чтобы подбирать слова поудобнее. Теперь я подумала, что, может быть, он подбирал их поточнее. Разница небольшая, но от неё многое зависит.

- Для того, чтобы понять, можно ли этот дом сохранить, - сказал он наконец.

- Сохранить для кого?

- Это второй вопрос, - сказал он. - На первый я ответил.

Я записала в блокнот: доступ - по графику, согласовано. Рука у меня была ровная. Я гордилась этой ровностью всю неделю и собиралась гордиться ею дальше.

- У нас есть ещё одно условие, - сказала я. - Фотографии. Всё, что вы фотографируете в доме, остаётся в доме. Дом у нас не для каталогов.

- Договорились.

- Финансовая отчётность, - продолжала я. - Всё, что связано с фондом и домом, мы ведём через Дину. Акты, счета, договоры аренды подвального склада - всё в порядке, я проверила сама. Единственное, что у нас не в порядке, - это трубы, но это вы уже знаете из акта.

- Знаю. Аварийная замена в сентябре, двести шестьдесят тысяч, сверх сметы года.

Я подняла глаза. Сумму труб он назвал без бумажки.

- Вы быстро выучили наши цифры.

- Я выучил их до приезда. Это моя работа.

- Ваша работа - проверка. Цифры вы учите сверх работы.

- Проверка без цифр - это прогулка, - сказал он. - Я не гуляю.

Мы посмотрели друг на друга поверх стола. В кабинете Дины были часы, и они тикали так громко, как тикают только часы в маленьких кабинетах, когда в них сидят два человека, у которых есть общее прошлое и нет общего настоящего.

- Марк, - сказала я. - Мы взрослые люди. Я не буду спрашивать, зачем вы восемь лет назад стояли у стенда со сносом нашего дома, а вы не будете спрашивать, почему я не спрашиваю. Но я скажу одно: этот дом - работа семи лет, моя и не только моя. Если фонд решил его продать, пусть хотя бы имеет совесть сказать это в лицо, а не присылать человека с графиком.

- Я не говорил, что фонд решил его продать.

- Вы и не говорили, что не решил.

Тишина получилась длинной. Первым её нарушил стук в дверь: вошёл Аркадий Ильич с описью, положил её на стол и сел, хотя его никто не звал, и я поняла, что он всё слышал и что стул он придвинул заранее.

- Опись первого этажа, - сказал он. - Для вашего регламента. Я там пометил, что можно трогать, а что нельзя.

- Спасибо, Аркадий Ильич. Это Марк Волков, аудитор...

- Я знаю, кто это, - сказал Аркадий Ильич. - Это наш аудитор. Дом купили зимой, в декабре, когда липы стояли голые, и с тех пор я видел от фонда только письма. Теперь приехал живой человек. Посмотрим, что в нём живого.

Он сказал это без улыбки и без вызова, как говорят люди, которые давно научились называть вещи их именами. Марк принял опись и поблагодарил, и мне показалось, что слово "спасибо" он произнёс медленнее, чем произносят служебные слова.

- Красивый у вас дом, - сказал Марк ему. - Не по документам красивый. По-настоящему.

- Дом как дом, - сказал Аркадий Ильич. - Это люди в нём красивые. Некоторые.

Когда он ушёл, Марк собрал свои листы в стопку и выровнял её о стол, и движение это было такое знакомое, что у меня внутри что-то сдвинулось, как сдвигается ящик, который давно открываешь не за ту ручку. Он всегда так делал с бумагами. Некоторые вещи в людях не меняются даже за восемь лет, и не знаешь, радоваться этому или нет.

- График я подпишу, - сказал Марк. - И ещё одна просьба. Синий зал.

- Что Синий зал?

- Панно над камином. Резное. Оно ещё целое?

Я смотрела на него. Резное солнце над камином было закрыто копотью двух столетий и пылью последнего ремонта, и чтобы понять, целое оно или нет, нужно было знать, что там, под слоями. Я знала это, потому что делала пробный расчист. В документах дома солнце значилось как "панно декоративное, состояние удовлетворительное".

- Почему вы спрашиваете про панно? - сказала я. - Его нет в вашей программе.

- Значит, добавь, - сказал Марк. - Я хочу, чтобы его посмотрели.

Глава 4. Задвижка

В понедельник по графику были служебные помещения, и я повела Марка тем маршрутом, которым вожу всех чужих: кладовые, сушилка, служебная лестница, подвал с инженерией. Чужим я называю людей, которые приходят в дом не работать. Внутренний список у меня простой: свои - те, кто знает, где лежат кисти, чужие - те, кого нужно водить.

- Здесь кладовая растворителей, - сказала я. - Дальше - материалы для расчистки. Всё под описью.

Кладовая была длинная и узкая, с полками до потолка и старым служебным шкафчиком у торцовой стены. Я отпирала замок и говорила про учёт, и в этот момент Марк протянул руку вдоль шкафчика, нажал куда-то в притолоку, и дверца открылась.

Не та дверца, которую отпирала я. Другая, маленькая, вровень со стеной, с утопленной задвижкой, о которой в этом доме знали, наверное, человека три.

- Здесь ниша для проб, - сказал он. - Удобно держать образцы отдельно от склада.

Я молчала. В техотчёте по дому, том самом, на который ссылались все бумаги фонда, этой ниши не было: я читала отчёт от корки до корки, когда принимала дом, и знала его почти наизусть. Ниша в отчёте не значилась. Я сама нашла задвижку на третьем году работы, случайно, когда ставила стремянку, и никому не сказала, потому что ниша была моя, маленькая, и в ней лежали мои пробные выкрасы.

- Откуда вы знаете про нишу? - спросила я.

- Из техотчёта.

- В техотчёте её нет.

Марк посмотрел на нишу, потом на меня. У него было лицо человека, который промахнулся на полшага и теперь решает, сказать об этом или пройти дальше.

- Возможно, я смотрел старый вариант отчёта, - сказал он.

- Возможно, - сказала я.

Мы пошли дальше. Служебная лестница скрипела, как ей положено, и я заметила, что Марк обходит третью ступень. Третью ступень в этом доме обходят только свои. Чужие по ней идут, потому что чужие не знают. Я записала это в блокнот, не словами, а значком: галочка и вопрос.

У площадки второго этажа я остановилась. Здесь, в простенке, висел кусок старой росписи, снятый мной со стены в прошлом году, - фрагмент с утраченной краской и вздувшимся грунтом, моя давняя головная боль. Я собиралась заняться им сегодня и уже разложила инструмент.

- Простите, - сказала я. - Это займёт полчаса. Если хотите, подождите внизу.

- Я посмотрю, - сказал Марк.

Я сняла фрагмент со стены и положила на стол. Грунт вздулся пузырём, и пузырь этот надо было проклеить, медленно и нудно, шприцем, капля за каплей. Я набрала клей, сделала первый укол, и пузырь осел на миллиметр. За окном шёл дождь, в кладовой пахло смолой, и работа пошла та самая, в которой голова отдыхает, а руки думают.

Шприц кончился на середине. Я потянулась за вторым, и тут рядом со мной лёг на стол третий - полный, с подрезанным носиком, какой я всегда просила. Я подняла голову. Марк стоял у лотка с инструментом и смотрел не на меня, а на фрагмент.

- Подрезанный удобнее, - сказал он. - Вы раньше всегда просили подрезанный.

Раньше. Восемь лет назад была практика, мёрзлый сентябрь, и он приходил после работы смотреть, как я работаю, и таскал за мной ящик с инструментом, и я смеялась, что из него выйдет хороший ассистент. Я думала, что забыла это. Выяснилось, что я это помню вместе с точным весом ящика.

- Спасибо, - сказала я. - Вы хорошо помните чужие привычки.

- Не все.

Мы замолчали, и в тишине было слышно, как капля клея ложится под грунт. Я сделала ещё три укола и вдруг вспомнила, как в тот последний октябрь он стоял в этом же простенке, только тогда здесь не было моего стола, и говорил: отступись, Вера. Я тогда ответила ему про дом и про то, что не могу, а он сказал: тогда мастерскую закроют. Я сказала: это угроза. Он сказал: это не моя угроза. Утром он стоял у стенда с проектом сноса, в костюме, и показывал инвесторам наш дом разрезанным на кварталы, и я ушла с практики, не забрав даже тёплый свитер. Свитер потом прислали по почте. Я до сих пор не знала, кто.

Пузырь осел полностью. Я зафиксировала фрагмент и выдохнула.

- Вы закончили? - спросил Марк.

- На сегодня да.

- Тогда у меня один вопрос по документам. Городская программа зимних грантов. Ваша заявка на просветительские занятия.

- Отказ, - сказала я. - Дина звонила утром. Сказали, что фонд не подтвердил своё участие, а без подтверждения владельца дом не может быть заявителем.

- Когда отказ?

- Сегодня утром.

- Я посмотрю, - сказал Марк. - Это по моей части.

Я пожала плечами. Городские гранты - это была не его часть и не моя, это была часть бумажной войны, в которой мы оба не умели воевать красиво. Вечером я про неё забыла, потому что вечером пришёл ответ: заявка возвращена на доработку, отказ аннулирован, подтверждение владельца приложено. Подтверждение было подписано фондом. Дина принесла бумагу и смотрела на меня большими глазами.

- Он это сделал? - спросила она.

- Он так сказал.

- Вера. Человек, который пришёл нас закрывать, с утра спасает нашу заявку. Что это значит?

- Это значит, что люди сложнее, чем мы про них думаем, - сказала я. - И что нам это ничего не гарантирует.

Вечером я сидела в кабинете и смотрела на свой блокнот. Галочка и вопрос: задвижка. Галочка и вопрос: третья ступень. Галочка: подрезанный шприц. Внизу страницы я написала одно слово - проверить. Я не знала, что именно я собираюсь проверять, и это меня злило: я всю жизнь работала с предметами, у которых есть понятный состав и понятная причина порчи, а тут был человек, у которого причина порчи была неизвестна.

Перед уходом я заглянула к Аркадию Ильичу. Он сидел над описью второго этажа, в очках на цепочке, и лампа у него была та самая, старая, с зелёным абажуром.

- Аркадий Ильич, - сказала я. - А кто покупал дом? В декабре восемнадцатого года. Вы же тогда уже здесь работали.

- Я здесь с восьмидесятого года работаю, - сказал он, не поднимая головы. - Покупали не при мне. Покупали по бумагам. Знаю только, что покупатель был частный и попросил его имени не поминать.

- И вы не знаете, кто это?

- Вера, - сказал Аркадий Ильич. - Я хранитель. Моё дело - знать, что в доме, а не кто за домом. Но если тебе это зачем-то нужно, спроси себя честно: что ты хочешь найти. Иногда ответ хуже вопроса.

Я пошла домой через двор, под липами, и дождь кончился, и воздух был тот самый, октябрьский, когда пахнет мокрой корой и чем-то сладким, чему уже не цвети. Дерево у ворот стояло тёмное и огромное, и я положила на него ладонь, как клала в юности, и сказала себе, что завтра спрошу у Марка про задвижку прямо. В лоб. И посмотрю, как он будет выкручиваться.

Глава 5. Цифры

Я разложил на столе три папки: доходы, расходы, долги. Утро среды для этого подходило лучше всего, потому что в среду фонд присылал выписки, и цифры были свежие. Папки были разные по толщине, и соотношение их толщин говорило мне то же, что говорят все долги на свете: дом этот жил не по средствам, и средств этих не было никогда.

Фонд "Липа" получал в год четыре миллиона спонсорских и полтора миллиона собственных программ: билеты, аренда склада, практика. Тратил шесть. Разницу восемь лет закрывали из двух источников: спонсорский пакет "Северного банка" и переводы учредителя. В прошлом году банк вышел из пакета вежливым письмом о пересмотре стратегии. Переводы учредителя остались. Я знаю, что остались, потому что учредитель - это я.

Дальше шёл сентябрь: трубы. Двести шестьдесят тысяч сверх сметы, потому что в сентябре всё дорожает, кроме совести подрядчиков. Резерв фонда после труб показывал дно. К январу нечем платить за тепло. К марту - персоналу. К лету дом пришлось бы закрыть и так, без всяких аудитов.

Я свёл таблицу до конца и откинулся на стул. В цифрах была одна странность, которую я отметил ещё на прошлой неделе и всё не решался прожить до конца: дом умирал не сам по себе. Дом умирал ровно в тот момент, когда из него ушла Вера. Не она сама - её имя из смет. Семь лет она держала этот дом на ручном управлении, на бесплатных субботниках, на заявках, которые писала по ночам, и на упрямстве, которое, судя по папке, стоило дешевле всего, а давало больше всего. Я читал её сметы как романы: в них было всё - и характер, и почерк, и злость на подрядчика в октябре позапрошлого года, когда он посмел взять за доски на треть дороже.

В одиннадцать я поехал на встречу с Германом Ветровым.

Ветров был человеком аккуратным, каким и положено быть человеку, который продаёт отели. Мы встретились в ресторане при его будущем офисе - сеть уже сняла площадку через улицу, чтобы было куда поставить флаг. Ветров был вежлив, загорел не по сезону и говорил цифрами, что мне в людях нравится.

- Марк Александрович, - сказал он. - Мы договорились о предмете. Комплекс целиком, земля, флигель, дом. Срок - конец ноября, дальше у нас своя стройка. Что вас задерживает?

- Аудит. Устав фонда требует независимую оценку перед отчуждением.

- Оценку можно ускорить. У нас свои оценщики.

- Свои оценщики - это не независимая оценка, - сказал я.

- Это быстрая оценка, - сказал Ветров. - Совет уже всё согласовал. Двадцать девятого числа. Вы были на связи?

- Я был на связи.

- Тогда зачем вам три недели на музей, который мы всё равно покупаем?

- Затем, что в уставе написано: оценка независимая, и она включает оценку использования. Я должен увидеть дом в работе.

Ветров посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который тратит чужие деньги на чужие чувства. Смотрел он при этом без злости, что тоже мне в нём нравилось.

- Хорошо, - сказал он. - Три недели. Но вы понимаете, что это формальность.

- Я понимаю, что это устав, - сказал я.

- Уставы пишут люди, которые умеют ждать, - сказал Ветров. - А сети ждать не умеют. Мы построили четырнадцать объектов, и все они стоят на земле, которую кто-то когда-то не хотел отдавать. Через месяц у вас будет чек, у музея - новый адрес, а у города - четыре звезды на фасаде. Все в плюсе.

- Кроме дома, - сказал я.

- Дом переедет, - сказал Ветров. - Дома не обижаются.

Я вернулся в дом к двум, к открытой экскурсии, и это была моя третья папка на сегодня - папка, которую я не раскладывал на столе, но носил с собой. Экскурсию вела Вера. Группа была школьная, человек двадцать, из тех, что в музеях ведут себя как вода в решете: их не удержать, но можно направить.

Она направляла. Я стоял в углу Синего зала и смотрел, как она рассказывает про синий цвет - не про пигмент, а про то, почему хозяин дома заказал именно синий: потому что синий в те годы был цветом верности, а дом строили для жены, которая ждала мужа из моря семь лет. Она рассказывала это так, что дети перестали ёрзать, а один мальчик спросил, дождалась ли жена, и Вера сказала: спросим у дома, и повела их к окну, из которого было видно море, если встать правильно. Все встали правильно. Никто не научил их вставать правильно, кроме неё.

Потом она дала им задание: найти в зале одну вещь, которая здесь чужая, и сказать, почему. Дети рассыпались по залу, как рассыпается всё живое, когда ему дают волю. Одна девочка подошла к панно над камином и спросила, почему солнышко закопчённое. Вера присела рядом с ней на корточки и что-то ответила, и девочка кивнула серьёзно, как кивают люди, которым доверили тайну.

Я вышел из зала раньше, чем она меня заметила. В коридоре я достал телефон. Пропущенный звонок от члена совета был один, и я знал, что он там один, потому что звонят мне всегда по одному разу: один раз - напоминание, два раза - вопрос, три раза - решение за меня.

Я перезвонил.

- Марк, - сказал голос. - Ты тянешь.

- Я смотрю.

- Смотреть будешь после сделки. Двадцать девятого всё согласовали. Ветров ждёт.

- Ветров подождёт до конца месяца. Устав.

- Устав, - сказал голос. - Устав - это бумага. А долг фонда - это деньги. Ты понимаешь, что если сделка сорвётся, долг ляжет на обеспечение. Ты понимаешь, чьё это обеспечение.

- Я понимаю, - сказал я. - Поэтому и смотрю.

Я положил трубку и пошёл обратно в Синий зал, где Вера собирала детей в круг и где девочка с панно рассказывала всем, что солнышко не закопчённое, а спящее, и что его разбудят. Вера слушала её с тем самым выражением, с которым реставраторы слушают вещи: не соглашаясь и не споря, а вникая.

Вечером я написал в совет письмо. Письмо было короткое: прошу согласовать дому испытательный срок три недели; критерии - посещаемость, заявки, внебюджетные поступления; по итогам срока готов подписать заключение любой стороны. Внизу я добавил строку, которую не добавлял в письма восемь лет, потому что она была личной: обязуюсь лично. Личные обязательства в деловых письмах не пишут. Я написал.

Отправив письмо, я сидел в пустом кабинете и думал, что делаю то, что умею лучше всего: покупаю время. Проблема была в том, что время - единственный товар, за который я всегда платил своими деньгами.

Глава 6. Липа во дворе

Двор у дома был маленький: брусчатка, две скамейки, фонарь и липа у ворот, из-за которой, говорят, дом и называли "домом под липами", хотя лип во дворе росло три, а название прилипло к одной. Опись двора я затеял сам, в субботу, потому что в документах двор значился как "придомовая территория" и никак иначе, и мне хотелось, чтобы у него появились свои строки.

Вера вышла к девяти, в старой куртке и с планшетом. Мы шли вдоль стены, она называла, я записывал: фонарь, кованый, послевоенный; скамья левая, доска заменена в две тысячи двадцатом; скамья правая, родная. Писал я медленно, потому что писал не только строки.

- Липа у ворот, - сказала Вера. - Молодая. Лет восемь.

- Не такая уж молодая, - сказал я. - Выросла уже.

Она повернула голову. Медленно, как поворачивают голову, когда услышали лишнее.

- Выросла, - повторила она. - А вы знаете, когда её сажали?

- В отчёте написано: посадки последних лет.

- В отчёте, - сказала Вера. - Идите дальше, Марк Александрович. Следующая строка - люк инженерных сетей.

Я записал люк. День был холодный и светлый, из тех, что бывают в октябре раз в неделю и достаются тем, кто встал рано. Мы прошли двор по кругу, потом ещё по кругу, потому что Вера заметила, что фонарь я описал не по форме, а по назначению, и пришлось переписывать. Работать с ней было странно: восемь лет назад я носил за ней ящик с инструментом и думал, что знаю её, а теперь записывал за ней строки описи и думал, что не знал её никогда.

В полдень мы устроили перерыв на скамейке, и я достал термос, который купил утром на рынке, потому что не знал, есть ли в доме чай на двоих. Вера посмотрела на термос как на предмет, который не вписывается в опись.

- У вас всё по плану? - спросила она.

- По списку. План - это для тех, кто не знает, что будет. Список - для тех, кто знает.

- И что у вас в списке после описи двора?

Я хотел сказать: честный разговор. В списке он был третьим пунктом, после двора и обеда, и шёл под номером, потому что вещи без номеров я переношу плохо.

- Разговор, - сказал я. - Если ты не против.

- Смотря о чём.

- О том, почему я ушёл.

Вера молчала так долго, что я успел налить чай в крышку и поставить крышку на скамейку между нами. Потом она взяла крышку.

- Рассказывайте, - сказала она.

Я смотрел на липу. У неё были голые ветки и крепкий ствол, и я помнил её другой: в полметра, с комлем, обёрнутым мешковиной. Восемь лет назад был такой же холодный вечер. Мы сажали её вдвоём: она держала ствол, я подсыпал землю, потом поменялись. Она сказала: теперь у дома есть своё дерево. Я сказал: теперь у нас есть своё место. Это была та самая осень, когда я ещё думал, что люди говорят такие слова навсегда.

А через неделю я пришёл к ней в дом, в тот самый простенок на втором этаже. Пришёл поздно, без звонка, и сказал то, что велели передать: отступись от дома, Вера, иначе мастерскую Аркадия закроют. У мастерской был учредитель, у учредителя - подряды, у подрядов - один общий заказчик, и заказчик этот решил, что студенты с петициями мешают продаже. Мне было двадцать восемь, я работал в этой компании третий год и знал механику изнутри: закроют не сразу, закроют документами, так что комар носа не подточит. Я сказал ей всё как есть. Я думал, что это честно.

Она слушала и молчала, и молчание у неё было такое, каким молчат люди, когда внутри у них что-то кладут на место. Потом она сказала: это угроза. Я сказал: это не моя угроза. Она сказала: а чьи слова ты мне сейчас принёс? Я не ответил. Слова были не мои, но рот был мой.

Утром я стоял у стенда с проектом. Проект был мой: я его собирал, я его считал, я его подавал, потому что в компании подавал тот, кто считал. Я мог не подавать, и тогда подавал бы другой, и стенд был бы тот же, а проект был бы уже не в моих руках, и я уговорил себя, что это что-то значит. Вера пришла в зал с группой, увидела меня у стенда и ушла, не дослушав. Я смотрел, как она уходит, и думал, что надо догнать и объяснить, что это не я, и понимал, что это я.

Всё это было в том октябре. Я рассказал Вере примерно треть. Треть была правдой, остальное было тем, что я сделал потом, и про это я рассказать не мог, потому что правда про потом звучала как покупка: я купил дом, чтобы снос отменили, и купил его на деньги, которых мне хватило на одну жизнь, потому что наследство деда было именно таким. Я мог сказать это Вере. Я молчал, потому что боялся, что она услышит не спасение, а цену.

- Вот и всё, - сказал я. - Я ушёл, потому что иначе закрыли бы мастерскую Аркадия Ильича. Это была не моя угроза, но мой выбор: я выбрал, что вы не будете воевать с тем, чего не победите.

- А мне спросить было нельзя? - сказала Вера.

Я молчал. Это был правильный вопрос, и на него не было правильного ответа.

- Нельзя, - сказала она сама. - Потому что вы уже всё решили. Вы всегда всё решаете, Марк. В этом и есть вся ваша правда.

Она встала. Термос остался на скамейке, и крышка от него стояла между нами, маленькая, как гильза, и я почему-то подумал про крышку, а не про то, о чём следовало думать.

- Спасибо за чай, - сказала Вера. - В списке он у вас был?

- Был.

- Вычтите.

Она пошла к дому, и у двери остановилась, не оборачиваясь.

- И последнее, - сказала она. - Если вы знаете дом по отчёту, почему вы никогда не путаете, где у нас сквозняк?

Дверь за ней закрылась. Я сидел на скамейке с термосом и думал, что в списке на сегодня у меня было три пункта, и три пункта я выполнил, и почему-то это не выглядело как победа.

Вечером я пошёл в Синий зал, проверить температуру, потому что проверки температуры были теперь моим личным делом, которое я не записывал в отчёты. Вера была там. Она стояла у панно и смотрела на пробный квадрат, и синий в вечернем свете был такой, каким бывает только синий, который пережил всех.

- Вера, - сказал я.

- Температура в норме, - сказала она, не оборачиваясь. - Можете записать.

Я записал.

Глава 7. Защита

К вторнику у меня было всё, что может быть у человека, который защищается бумагой: цифры, графики, письма и программа, распечатанная в трёх экземплярах, потому что важных людей всегда на одного больше, чем экземпляров. Дина сидела на кассе и держала дом. Аркадий Ильич сидел в Синем зале и делал вид, что его дело сторона, хотя стул для комиссии он проверил лично и один раз переставил.

Комиссия пришла в двенадцать. Я ждала Марка и, наверное, кого-то из фонда, но пришли трое: Марк, человек из фонда с папкой, которого я раньше не видела, и мужчина в хорошем пальто, которого я видела впервые и который улыбался так, как улыбаются люди, привыкшие покупать.

- Вера Арсеньева, руководитель работ, - сказал Марк. - Герман Ветров, сеть "Балтика Гранд".

Я услышала, как у меня внутри аккуратно встала на место одна деталь, которой не хватало. Сеть. Не инвестор, не партнёр - сеть. Сети не приходят в дома, сети приходят на места. Я поздоровалась и разложила папку.

- У меня двадцать минут, - сказала я. - Дому хватит и пятнадцати.

Я начала с цифр, потому что цифры - это то, против чего трудно спорить, даже если очень хочется. Три тысячи посетителей за сезон, из них четыреста - школьные группы. Двадцать шесть зимних заявок. Договор с училищем. Практика. Аренда склада, которая кормит дом на восемь процентов бюджета, и это много, потому что подвал - это просто подвал, и если подвал кормит, то что говорить про зал.

- Смета зимней программы, - сказала я. - Она сверстана в ноль. Мы не просим денег, мы просим дом. Дом сам себя окупает, если ему не мешать.

Человек из фонда листал папку и кивал. Ветров не листал: он смотрел на зал, на потолок, на окно, и взгляд у него был тот самый, каким смотрят на помещение, прикидывая, куда встанет стойка ресепшн.

- Скажите, Вера, - сказал он. - Флигель во дворе. Он используется?

- Флигель законсервирован. Он аварийный, и на его восстановление нужна смета, которой у музея нет.

- А земля под флигелем?

- Земля под флигелем - это земля дома.

- Земля, - сказал Ветров, - это земля. У неё есть кадастровая стоимость, и она не зависит от того, что на ней стоит. Вы это понимаете?

- Я понимаю, что дом стоит на этой земле сто лет, - сказала я. - А кадастровая стоимость стоит на ней с позапрошлого года.

Марк посмотрел на меня. В его взгляде было что-то такое, чего я не разобрала: не одобрение и не тревога, а что-то третье, чему я пока не подобрала названия.

Я закончила программой: зимний цикл лекций, рождественские мастер-классы для младших, февральская выставка "Синий дом", которую я вынашивала два года и на которую уже согласились три частных коллекции. Я говорила это всё и видела, как человек из фонда пишет в блокноте, и писала его ручка хорошо, с интересом, и я позволила себе надежду, потому что надежда - это единственное, что у реставратора всегда под рукой.

Когда вопросы кончились, Ветров встал и застегнул пальто. На выходе он задержался у кассы и сказал мне негромко:

- У вас хороший дом. Жаль, что хорошие дома плохо сходятся в смете.

- А вы проверьте нашу смету, - сказала я. - Она сходится.

Он помедлил и добавил тише:

- И запомните: ваш покровитель держал эту землю восемь лет вопреки здравому смыслу. Подумайте об этом, прежде чем защищать дом в следующий раз.

После комиссии в кабинете остались я, Марк и человек из фонда, который собирал папку. Человек из фонда ушёл первым, Дина забрала чашки, и мы остались вдвоём.

- Ну? - сказала я.

- Ну, - сказал Марк.

- Это всё, что у вас есть по итогам защиты?

- Вера. Защита была сильная.

- Мне не нужна оценка моей защиты. Мне нужен ответ: что дальше.

Он сел на край стола, как садятся люди, которым надо сказать что-то, для чего стульев не придумали.

- Дальше будет заключение. Я пишу его до конца месяца. Мне нужно время.

- Время, - сказала я. - Все просят время. А дом между тем живёт по календарю, а не по времени. У нас декабрьские группы, у нас январская аренда, у нас люди на контрактах.

- Я знаю про контракты.

- Тогда почему я слышу про время?

- Потому что время - это всё, что я могу тебе дать, - сказал он. - И я даю его тебе полностью.

Мы смотрели друг на друга поверх стола, и в кабинете тикали часы, и я думала, что человек напротив меня говорит правду - ту правду, которую он может говорить, и что между этой правдой и всей правдой лежит расстояние, которое я научилась чувствовать кожей. Он чего-то не договаривал. Не лгал - не договаривал, и это было хуже лжи, потому что ложь хотя бы можно поймать за хвост.

- Ладно, - сказала я. - Конец месяца. Но Марк: если в конце месяца я узнаю, что время вы просили не для дома, а для сделки, я этого не забуду.

- Я знаю, - сказал он.

Он ушёл, а я осталась с папкой и с ощущением, что защита прошла хорошо, а выиграна ли война - неизвестно, и что война эта, кажется, давно уже не про дом.

Вечером пришла Дина с новой пачкой бумаг.

- Фонд прислал пакет для сверки, - сказала она. - Сказали, что по уставу независимая оценка включает сверку с учётом. Я половину не понимаю, но там всё аккуратно.

- Дай сюда.

Пакет был толстый: выписки, счета, реестры. Я села с ним в кабинете и провалилась в цифры до темноты. Цифры были странные. Дом тратил шесть миллионов в год, а собирал от силы пять - это я знала. Но в выписке фонда, в графе расходов, восемь лет подряд стояла одна и та же строка: "целевой перевод учредителя". Переводы шли каждый месяц, ровные, как линейка, и в плохие годы больше, чем в хорошие. Дом держался не на спонсорах и не на билетах. Дом держался на ком-то, кто восемь лет платил за него из своего кармана и даже не подписался.

Я сидела над выпиской и вспоминала, как Ветров сказал мне после защиты: "Ваш покровитель держал эту землю восемь лет вопреки здравому смыслу". Я тогда не спросила, кого он имеет в виду, потому что не привыкла спрашивать про покровителей. Теперь я думала, что спросить стоило.

Перед тем как закрыть пакет, я перевернула последний лист. На обороте была служебная пометка, мелко, карандашом: "выписку реестра см. в деле учредителя". Пометка была не для меня. Пометка была для того, кто собирал папку, и тот, кто собирал папку, её не увидел. А я увидела.

Я положила лист обратно и закрыла папку. До конца месяца оставалось одиннадцать дней.

Глава 8. Резное солнце

В четверг мы договорились про солнце. Солнцем я называла панно над камином - резную липовую доску в половину стены, с лучами, с домиком в центре и с копотью двух столетий на лице. Копоть эту я сняла на треть к октябрю, и теперь было видно, что резьба живая: дерево под ней тёплое, мягкое, с тем самым балтийским характером, который не поддаётся ни жучку, ни времени, если его не обижать.

Марк пришёл в шесть, после закрытия, как мы и договаривались. Работать вдвоём над одним панно - это не работа, это отдельный вид разговора, и я позвала его не потому, что мне были нужны руки. Руки у меня свои. Я позвала его, потому что после разговора на скамейке между нами что-то висело, а висевшие вещи я всегда предпочитаю снимать и раскладывать по местам.

- Перчатки, - сказала я. - Валик на нижнем крае ваш. Я иду по лучам.

- Куда смотреть?

- На волокно. Если волокно поднимается - стоп. Мы не скоблим, мы раскрываем.

Мы встали по краям доски. Я подала ему раствор, показала движение: коротко, по кругу, без нажима. Он взял тампон так, как берут инструмент в первый раз, и так, как берут его в сотый, - я видела оба этих способа в одном жесте, и от этого мне стало не по себе в хорошем смысле этого слова.

Первые десять минут мы работали молча. Потом он сказал:

- Дерево тёплое.

- Липа. Липа всегда тёплая. Её поэтому и брали на резьбу: она не капризничает.

- А почему солнце?

- Потому что дом стоял у воды, и хозяин хотел, чтобы в зале было своё солнце, когда снаружи туман. Это моя рабочая гипотеза. Документов нет.

- Красивая гипотеза.

- У меня все красивые, - сказала я. - Документов нет ни к одной.

Мы засмеялись оба, и смех вышел тот самый, общий, который бывает у людей, работающих над одной вещью, и который я с ним помнила: мы так смеялись в ту осень, когда он уронил ящик с инструментом в лужу и мы сушили кисти феном из столовой. Смех этот был коротким, но он случился, и я записала его про себя туда, куда записывают вещи, которые нельзя терять.

К восьми мы прошли половину доски. Из-под копоти выходило золото: не сусальное, а скромное, потёртое, которое кладут туда, где его будут видеть свои. Лучи оказались длиннее, чем я думала, и один луч шёл не как все: он уходил в угол доски и там обрывался, на полсантиметра раньше края.

- Странно, - сказала я. - Луч не доходит до края.

- Может, обрезали при монтаже?

- Резьбу не обрезают при монтаже, - сказала я. - Резьбу обходят. Смотри.

Я посветила в угол. Луч упирался в вертикальный шов - тонкий, ровный, не от времени, а от пилы. Такие швы я знаю: это шов, которым доску когда-то распускали и потом ставили обратно, и ставил его человек, который умел работать с деревом и не хотел, чтобы шов было видно.

- Обшивка здесь моложе доски, - сказала я. - И шов сделан аккуратно, после войны, я бы сказала, в пятидесятых. Под обшивкой пустота. Я слушала летом: пустота.

- Ниша?

- Ниша, - сказала я. - Её зашили. Кто-то очень аккуратно и очень давно.

Мы стояли рядом и смотрели на шов, и расстояние между нами было такое, в котором можно протянуть руку и не протянуть, и оба варианта были бы решением. Я первая протянула руку: нажала на край доски, и доска подалась на миллиметр.

У Марка зазвонил телефон. Он посмотрел на экран, и лицо у него стало таким, каким становится лицо у людей, когда звонят не вовремя и по делу.

- Правление, - сказал он. - Я должен ответить. Две минуты.

Он вышел в коридор. Я осталась у доски одна, с ладонью на краю, и слушала, как в коридоре его голос идёт ровно и негромко, и думала о том, что правление звонит ему по вечерам и что у меня в пакете лежит выписка с переводами учредителя, и что два этих факта лежат рядом, как два обломка одной вещи, и вещь эту я пока не решаюсь поднять.

Он вернулся через пять минут.

- Плохие новости? - спросила я.

- Рабочие, - сказал он. - Давай завтра продолжим.

- Давай, - сказала я. - Но сначала сядем на пять минут. Я сегодня хочу спросить не про дом.

Мы сели на пол, у камина, как садятся люди после работы: спина к стене, ноги вперёд, плечо почти рядом. Я смотрела на доску напротив и думала, что сейчас скажу, и что сказать это будет нельзя обратно, и что в моей жизни было мало вещей, которых нельзя сказать обратно.

- Мне было девять, - сказала я, - когда я разбила вазу у бабушки. Ваза была ничего не стоящая, но бабушка сказала: это не ваза, это память, и я поверила, потому что в девять лет взрослые всегда говорят про память правду. Я склеила вазу сама. Клеем для бумаги. Она развалилась через день, но бабушка поставила её на полку и держала там тридцать лет. Я тогда поняла, что склеенное ценнее целого, потому что склеенное - это чьё-то усилие. С тех пор я этим и занимаюсь.

Марк молчал. Потом сказал:

- А я в восемь лет чинил часы. Дедовские. Разобрал до винтика и собрал, и они пошли, и дед потом говорил, что это я их завёл, хотя завод там был на три дня. Деда нет давно. Часы идут. Я до сих пор не понимаю, как.

- Иногда вещь идёт, потому что ей дали второй шанс, - сказала я. - Механика тут ни при чём.

Он повернул голову. Мы сидели на полу, в пустом зале, в свете одной дежурной лампы, и синий вокруг был тот самый синий, который пережил всех, и я подумала, что вот она, вещь, которую нельзя сказать обратно, и что я всё-таки её скажу.

- Марк, - сказала я. - Я тебе верю. Не про всё и не до конца. Но верю. И я хочу доработать этот месяц с тобой, а не против тебя. У меня одно условие: в конце месяца ты расскажешь мне всё. Не треть. Всё.

- В конце месяца, - сказал он.

- Поклянись, чем хочешь.

- Клянусь домом, - сказал он. - Это единственное, чем я умею клясться.

Он поцеловал меня сам, или я поцеловала его сама, или мы сделали это вместе, как делают вдвоём работу, которую долго откладывали: без плана и по плану. Губы у него были холодные с улицы и тёплые через секунду, и рука его лежала у меня на затылке, и я подумала, что восемь лет - это не срок и не дистанция, а просто лишние восемь лет, и что время - плохой реставратор, потому что время ничего не чинит, а только ждёт, когда починят люди.

Потом мы сидели на полу ещё долго и говорили про доски и про смету флигеля, и про то, что декабрьские группы уже не отменить, и про то, что солнце надо закончить до заморозков. Он ушёл в одиннадцать. В дверях он обернулся.

- Спасибо, что позвала на солнце.

Дверь закрылась. Я прошлась по залу, проверила окна и термометры, подошла к нише и провела ногтем по шву. Девять дней, сказала я шву. Девять дней, и мы узнаем, что вы тут прячете, и я узнаю, что прячет он. Я умела ждать: у меня вся профессия была про то, как ждать, пока вещь даст себя открыть.

Глава 9. Подпись

Субботу я провёл как человек, у которого в списке на день один пункт, и пункт этот - не отменить. В шесть мы снова стояли у солнца. В восемь закончили последний луч. В девять Вера сняла перчатки и сказала:

- Пойдём ко мне. Здесь уже нечего раскрывать.

У неё была квартира в старом доме за мостом, с потолками под три метра и окном на канал. Комната была одна, и в ней было мало вещей: стол, кровать, шкаф и полка, на которой стояли банки с пигментами и две фотографии - дом до реставрации и дом после лесов. Я заметил, что третьей фотографии в комнате нет, и подумал, что это правильно: мы оба пришли сюда без багажа.

Чай был горячий, разговор короткий, и я запомнил этот вечер так, как запоминают вещи, которые потом часто достаёшь: свет на канале, её голос, то, как она поставила обе кружки в раковину и сказала, что посуду мыть не будет, потому что сегодня не про посуду. Дальше вечер пошёл так, как идут вещи, которых ждали восемь лет: без плана, без слов поперёд действий, и я не буду рассказывать про него подробно, потому что некоторые вещи не для отчётов. Лампа над столом погасла последней, и я успел подумать, что в моей жизни было много правильных решений, а правильных вечеров - мало, и вот этот был из вторых.

Утром я встал раньше неё. Это старая привычка: вставать раньше всех и садиться за бумаги, пока дом спит. У меня с собой была рабочая папка - та самая, с протоколами, потому что в понедельник совет, и к совету я готовил один документ, который хотел дочитать. Я сел за кухонный стол, разложил листы и налил себе остывшего чая.

За окном было серое утро, канал лежал неподвижный, и где-то за мостом кричали чайки. Я читал сводку по долгам фонда и думал о том, что скажу совету. Сказать я хотел простое: три недели дали результат, заявки есть, программа есть, продажа - это не решение, а отказ от решения. Совет мне не поверит, потому что советы верят цифрам, а цифры были против меня. Но я решил попробовать, потому что однажды я уже не попробовал, и мне хватило.

Вера вышла к восьми, в моей рубашке поверх своего, с растрёпанными волосами, и вид у неё был такой, каким бывает вид у людей, которые проснулись там, где хотели просыпаться. Она сказала "доброе утро" и пошла к шкафу за рабочим баулом: понедельник начинался с упаковки, она готовила материалы для проклейки фрагмента.

- Скотч у тебя есть? - спросила она.

- В папке, - сказал я. - Сбоку, в кармане.

Папка лежала на столе открытая. Вера подошла, потянулась через стол за скотчем, и в этот момент её рукав зацепил край стопки. Листы поехали по столу и легли на пол веером, и мы оба нагнулись их собирать. Я собирал с одной стороны, она с другой, и первыми к ней в руку легли два верхних листа: выписка из реестра фонда и парафированная копия договора.

Я понял это по её рукам. Руки у неё остановились так, как останавливаются руки человека, который увидел то, чего не должно быть, и теперь решает, видел он это или нет.

- Вера, - сказал я.

Она не ответила. Она читала выписку. Я видел её со своего края стола и знал каждое слово на этом листе, потому что сам подписывал его восемь лет назад, в тихой конторе управляющей компании: "Фонд содействия сохранению объектов культурного наследия "Липа". Учредитель: Волков Марк Александрович". Ниже шли полномочия, сроки и строка о том, что учредитель является единственным лицом, имеющим право... Я не помню, какая там была строка. Я помню, как Вера подняла на меня глаза.

Второй лист лежал у неё на коленях. Договор купли-продажи объекта недвижимости. Покупатель - сеть отелей "Балтика Гранд". Продавец - фонд "Липа". В правом верхнем углу стояли парафы: Ветров и мои инициалы. Договор был не подписан - парафирован, это разные вещи, и я мог бы ей это объяснить. Я понимал, что объяснять это надо было вчера.

- Ты купил этот дом? - спросила она.

Голос у неё был ровный. Слишком ровный. Так разговаривают люди, которые уже приняли решение и дают тебе последний шанс сказать что-то, что его изменит.

- Купил, - сказал я. - Восемь лет назад.

- Фонд - твой.

- Да.

- Деньги, на которые жил дом, - твои.

- Да.

Она положила листы на стол, аккуратно, один на другой, и движения её были такие спокойные, что мне стало страшно. Я видел её в ярости один раз в жизни, восемь лет назад, и ярость у неё была громкая и честная. Это спокойствие было другое. Это было спокойствие описи: человек внутри неё что-то описывал, и опись была окончательной.

- Я всё объясню, - сказал я. - В понедельник, после совета. Я объясню тебе всё, Вера, - почему купил, почему молчал, что скажу совету. Дай мне три дня.

- Три дня, - сказала она.

- Три дня. Я приду к тебе после совета и расскажу всё без остатка.

Она кивнула. Потом собрала свои вещи: баул, куртку, ключи. Скотч она так и не взяла. Я встал, чтобы сказать ещё что-нибудь - что угодно, что остановило бы её на пороге, - и не сказал, потому что слов, которые останавливают людей на пороге, не существует. Люди останавливаются сами или не останавливаются вовсе.

- Вера, - сказал я.

Она уже открыла дверь.

- Знаешь, что плохо, Марк? - сказала она. - Не то, что ты купил дом. И даже не то, что ты молчал. А то, что я тебе поверила. Впервые за восемь лет. А ты снова всё решил без меня.

Дверь закрылась тихо. Я стоял посреди кухни, среди чужого утра и остывшего чая, и думал, что восемь лет платил за этот дом деньгами, а сегодня он потребовал другой валюты, и валюта эта была у меня только одна.

В понедельник может не быть того, кому объяснять. Я понял это стоя, у стола, и понял хорошо: в понедельник у меня будет один выстрел, и стрелять придётся правдой.