Леонид ШУР
Морская звезда

Глава

У меня была дочь. Она жила шесть дней. Я не приехал.

Я мог сказать: «Работа». Я мог сказать: «Ещё немного». Я мог сказать: «Потерпи». Я говорил это тридцать лет. Сначала — Розе. Потом — себе. Потом — никому.

Сегодня я спустился на дно Моря Солей, чтобы услышать голос дочери. Или чтобы больше не слышать тишину.

I

Шестьдесят лет назад меня назвали Антуаном. Тридцать из них я прятался на дне Моря Солей под видом водолаза. Я чинил кабели.

Наверху бушевал ураган. Я не слышал его. Но шланг дёргался, как бешеный. Воздух шёл рывками. Я знал: Роза там. Она держится за что-то. Я не знал, за что.

До утра — шесть часов. Если я не починю кабель — Москву отключат. Погаснут окна. Замолчат лифты. Остановятся часы. Она останется в темноте. Одна.

Я не знал, что хуже: то, что она останется одна, или то, что я всё ещё могу это исправить — и не исправляю.

Там, наверху, меня ждала Роза. Она осталась в Москве. Одна. С памятью о том, что мы потеряли. Я не звонил ей. Она не звонила мне. Мы ждали букв. Буквы не умеют вздыхать. Ветер умеет. Ветер не писал. Я спускался. Там, внизу, тишина хотя бы гудела.

В моём тяжёлом медном шлеме гудели вдохи и выдохи. Воздух шёл по ребристому шлангу, привязывавшему меня к поверхности.

Роза писала мне: «Приезжай». Я не приезжал. Писал: «Работа». Она писала: «Я устала ждать». Я писал: «Ещё немного». До утра оставалось шесть часов — тридцать лет, сжатые в одну ночь. Я чувствовал их кожей — соль считала секунды.

Последнее письмо пришло три месяца назад. Я открыл его один раз. Буквы расплылись — Роза писала его мокрыми от слёз руками. Теперь я произносил его шёпотом по памяти. Оно лежало в кармане скафандра, размокшее, солёное. Я носил его у сердца.

Я достал письмо. Развернул. Бумага расползалась между пальцами. Но я знал строки наизусть. Я читал вслух — в шлеме, в воде, в тишине. Голос мой не выходил наружу. Он оставался внутри. Как всё остальное.

«Антуан!

Я пишу тебе в третий раз за неделю. Первые два письма я порвала. В этом не будет ничего красивого.

Я не жду тебя. Я жду, когда перестану ждать. Это разные вещи.

Ты, наверное, думаешь, что я сильная. Я не сильная. Я просто перестала спрашивать, почему ты не едешь. Потому что ответ я знаю: тебе легче чинить кабель, чем смотреть мне в лицо.

Я не упрекаю. Я тоже так делала. Я тоже пряталась — в комнате, в молчании, в чашке чая, которую держала двумя пальцами, чтобы не расплескать.

Но я больше не могу прятаться в тебе. Ты стал слишком глубоким. Я не достаю до дна.

Я устала. Не от тебя. От глубины.

Приезжай или не приезжай. Но перестань молчать так, будто молчание — это ответ. Оно не ответ. Оно — дыра. Я в неё падаю.

Твоя Роза.»

Я дочитал. Соль разъела бумагу в том месте, где было её имя. Я держал письмо у сердца. Оно было мокрое. Солёное. Тёплое — от меня.

Я не ответил. Я спустился.

Я знал, что не напишет. Она знала, что не напишет. Мы оба знали. И молчали.

Я помнил, как она держала розовую чашечку — двумя пальцами, оттопырив мизинец, словно боялась, что фарфор расплавится от её тепла. И как поправляла волосы — не ладонью, а тыльной стороной кисти, быстро, будто отгоняла муху. Эти жесты всплывали в шлеме чаще, чем её лицо. И ещё я помнил, как она однажды положила ладонь себе на живот и посмотрела на меня. Тогда я не понял. Я думал: она хочет сказать, что мы будем втроём. Я думал: она боится. Я думал: я скажу что-нибудь. Но я ничего не сказал. Я надел шлем. Я спустился. А когда всплыл — её уже не было. Только пустой пирс. И тишина, в которой должен был звенеть мой ребёнок.

Я был привязан дважды: шлангом к кораблю наверху и кабелем к чужому одиночеству. Если я не починю кабель к утру — Москву отключат. Там погаснут окна. Замолчат лифты. Остановятся часы. Она останется в темноте. Одна.

Я чинил. Медленно. Тридцать лет. Шланг дёрнулся. Наверху кто-то ходил. Роза. Или ураган. До утра — четыре часа. Я не разжал.

II

Роза думала, что города стоят на твёрдой породе. Она не знала, что под всеми континентами раскинулось Море Солей. Оно густое, цвета запёкшейся крови, и состоит из тишины, которая не стала звуком. Именно по дну этого моря тянутся кабели, пытающиеся соединить тех, кто давно не слышит друг друга.

Иногда я просто лежал на дне. Не чинил. Не плыл. Просто лежал. Соль въедалась в царапины. Шланг дышал. Я смотрел вверх, на свет фонаря, и думал: если я умру здесь, меня найдут через тридцать лет. Или не найдут. И это было хорошо. Не грустно. Не страшно. Просто хорошо.

В тот день я опустился на дно, потому что наверху мне стало слишком тихо. Кабель, который я чинил, связывал мой берег с тем, где жила она. Мы давно не слышали друг друга. Зачем звонить и рисковать тишиной, если можно просто отправить буквы? Но буквы не умеют вздыхать. Я думал: если я восстановлю связь, быть может, она решится позвонить. Быть может, я снова услышу: «Привет, Антуан. Я скучала».

Мои руки покрывали царапины. Соль въедалась в них, кристаллизовалась в ранах, и всякий раз, сжимая кулак, я чувствовал, как стекло режет меня изнутри. Я не надевал перчатки. Медный воротник шлема впился в ключицы, а ребристый шланг пульсировал в такт с моим сонным нервом. Мне казалось: перестань я чувствовать боль — и я забуду, зачем спустился сюда.

Шланг заскрипел, впиваясь в ключицу. Наверху что-то рвалось. Я знал: если шланг оборвётся, я останусь здесь. Навсегда. И это было не страшно. Это было спокойно. Я испугался этого спокойствия больше, чем смерти.

Кабель оказался порван. Коснувшись меди, я обжёг пальцы не солью — пустотой. Провод стыл на дне, словно линия, по которой давно никто не стучал. В его тишине звенело эхо пустой колыбели. Я сжал кулак. Соль вошла в царапины, и я не разжал. Если разожму — придётся всплыть. Кабель молчал. Если он не заговорит к рассвету, её окна погаснут.

Я плыл вдоль рифа. Течение било меня в грудь, как кулак. Ураган наверху гнал воду вниз, и меня вдавливало в дно. Я уперся ботинком в камень, но камень раскрошился под весом. Шланг натянулся, заскрипел.

Что-то схватило меня за ногу — холодное, скользкое. Я рванул, но оно держало. Я посмотрел вниз: из расщелины тянулись щупальца Морской Капусты. Они обвивали мой ботинок, тянули ко дну. Я ударил ногой. Щупальце лопнуло, брызнула обжигающая слизь. Она прожгла скафандр, и я зашипел от боли. Но поплыл дальше.