Сергей Тимин
Излучина

Глава 1. Наследство

Звонок застал меня за старым столом, с пинцетом в правой руке и засохшим кофе слева. Я спасала чужую ведомость за тысяча восемьсот девяносто шестой год: отдирала плесень, расклеивала строчки и радовалась каждому проявившемуся слову, как радуются всходам на даче.

- Полина Сергеевна Крылова? - голос в трубке оказался деловитый и чуть картавый. - Говорит Галина Фёдоровна, нотариус, город Кострома. Вы внучка Веры Ивановны Крыловой?

- Внучка.

- Примите соболезнование. Ваша бабушка скончалась двенадцатого мая. По завещанию вам принадлежит дом в селе Излучина...

Я переспросила дважды. Не потому что не расслышала. Просто слово «скончалась» не лезло в уши в них до сих пор звенел бабкин смех. Вера Ивановна хохотала так, что на кухне звенели стаканы, и утверждала, что смех продлевает жизнь соседям и портит кровь нечисти.

Двенадцатого мая. А я в тот день спасала ведомость и думала про неё минуту - как раз когда замочила чай.

- ...дом с надворными постройками, земельный участок, - бойко вела нотариус. - Лично вам, без условий. Приезжайте когда удобно, оформим.

- Она больная была? - спросила я просто так, уже зная.

- Ходила сама, пироги пекла. Ушла тихо, во сне. Соседка Зоя её за чаем и нашла.

За чаем. Вот так она и умерла бы, если бы её спросили: с ложкой варенья, с анекдотом на губах и с запретом плакать.

Вера Ивановна растила меня каждый июль, а потом и подолгу, с тех пор как отец уехал работать в Норильск, а мать собрала вещи и сказала, что у неё «аллергия на глубинку». Бабка варила варенье из сосновых шишек, заставляла полоть грядки и рассказывала про воду. Не сказки про воду. Что она чует людей лучше собаки. Что её нельзя звать по имени. Что в Иванову ночь к реке не ходят, даже если зовут самыми хорошими голосами.

- И не купайся после грозы, - повторяла она каждый раз, будто вбивала гвоздь. - После грозы вода голодная.

Я кивала. Мне было двенадцать, потом семнадцать, потом двадцать пять. Я кивала и купалась в своей Москве, в бассейне на Дмитровке.

Галина Фёдоровна выговорила адрес и дату похорон - уже позавчерашнюю, меня не впустили вовремя, я была в командировке в Рязани, с чужими актами за тысяча девятьсот четвёртый.

- Полина Сергеевна, там ещё кот, - добавила нотариус уже совсем другим, домашним голосом. - Рыжий, с белой лапой. Соседи кормят. Вера Ивановна в завещании про него одной строкой: «Барин - сам выберет».

- Кого?

- Всё. Приезжайте.

Я повесила трубку и сидела ещё долго. За окном гудела Москва, в подъезде скрипел лифт, а из соседней квартиры пахло жареной рыбой. Ведомость ждала. Плесень не ждала - расползалась.

Тогда я ещё не знала, что дневник, ради которого стоило ехать, лежит в сундуке за перекладиной сеней. Что в нём девичий почерк и первая строчка: «Май. Холодно. Скучно. Всё не так». Что за той строчкой есть моё имя - только не моё, а девочки, которая написала его про себя сто тринадцать лет назад.

Я знала только, что бабка умерла за чаем, что дом в Излучине теперь мой и что в мае вода ещё холодная. Глупая мысль. Непрошеная. Как будто кто шепнул.

Водолазом я не была. Нырять любила, и похоронные я не переносила. Всё сошлось так, как сходится у тех, кто уезжает, ещё не зная, зачем.

Через три дня я сдала ведомость, купила билет до Костромы и всю дорогу думала про варенье из шишек. Про то, как бабка стерилизовала банки, гремела крышками и приговаривала: «Кто не слушает - тот варит по второму разу».

Последний раз я звонила ей в апреле. Она сказала: «Приезжай на Троицу». Я ответила: «Не могу, дедлайн». Она рассмеялась тем самым смехом, от которого звенят стаканы, и сказала: «Тогда на Ивана. С меня купальский венок, с тебя внимание».

Я пошутила в ответ, что купальский венок принимаю. И даже не догадалась перекреститься. Бабка знала: не догадаюсь.

Автобус «Кострома - Заречье» отходил от самой облупленной платформы, какой только можно было отыскать на автовокзале. Внутри пахло бензином, мокрыми куртками и пирожками. На заднем сиденье уже сидели три бабки с узлами и вели разговор, от которого у меня зачесались уши.

- ...а в прошлом году мальчишка у Прохора нырял за венком и вынырнул белый как полотно. Говорит, тянуло вниз. Дедущий!

- Не дедущий, - поправила вторая, самая старая. - Волошница. Она на излучине живёт. Там вода круглый год тёплая не пускай Бог.

- На Ивана-то она кормится, - сказала третья и посмотрела прямо на меня, будто проверяла, слушаю ли. - Только не всякой кормится. Ей первая дочь в роду. Или чужая, да с чужим именем.

Я надела наушники, но музыку не включила. Старухи продолжали, и получалось, что наушники у меня просто для солидности, как у переводчицы с собачьего.

Рядом сел мужик в клетчатом пиджаке и тут же уснул, шапка у него уехала на глаза. Девочка напротив грызла семечки прямо в шелуху и строила из горошин узор. Автобус тронулся, и Кострома поплыла назад: панельки, реклама шиномонтажа, потом дачи, потом лес, потом опять лес, только с покосившимися столбами.

В Излучину ехали два часа. Я знала дорогу по бабкиным рассказам: сначала по правому берегу, потом мост, потом «не спи на повороте - увидишь церковь без купола». Церковь действительно показалась: серая, с забитыми окнами, а вокруг неё трава по пояс.

- Крутовражье! - выкрикнул шофер на остановке, которой не было. - Кто в Излучину - дальше пешком либо ждать Гену!

В Излучину шли пешком - километр по грунтовке вдоль реки. Река была широкая, серебристая, и на повороте делала такую крутую петлю, что вода в ней стояла почти неподвижно, как в чайнике. Вот она и была - излучина. Бабка говорила: «Река здесь обернулась и сама себя обняла. Вода себе водой и поится».

Гена оказался не нужен: Гена сам нашёлся. «Волга» цвета мокрого арбуза выкатилась из-за поворота и затормозила рядом со мной.

- К дому Веры Ивановны? - спросил водитель, не поздоровавшись. Года шестьдесят, кепка, усы, на приборной панели - лампадка и наклейка «Берегись Волошницы!» с нарисованной белой бабой. - Садись. Всё равно мимо.

- Это что, реклама? - кивнула я на наклейку.

- Агитация, - сказал Гена. - Дорожный участок просит. Тут каждое лето кто-нибудь тонет на повороте. Третий год подряд. Говорю: не поворот виноват.

- А кто?

- Излучина. - Он сказал это так, как говорят «подъезд» или «городская управа». - Дом твой на самом хвосте, за ольхой. Крыльцо синее, забор серый. Зоя ключи с утра принесла, бабка твоя распорядилась.

Излучина из автобусного окна и Излучина с водительского сиденья оказались двумя разными сёлами. В первом жили старухи с пирожками. Во втором - заборы, заросшие кусты смородины, три коровы на выгоне и огромная тишина, в которой слышно, как вода трётся о песок.

Дом бабки стоял на самом берегу. Крыльцо было синее, забор серый, ольха - страшная, с кривой веткой над воротами. В окнах отражалось небо, и мне показалось на секунду, что в доме кто-то есть и сейчас отойдёт от стекла.

- Ну, живи, - сказал Гена, выставив мой чемодан на тес. - И учти: вода здесь не для купания. Особенно сейчас.

- Сейчас - это когда?

Он посмотрел на меня так, будто я спросила, какого числа Новый год.

- До Ивана неделя. Ты разве не в курсе?

Я не была в курсе. Ехала просто разобрать вещи, вызвать оценщика, продать дом и вернуться к ведомостям. В календаре у меня стояла Рязань, потом Тверь, потом чужой архив в Чехове. Ни одного праздника.

Гена уехал. Забор скрипнул. Из-за угла дома вышел рыжий кот с белой лапой, сел у крыльца и посмотрел на меня так, как смотрят на опоздавших.

- Барин? - спросила я.

Кот зевнул. Похоже, был согласен.

Ключи Зоя принесла сама и осталась навести порядок по её словам, «пока вы тут не освоились». Женщина лет шестидесяти пяти, платок в горошек, руки как у садовника.

- Меня Зоя Петухова, снизу от вас, через два забора, - говорила она, не переводя дух. - Вера Ивановна мне как сестра была. Мы с ней пели в хоре, пока хор не разбежался. Вы Полина, та самая, что в Москве бумаги чинит. Она фотографию вашу на комоде держала. «Моя Полина, - говорила, - бумаге жизнь продлевает».

Дом внутри был неподвижен и пах сушёной мятой. Кухня - широкий стол, лавка, печь с лежанкой, чугунок, синие полосатые полотенца. В горнице - кровать, комод, шкаф, на стене - ковёр с оленями и фотография: сад, стол, люди в белом.

- Она последнее время всё на веранде сидела, чай пила и на воду смотрела, - рассказывала Зоя, доставая из буфета банки. - Мёд вам оставила. И варенье шишечное. Ешьте, не бойтесь, варено постом.

- Спасибо. Я недолго, честно говоря. Продам, может.

Зоя поставила банку и посмотрела на меня долго.

- Продавайте. Кому охота жить, где вода голодная. Только сначала разберитесь, что к чему. Вера Ивановна распоряжалась: показать вам всё как есть, ничего не выкидывать до Троицы... то есть до Ивана. «Она всё увидит сама», - сказала.

- Что увижу?

- А я почем знаю. - Зоя завязала платок потуже. - Она загадками была. И поминала вас в своих заговорах, я слышала. Раз и вас, раз - Верочку. Я: «Вера Ивановна, какая Верочка?» Она: «Старшая». А Верочка-то - это прабабка ваша, тёзка. Их тут все Верами звали, по старой памяти.

Барин вошёл в дом следом за ней, осмотрелся, сел на лавку и принялся мыться так, будто устроился надолго.

- Кот сам выбрал, - сказала Зоя. - Вера Ивановна говорила: «Барин решит сам». Решите вы, а он подтвердит.

К полудню пришёл Слава Ковалёв, краевед, как он себя представил, мужик сорока лет в очках и в жилете с множеством карманов. Принёс банку мёда «взамен бабкиного» и сел на крыльцо, будто к себе.

- Изучаете родовое гнездо? - спросил он с надеждой.

- Продаю родовое гнездо.

- Вот как. - Он огорчился, но ненадолго. - А жаль. Дом-то усадебный, из флигеля большого дома. Излучинская усадьба Стрешневых, восемнадцатый век, от неё один флигель и остался. Мельница там, за протокой, и ваша сарайка - всё, что дожило. Изучал я эту усадьбу. Интереснейшее место!

- Чем же?

- Тишиной, - сказал Слава и поправил очки. - А если серьёзно - пропажами. Тут в тысяча девятьсот тринадцатом году из усадьбы пропал человек. Странник некто Ганка. Дело было, в архиве видел. А через неделю - утопленница. Не то чтобы связь, конечно. Просто июнь выдался.

Я сидела на ступеньках и слушала, а Барин сидел рядом и, казалось, слушал тоже.

- Утопленница - это кто? - спросила я.

- Местная девка. Имя не сохранилось, в деле - «неизвестная». Хотя нет, - Слава задумался. - Было там имя, помарка. Вроде как Вера. Но это я так, по памяти.

Внутри что-то похолодело - нелепо, по-детски, как холодеет, когда в чужой квартире находят свою фамилию на старой книге.

- Стойте. Вера?

- Ну да. Совпадение, разумеется. Имён тут у всех хватает. - Слава оживился. - Кстати, чердак у вас богатейший! Мне бы взглянуть на балки, там клейма топорные...

- Не сегодня, - сказала я. - И вообще я тут на неделю.

Он ушёл с видом человека, который вернётся. Я заперла дверь, прошла по горнице, заглянула в чулан - мешки, лопаты, короб с гвоздями, - потом в сени. Сени были холодные, дощатые, с двумя окнами в пол аршина. В углу стояла стиральная доска. Над доской, у самой перекладины, что-то темнело.

Глава 2. Дневник

Я подвинула доску, встала на корточки и посмотрела за перекладину. Там стоял сундук. Столярный, из тёмного дерева, с железными углами и замком без ключа. Ко мне Барин протиснулся первым, сел перед сундуком и хвостом по полу. Будто знал дорогу.

Замок был старый, дешёвый, ржавый. Я принесла из кухни нож и гвоздодёр и вскрыла его за пять минут, попутно порезав палец.

Кровь упала на крышку, и я невольно подумала о старухе в автобусе: «Ей первая дочь в роду». Глупости. Ведомость за тысяча восемьсот девяносто шестой год ждала в Москве, а я здесь боролась с сундуком, как наследница в мелодраме.

В сундуке лежали два предмета: тетрадь в тёмно-зелёной обложке, перевязанная тесёмкой, и толстая книга в чёрном переплёте, с обрывком бечёвки вместо закладки. На тетради - корявый, но старательный девичий почерк: «Дневник В. Стрешневой. 1913». На книге не почерк, а резьба по коже, выжженная иглой: «Лечебник».

Я открыла дневник наугад.

«Май. Холодно. Скучно. Всё не так».

Я улыбнулась - нелепо, сидя на холодных сенях с порезанным пальцем. Сто лет спустя в доме, который барышня не называла домом. Дальше шло про погоду, про гувернантку, про пирог с капустой. И через строку: «Батюшка сердится, что Андрей с Лизой опять ругались. Дмитрий уехал в Петербург, хуже всех».

Меня что-то дёрнуло на этом имени - как дёргает на своём имени в чужом разговоре. Хотя меня звали не Дмитрий.

Лечебник я открыла осторожно, двумя руками. Там были травы, водицы, заговоры: от лихорадки, от зубной боли, от «дурного глаза». Почерк здесь был другой круглый, убористый, бабкин. Мой бабкин, узнала бы из тысячи. Вера Ивановна, оказывалось, не просто варила варенье. И на полях, между рецептом от опрелостей и заговором от кашля, было написано карандашом, сильно вдавлено, почти прорезано сквозь бумагу:

«Она ждёт дочь. Не ходи к воде в Иванову ночь».

Барин мурлыкнул. В сенях похолодало так, что я услышала, как за дощатой стеной трётся о песок вода.

Дальше в Лечебнике шёл заговор. Заглавие было выведено тщательно, подчёркнуто дважды:

«От Волошницы».

Ночью я читала дневник при керосинке - электричество в доме было, но лампочка в горнице дала такой скупой жёлтый свет, что языка пламени стало уютнее. Барин свернулся у колен, и от его тяжёлого мурлыканья страницы шевелились сами.

Дневник начинался скучно, как начинаются все дневники: «Май. Холодно. Скучно. Всё не так». Потом пошли люди.

«Батюшка наш, Сергей Борисович, ходит в одной тужурке и сердится на погоду. Слово дал не покупать новой до высадки рассады. Рассада высажена, тужурка цела. Батюшка победил».

«Андрей с Лизою опять ругались из-за перчаток. Он сказал, что она надевает их как крестьянка борщ, - горстями. Она сказала, что он смотрит на неё как на инвентарь. Потом они полчаса гуляли в саду и держались за руки. Взрослые меня дурят».

«Гришка уронил в колодец чурбан, чтобы проверить, правда ли вода на глубине звенит. Мочалкой по достоинству».

«Дмитрий пишет из Петербурга: собирает травы в гербарий, ходит в лабораторию, голодает и просит присылать баранки. Он у нас будет профессор, мы уже решили».

Имя мелькало чаще других: Дмитрий подсаженника ворон вылечил, Дмитрий привёз из города патефон, Дмитрий записывает в тетрадку «бабьи небылицы» - батюшка ругается, а сам слушает. Дневник был влюблён в брата, в этом не было ни тени сомнения, - влюблён так, как бывают влюблены семнадцатилетние сёстры в тех, кто уезжает и присылает баранки.

Дальше пошёл майский разговор о том, что к Иванову дню приедет гость - «странничек, Егнат, он прошлой весной хлеба просил, а позавчера зашёл и матушка наша именинница, а именинницу-то и нет». Потом про мельника Прохора, что «опять ворчит на воду и накладывает на плотину хлеб». Потом про гадалку Манефу, что сказала Вере странное: «Тебя суженый у воды схватит, да не того берега».

А потом я наткнулась на страницу, от которой замерла.

«Июнь, 10-го. Странник Егнат обедал с нами. Молитвы знает, в чём кается - Бог весть. Смотрит весело, а глазами - будто считает. Считает нас, решала я, и смешно мне стало: что тут считать, четверо мальчишек с одной барышней. Он похвалил мои волосы и сказал: «Первая краса в роду». Мне было приятно и дурно одновременно, как бывает от липового мёда».

«Июнь, 14-го. Случилось несчастье: малый у Прохора, Федька, что нырял за венком, вынырнул весь белый и без голоса. Манефа его отпаивала. Прохор кричал на весь берег, что воды не накормил. Странник Егнат в тот же час ушёл к протоке и вернулся весёлый, весь мокрый по колено».

«Июнь, 17-го. Тетрадь Дмитрия - сокровище. Он пишет про Волошницу. Что она - «хозяйка излучины», что вода здесь крутится сама в себя и потому помнит. Что «должок по роду» платят первой дочери. Я рассмеялась и спросила: значит, я должница? Дмитрий побледнел и велел молчать при батюшке. Дурацкая шутка. Дурацкая тетрадь. Зачем я это прочла».

Я закрыла тетрадь. Потом открыла снова дальше запись была через четыре дня, почерк сбивчивый.

«Июнь, 21-го. Ночью я видела на воде венок мой. Я его не кидала! Говорю это всем, а все смотрят как на полоумную. Странник смеётся и шепчет мне: «Сама приплывёт - сама заберёт». Заберёт кого? Он показал на меня пальцем и пошёл к мельнице».

На этом запись обрывалась. Дальше страница - пустая. Потом ещё две пустые. А потом, нажимая так, что с той стороны проступили буквы, кто-то вывел тремя строчками:

«Не верьте воде. Она шутит».

Я сидела неподвижно. Керосинка дымила. Барин поднял голову и посмотрел на дверь.

На дворе была половина первого ночи, двадцать третье июня только что началось. Иванов день - двадцать четвёртое, а его злая ночь начиналась сегодня же, с закатом.

Странник Егнат. Утопленница. «Должок по роду - первой дочери». И моё имя в телефонном разговоре: «Полина Сергеевна Крылова, внучка Веры Ивановны». Которая верила в воду, варила шишки и писала на полях: «Она ждёт дочь».

Я достала телефон. На экране - полночь, 23 июня. В Москве у меня три непрочитанных от клиента и обещание сдать опись к четвергу.

А в Лечебнике, между заговором от опрелостей и заговором от кашля, так и лежало подчёркнутое:

«Не ходи к воде в Иванову ночь».

Бабка умерла двенадцатого мая. Завещала дом. И - «ничего не выкидывать до Ивана».

«Она всё увидит сама», - сказала Зоя.

Я вышла на крыльцо. Река за ольхой стояла чёрная и гладкая, будто её кто вылощил сукном. Было тихо так, что слышалось, как вода трётся о песок. Слышалось, считалось, ждало.

- Я не пойду к воде, - сказала я вслух, в пустоту, как говорят в темноте, чтобы себя успокоить. - Я взрослая.

Вода не ответила. Она и так всё поняла.

Снилась вода. Не море, не океан - именно та, местная: широкая, серебристая, с острым языком песка. Излучина лежала спокойно, как лежит сытый зверь, и по воде шла женщина.

Белая, длинная, с распущенными волосами, которые не мокли, а стелились, как стелется водоросль. Шла и улыбалась. Лица я не видела - всё время казалось, что оно вот-вот повернётся, и я очень-очень не хотела этого поворота.

Она остановилась против мостков и сказала чужим голосом, но моими словами:

- Полина. Первая дочь. Ты опоздала на сто лет.

Я проснулась от того, что Барин сорвался с колен и шипел на окно. За окном светало. Двадцать третье июня.

Лечебник я дочитывала при утреннем свете, пьёна ужасом и упрямством, как пьянеют от кофе. Книга была вовсе не про травы. Травы - только вход.

Заговор «От Волошницы» начинался на странице сорок и занимал всё, что было дальше. Писан он был разными руками и, судя по всему, разными годами. Бабкин почерк начинал середину. А первая половина была старая, дореволюционная, с ёрами и титлами, как в требнике.

«На излучине вода во́ду помнит и в себя́ во́ду берет. Кто перекрестишься - тот и мимо. А кого зовут по имени родным, тот и должен. Должок по роду платит первая дочь, что после первой дочери. Слово данное - крепче узла. Свое имя не кричи над водою, чужого не называй. Платит, кто звал».

Дальше шёл сам заговор - ритмичный, нудный, на три голоса: «Водяница-матушка, прибрежница-сестрица, пригорная невеста...» Я читала про себя и всё равно шевелила губами. Потом обряд: полынь в левый рукав, серебро в правый, хлеб с мёдом отдать воде и ни за что не смотреть, как она его примет.

И между этими страницами - бабка. Её пометки. Её жизнь, раскиданная по полям, как сушёная мята.

«Проверено: помогает» - против заговора от грыжи.

«Сдуру показала Гене. Хвалил. Ставлю свечу за здравие» - против заговора от лихорадки.

«Ольга спрашивает, зачем я это пишу. Скажу: чтобы помнила» - Ольга, моя мать. Значит, мать знала про Лечебник и сделала вид, что знает только про варенье.

И карандашом, сильно, сквозь бумагу, о чём я уже знала:

«Она ждёт дочь. Не ходи к воде в Иванову ночь».

И ниже, почерком уже дрожащим, вроде бы про меня, хотя меня тогда и в проекте не было:

«Первая дочь после Веры - это та, кого ждут. Вера моя своя, а дальше - чужие времена. Держать, пока могу».

Я закрыла книгу и долго сидела с холодными руками.

Здравый смысл подсказывал ровно то, что подсказывает всегда: старый дом, старые суеверия, старухи с пирожками, генетика скучных совпадений. Моя прабабка - Вера, умерла давно. Моя бабка - тоже Вера. Я Полина, то есть не Вера, но по крови от них. Первая дочь после Веры... Я? В этом сне? В этом доме?

Никуда я не поеду, решила я. Завтра - обратный билет. Вода пусть ждёт первую дочь с чужим именем - у меня в Москве опись, дедлайн и план на июль.

У мельницы я была к восьми. Просто посмотреть - туда, где во сне стояла белая. Протока была мелкая, заросшая хвощом, мостки - трухлявые, но держали. Стояла старая мельница, без крыльев, с покосившимся жерновом у порога. На жернове кто-то лепил из глины корову - мальчишка лет восьми, босой, в вытянутой рубахе.

- Ты чего? - спросил он.

- Да так. Посмотреть.

- Тут не смотреть, - сказал мальчишка важно. - Тут кормить надо. Прохоровна кормит.

- Кто такая Прохоровна?

- Мельничиха. Старая. Она каждую ночь хлеб кладёт. Говорит, вода помнит.

Я обошла мельницу кругом. Вода здесь правда была другая: тёмная, неподвижная, и по ней шли круги - тихие, широкие, будто кто-то только что ушёл под воду и ещё дышит.

На обратном пути меня догнала бабка с коромыслом - та самая, наверное, Прохоровна, просто я не спросила имени. Она остановилась, посмотрела мне в глаза долго и сказала шёпотом:

- Внучка Веры Ивановны?

- Внучка.

- Значит, ты та, за кого она держала. - Бабка перекрестилась на воду, не на церковь. - Не ходи к мосткам в ночь. У нас тут вчера мальчишка белый вынырнул - старостин внук. Егдаша твой барин его вытащил.

- Кто Егдаша?

- Да Геннадий, таксист ваш. - Бабка усмехнулась одним ртом. - Он вам наклейку на машину клеил? Агитация. Наша тут агитация. Передавала ему: не суйся на излучину после грозы. А он ныряет за пивом.

Она ушла, покачивая коромыслом. А я вернулась в дом, открыла Лечебник на заговоре и прочла заглавие ещё раз. «От Волошницы».

Водолазом я не была. Но плавать любила, а нырять - больше всего на свете.

Глава 3. Дело

Быстров приехал к обеду не один, а с двумя: с худым юристом в очках и с водителем-бугаем, который всё время нюхал воздух, будто нюхал вежливость. «Тойота» белая, с шильдиком «СтройИнвестБерег» на двери. Быстров сам вышел первым, широко распахнул руки и закричал с ворот:

- Вера Ивановна! Вот это я понимаю - мать русского гостеприимства!

- Вера Ивановна умерла, - сказала я с крыльца. - Я внучка.

Он не смутился ни на секунду. Руки опустились, лицо выстроилось в скорбь, и через мгновение он уже тряс мне руку и поздравлял с наследством.

- Юрий Павлович Быстров, - представился он. - Ваша бабушка - светлая ей память - вела со мной переговоры. Локальный бизнес, развитие берега. Мы хотим - внимание! - отельный комплекс. База отдыха «Излучина». Экологический туризм!

- Бабушка обещала продать дом?

- Бабушка обещала обсудить, - поправил юрист. - Протокол беседы ведётся с прошлого года.

Мы сидели на веранде. Я поставила перед ними банку варенья - шишечного, из тех самых шишек, - и чай. Быстров ел ложкой и хвалил так, будто варенье было его заслугой.

- Полина Сергеевна, - говорил он, запивая. - Дом - аварийный. Сарай - аварийный. Мельница - аварийная. Ольха - аварийная, - он рассмеялся. - У вас всё тут требует вложений. А я вам предлагаю генеральный план. Сумма - пять нулей. Не гривенников.

- Не продам.

- Это сегодня не продам. - Он поднял палец. - Завтра приедет оценщик. Потом инспектор, дом признают непригодным. Потом суд, потому что есть намерения инвестора, а намерения инвестора в этом районе - это рабочие места. Я вам по-хорошему.

- По-хорошему - уезжайте.

Юрист достал бумагу - предварительный договор, третий вариант, шрифт восемь. Бугай продолжал нюхать воздух. Быстров вдруг переменился - весёлость сошла с него, как сходит пар.

- Послушайте меня, девочка, - сказал он тихо. - Я двенадцать лет таскаю эту землю по инстанциям. У меня здесь всё схвачено: земля, СЭС, благоустройство. Ваша бабушка - одна! - сидела на этом клочке и всем про меня небылицы рассказывала. Про воду, про какую-то бабу в воде. Насмешила полдеревни. Вы молодая, грамотная. Не будьте бабкой. Возьмите деньги и живите в Москве.

- Бабка, - сказала я, - в этом доме прожила шестьдесят лет. Она варила варенье из шишек, знала заговоры и умерла за чаем. Я её больше не узнаю, если продам вам крыльцо. Уезжайте, Юрий Павлович.

Он ушёл, слегка подтолкнув юриста в спину. На выезде остановился, высунулся из машины и крикнул уже без всякого выражения:

- Деньги имеют запах, а вода - нет! Подумайте!

К вечеру они вернулись. Быстров был пьян - светло, деловито, с красным пробковым лицом. Водитель держал его под локоть. Они вышли на мостки - те самые, трухлявые, к излучине, - и Быстров стал орать на воду, раскинув руки:

- Слышь, Волошница! Забирай свою Волошницу! Берег будет мой!

Я бежала к мосткам, потому что мостки трещали, а Быстров, показывая воде фигу, шатнулся и пошёл вниз боком, через перила, тяжело и нелепо.

Хватать успела. Уцепилась за его ремень, мы вдвоём качнулись над чёрной водой, водитель вцепился мне в куртку и мы повалились все трое обратно на доски, кряхтя и матерясь.

Быстров сидел на мостках и дышал. Вода под нами была гладкая, как лак. Ни круга.

- Видите? - сказал он пьяно и победно. - Ни хрена она меня не взяла!

- Уйдите отсюда, - сказала я, держась за сломанный ноготь. - Завтра. Утром.

Он уехал в тот же час. Фары «Тойоты» шмыгнули за ольху, и мостки опустели. Я сидела и смотрела на воду - спасённый Быстров, сломанный ноготь, ладонь, горящая от досок.

И только когда все ушли, поняла странную вещь.

Вода не зашевелилась. Не было кругов даже от падения, даже от того, как в неё хлестнула струя, когда мы валились. Она приняла в себя человека и не ответила ни волной.

Будто и не хотела его. Будто ждала кого другого и терпеливо дожидалась, когда суета с барышами уйдёт прочь.

Барин сидел у самого края мостков и смотрел в одну точку. Я последовала за его взглядом - туда, где излучина обнимала саму себя.

Там, на самом локте изгиба, стоял венок. Купальский, из полыни и крапивы, с толстой белой свечой посередине. Я его не плела.

- Это кто? - спросила я у кота.

Кот моргнул и пошёл в дом.

Слава явился следующим утром, с пакетом ксерокопий и лицом человека, который всю ночь не спал от счастья.

- Вы не поверите, - сказал он с порога. - Я ждал вас в архиве, а вы уехали. Дело я таскаю с собой двадцать лет. Поизучал тут вашу усадьбу. Разрешите?

Я разрешила. Он разложил бумаги на широком столе - копии пожелтевших протоколов, обгоревший по краям формулярный лист, и среди прочего фотографию, приклеенную на картон.

- Усадьба Излучина, Костромской уезд, - читал Слава, поправляя очки. - Владелец - отставной штабс-капитан Сергей Борисович Стрешнев. Двор - четверо. Дети: Андрей, Дмитрий, Вера, Григорий. Далее - дело о безвестном отсутствии. Двенадцатого июня тысяча девятьсот тринадцатого года из усадьбы ушёл и не вернулся странник, называвшийся Егнатием. Лет сорока, борода, в речах из Священного Писания. Признаки: следы обхода окрестных дворов, просьбы о подаянии. Заподозрен в краже серебряной ложки.

- Странник Ганка, - сказала я.

- Егнатий, он же Ганка. В деле - оба имени. - Слава перевернул лист. - А это июльское дело. Неизвестная утопленница, вынесена водой на отмель ниже мельницы. Одета в домашнее платье, на пальце - перстень с печаткой. Опознана местными как дворовая девка из Заречья.

- Дворовая?

- Нет, извините, опечатался. Не дворовая. - Слава дёрнул головой, будто отмахнулся от мухи. - Барышня. Вера Сергеевна Стрешневая, семнадцати лет.

Я сидела и не дышала.

- Вера.

- Вера. Дочь владельца. - Он посмотрел на меня снизу вверх, и веселье с его лица сошло. - Я-то думал, совпадение. Ваша бабка - Вера Ивановна, прабабка, я так понимаю, тоже Вера... Но вы смотрите, как я вчера в архиве.

- Она утонула?

- Нет, - сказал Слава. - Вот тут странность. Дело заведено по заявлению отца - «дочь в воду ушла». А через две недели - приписка, другим почерком: «Утопленница опознана как неизвестная пришлая девица, в усадьбе Стрешневых не значится». И всё. Дело закрыто. Вера Сергеевна Стрешневая в графу умерших не внесена. Стрешневы вскоре уехали из губернии. Есть сведения, что прожили долго.

Он молчал, давая мне переварить. Я переваривала медленно.

- То есть утонула не она. Утонула другая. А Вера выжила.

- Выходит так. - Слава покрутил пальцем у виска. - Дело кривое. В тысяча девятьсот тринадцатом бумаги вели аккуратно. А тут неразбериха, будто писали спьяна или от страха.

Он пододвинул фотографию. Снимок был сделан в саду, у накрытого стола: четверо за столом, мальчишка на перилах, девка с косой - у дома, и ещё двое в тени ольхи. Стол накрыт скатертью, на скатерти - самовар. Все смотрят в объектив, кроме одного - высокого юноши в светлой рубахе, который смотрел не в камеру, а чуть мимо, будто угадывал за спиной фотографа дорогу.

- Дмитрий, - сказала я, не думая.

Слава поднял брови.

- Вы откуда?

- Угадала. По дневнику. У меня есть дневник Веры Сергеевны, - сказала я и вдруг поняла, что не хотела бы это говорить. Слишком быстро, слишком легко, будто меня кто-то подтолкнул. - В сундуке нашла.

- Вот оно что! - Слава просиял. - Первичный источник! Полина Сергеевна, это сенсация районного масштаба!

- Успокойтесь. Это моя семейная тряпка.

Я взяла фотографию, чтобы рассмотреть ближе. Снимок был плохой, серый, с пятнами. Люди таяли в серебре. И только вода за ними - излучина, та самая, с острым языком песка - вышла чётко, темная, как разлом на бумаге.

- Стойте, - сказала я. - Что это?

Я показала на край снимка. Вода, вода, вода, и на самом изгибе - светлое пятно. Не отражение, не царапина: женщина. Белая, длинная, с волосами, которые стелились по воде. Она смотрела на стол. Она улыбалась.

Слава наклонился, надвинул очки на очки и задержал дыхание.

- Брак эмульсии, - сказал он наконец.

- Это брак эмульсии.

- Ну да. Пятно проявителя. Либо инопланетянин. Выбирайте.

Он собрал бумаги, оставил мне копии «на семейное изучение» и ушёл обедать, обещая прийти вечером с камерой. Дом опустел. Барин спал на Лечебнике - прямо на заговоре, свесив белую лапу.

Я перечитала протокол: «Опознана местными как барышня». Перечитала приписку: «Как неизвестная пришлая девица». Кто-то два раза написал про одну и ту же ночь два разных имени. Кто-то очень хотел, чтобы Вера Стрешневая числилась утонувшей.

Или - наоборот. Чтобы та, которую вода взяла, не имела имени.

«Свое имя не кричи над водою, чужого не называй. Платит, кто звал».

Я убрала копии в Лечебник, сверху положила дневник и завязала всё бабкиной тесёмкой. Стемнело рано - тучи шли от реки, низкие, круглые, как корыта. К вечеру обещали грозу.

«Не купайся после грозы, - звенело в ушах. - После грозы вода голодная».

Зоя пришла вечером с горшком щей и сразу к печи - топить, мол, натопим, без печи в вашей горнице сырость стоит.

- Свечи у вас есть? - спросила она, не оборачиваясь.

- Какие свечи?

- Церковные. Вера Ивановна перед Ивановой ночью всегда просила. В восемьдесят седьмом, помню, в церкви закрытой доставала, через сторожа. Стоит на мостках свеча, читает книжку, венок на воду и домой. Я её однажды, в девяностые, с фонарём провожала. Она мне и говорит: «Зоя, не люблю я эту ночь. Но долг есть долг».

Я поставила чайник и рассказала всё. Про сон. Про дневник. Про дело Славы. Про то, что в Лечебнике написано про «первую дочь». Зоя слушала молча, помешивая щи, и только лицо у неё добрело и старело.

- Знала я, что вы расскажете, - сказала она наконец. - И она знала. «Моя Полина бумагу чует, - говаривала. - Прочтёт и заплачет, и всё равно пойдёт».

- Куда пойдёт?

- Ну. - Зоя села напротив и взяла мои руки в свои, как берут пораненный палец. - Вера Ивановна вам не бабка. Она вам, выходит, прапрабабка. Из тех Стрешневых. Там счёт такой: первая дочь в каждом колене. У них в роду всё дочери в одну сторону шли, я уж не знаю, как это выходит. Вера Сергеевна - та, барышня, - потом Наталья, потом наша Вера Ивановна, потом ваша мать Ольга, потом вы.

Комната поплыла, но только для меня. Чайник свистел исправно.

- Зоя. Это бред.

- Бред, - согласилась Зоя. - Как и всё тут. Она вам дом оставила не спроста. Держала она, держала, а силы кончаются. Говорила: «На Ивана кто-то должен встать на мостки и сказать своё имя. Или оно само назовётся». Уходи, говорила, или борись - выбор за внучкой.

- А если я уеду?

- Уезжайте. Кто вас держит. - Зоя встала, помешала щи и вышла со двора, не прощаясь, как уходят от постели.

Я сидела в горнице, а на столе лежал Лечебник, и тесёмка держала мёртвых и живых. Первая дочь после Веры. Наталья - моя прабабка, я никогда о ней не слышала. Вера Ивановна - бабка, моя, родная, кормившая меня вишнёвым вареньем. Ольга - мать, которая «имела аллергию на глубинку» и, выходит, уехала отсюда не от скуки. Я Полина, двадцать семь лет, Москва, пинцет и плесень.

И вот сон, в котором меня звали по имени. И белая, стоящая на излучине. И венок, который я не плела.

Глава 4. Вода

Я достала телефон и позвонила матери. Мать взяла со второго гудка - значит, ждала.

- Мам. Бабка варила варенье из шишек, писала заговоры и боялась воды. Ты это знала?

- Знала, - сказала мать. Молчание. - Уезжай, Поля.

- Она пишет, что мы от Стрешневых. Что первая дочь...

- Уезжай! - мать рассмеялась вдруг нервно, совсем не по-бабкиному. - Не сегодня уезжай. Завтра, с утра, первым автобусом. Она всю жизнь это держала, я не хотела, чтобы тебе досталось. Дом продай Зое за копейку, бумаги подпиши по доверенности.

- Мам, что такое Волошница?

Трубка замолчала. Потом мать сказала тихо, будто в комнате есть ещё кто-то:

- Это та, кого бабка называла «наша». Та, кому мы должны. Она тебя звала? Поля, она тебя звала?!

- Было дело.

- Стой. Стой дома, не ходи к реке. Я приеду. - Голос матери дрожал. - Она шутила, что «наша» каждую ночь всё умнее становится. Что шутки кончились ещё до войны. Брось ты всё и...

В трубке зашипело не помехи, нет. Шипело так, будто кто-то долго дышал в мокрую тряпку. И в этом шипении, далеко-далеко, я расслышала другое - свой двор. Свою ольху. Скрип мостков.

- Мам, я перезвоню.

Я вышла на крыльцо с телефоном. Ночь была тёплая, грозовая, пахло мокрой травой и костром - кто-то в Заречье жёг сорняки. Мостки скрипели, хотя ветра не было. И на мостках - я видела отчётливо, в свете фонаря с кухни - стояла банка из-под варенья.

Вчерашняя. С шишечным. Свечи в ней не было.

И кто-то только что вынул из банки ложку.

Я заперла дверь, окна, даже заслонку печи, будто заслонка могла что-то. Лечебник лег под подушку. Барин сел у изголовья, вытянувшись столбом.

Гроза пришла к полуночи. Свет, гром, ливень по жестяному отливу, и вода за окном - уже не река, а сплошное говорящее месиво.

Телефон молчал. Мать не перезванивала.

Стучали не в дверь в ставни, широкой стороной ладони, как стучат к мельнице. Я вскочила в третьем часу, с Лечебником в руке, как с пистолетом, и услышала за стеной голос Быстрова:

- Открывай, законная! Дом под осмотр! Есть санкция моего терпения!

Свет мелькал - фонари через щели ставень. Я считала голоса: Быстров, бугай и, пожалуй, юрист. Пьяные все трое, судя по тому, как они переговаривались - весело и перебивая.

- Юрий Павлович, - крикнула я с горницы, - уезжайте. Я вызываю полицию.

- Полиция в Костроме! - заржал Быстров. - Она приедет к утру, я тоже! У меня тут акт на осмотр! Мой дом будет через месяц, я хозяин здешних вод!

Топор лег в паз с сухим треском. Потом второй. Потом дверь дёрнулась в косяке.

Я набрала Гену - он был в телефоне «Гена такси, везу всех» - и сказала коротко: «Ломятся». Гена сказал короче: «Сижу».

За окном горницы послышался смех, потом шорох - кто-то полез в чулан, швыряя лопаты. Потом звук сундука: я узнала этот звук, потому что сама вскрывала замок. Щелчок, скрип крышки.

Я вылезла в окно кухни под фартуком Лечебник, дневник, телефон, - и побежала вдоль забора, к соседнему двору, где жила Зоя. За спиной кричали: «В шкафу смотри! Договор у неё, я видел!» - и хохотали, будто искали клад.

Зоя не спала. Она открыла до стука и толкнула меня в сени, мокрую от ливня.

- Тише, - прошептала она. - Я звонила Егдаше. Он с рогатиной уже.

- Рогатиной?!

- А чем ещё? - Зоя крестилась на все четыре стороны. - Вера Ивановна говорила: «Зоя, я не от боярышни прячусь». Хуже, милые, хуже тех, от кого прячутся. Не в топоре дело. В том, кто за ними стоит и чего хочет.

Гена приехал через десять минут - трясся от ярости, срезанным хворостом в руке и в майке «Берегись Волошницы!». Он вошёл в мою горницу, как вошёл бы в свою, нашёл троих у распахнутого сундука и выгнал их за ворота. Не подрался - просто стоял в дверях, огромный, мокрый, с хворостом, и говорил ровно, по-мужицки:

- Уйдёте добром. Я Степаныч. Мой дед - тоже Степаныч. Здесь деда моего вынули из воды, а Прохорова - нет. Я всех вас знаю поимённо. В Костроме вы инвесторы, а здесь вы гости. Не люблю, когда гости в шкафах.

Быстров вышел последним, бледный и уже трезвый. На выезде он обернулся и сказал совсем другим голосом - тихо и точно:

- Дело не во мне. Дело в том, что вы последняя. Она меня просто не любит. Она вообще никого не любит. Она считает.

Фары скрылись за ольхой. Гена постоял у сундука, крестясь на него, как крестятся на покойника.

- Уезжай, - сказал он мне. - Пожалейте себя. Тут всё по старому счёту: как до Ивана не разберёшься - дальше считается само.

- Гена. Она назвала меня Верочкой. Во сне. И в трубке - было...

- Знаю, - сказал он. - Бабка твоя звала её «нашей». Как свою. А она чужая. Она к себе зовёт. - Он тряхнул головой и вдруг рассмеялся зло и коротко. - Эх, Вера Ивановна! Всю жизнь - венок, свечка, книжка. А выросла-то одна. Одна она тут и держала!

Он ушёл через забор, к Зое, а я осталась одна. Дождь кончился. Треснула ставня, сундук пустой и злой, в чулане - обломки короба с гвоздями.

За окном, в получасе ходьбы, стояла излучина.

Барин сидел у порога и ждал. Я знала, чего он ждёт. Он ждал, что я пойду.

Я сказала себе: «Я взрослая. Я архивист. У меня опись». Я сказала: «Не надо». Я сказала ещё раз.

А потом взяла Лечебник, потому что я первая дочь, и пошла.

Ночь после грозы бывает чистой так, что больно. Трава блестела, лужи стояли ровные, в каждой - своё небо с обломком луны. Я шла тропой вдоль ольхи, и трава была по колено, и каждая травинка была видна.

Мостки вышли из темноты серые и мокрые. И венок. Он лежал на самой воде, у самого края, и свеча в нём горела.

Горела в ливень. Горела на ветру. Пламя было ровное, жёлтое, каким пламя не бывает. Я увидела это, и меня прошило насквозь: не страхом - злостью. Хорошей, ясной злостью человека, который вдруг понял, что с ним играют.

- Хватит, - сказала я вслух. - Слышишь? Хватит!

Вода была неподвижна. Излучина лежала тёмная, сомкнувшись, будто сжала локоть. Ни звука - только свеча трещала тихо, как трещит разогретый сахар.

- Я прочла всё! - кричала я, и голос мой шёл по воде ровно и без эха, что было невозможно. - Я знаю про счёт! Про первую дочь! Про твои шуточки! Я не Верочка! Я Полина Сергеевна Крылова, мне двадцать семь лет, я из Москвы, и я вас не боюсь!

Дальше случилось то, чего я не ожидала, - самое страшное из всего.

Вода - улыбнулась.

Не зашевелилась, не заклокотала. На ней просто пошли круги - широкие, тихие, от центра излучины, - и в этих кругах луна сломалась, и свеча дрогнула, и венок качнулся и поплыл ко мне. Медленно. Как плывёт посылка.

Я сделала шаг назад. Венок - шаг вперёд.

И тогда вода сказала. Не голосом - нет. Она сказала чужим горлом, моим горлом, чужим ртом, моим ртом, шёпотом сорока бабок из автобуса:

- Верочка?!

Что-то схватило меня за щиколотку. Не рука - вода рукой. Холодная, гладкая, сильная, как петля. Я упала на доски лицом вниз и увидела внизу, между щелей, - вода между щелей смотрела на меня снизу. Светлая. Тёплая. Родная.

- Нет! - я вцепилась ногтями в доску, нога уходила вниз, в гладкую петлю, - нет, я не она!

- Ты она, - прошептали моим горлом. - Первая дочь после Веры. Я столько ждала. Я считала.

Доска треснула. Я полетела вниз и вода приняла меня мягко, как принимают подушку, и потянула вниз, в темноту, в самый сгиб изгиба.

Последнее, что я видела сверху, - свеча во венке. Она горела себе и горела, уплывая вверх, в крохотный круг неба.

Последнее, что я услышала, - смех. Не злой. Добрый, домашний, со звоном стаканов.

- Ну что, - сказала бабка, - пошли.

Дальше было тихо. Дальше было тепло. Дальше вода во́ду помнила и в себя́ во́ду брала и я вспомнила вдруг заговор целиком, наизусть, как вспоминают слова своей песни:

«Кто перекрестишься - тот и мимо...»

Я перекрестилась уже на дне. И стало светло.

Не бело - светло. Как в горнице, при керосинке. Как в мае, когда бабка варила шишки. Пахло сеном, мокрой извёсткой и ещё чем-то - укропом, да. Укропом и лошадью.

Надо мной небо было низкое и голубое, с тяжёлой грозовой тучей на севере. По траве, мне в лицо, тикала осока. На мостках - новых, светлых, сосновых - стоял мальчишка с ушастым котом на руках и смотрел на меня огромными глазами.

Он сказал:

- Батюшка! Тётя из воды вышла! С книжкой!

Я сидела на отмели - мокрая, в московской куртке, с телефоном в кармане и с Лечебником под мышкой. Руки у меня были целы. Нога - цела. Свежий синяк поперёк щиколотки, ровно такой, какого не остаётся от петли, а остаётся от руки.

И синяк был похож на перстень.

На том берегу, в тумане, маячила усадьба - большая, с двумя флигелями, с аллеей до самых мостков. Не моя усадьба. Не руины Славы.

Человек в светлой рубахе спускался с крыльца широким шагом.

И я поняла, сколько сейчас времени.

Мне было двадцать семь лет, а было - июнь тысяча девятьсот тринадцатого года.

Мальчишка был худой, рябой и радовался так, будто выловил не женщину, а сома. Кот у него на руках был рыжий, с белой лапой, и смотрел на меня без всякого удивления.

- Сиди тихо! - крикнул он кому-то за спиной. - Она очухивается!

За его спиной толпились ещё двое - босые, в рогожках, с самодельной удочкой. А по мосткам, быстро, не крича, шёл высокий юноша в светлой рубахе, расстёгнутой у горла. Шёл и смотрел мне в лицо - прямо, внимательно, как смотрит врач.

- Гришка, отойди от края, - сказал он, не повышая голоса. Сел рядом на песок, не спрашивая разрешения, и взял меня за запястье. Пульс. Настоящий, живой, человеческий пульс. - Вы меня слышите? Вас зовут?

- Пол..., - я запнулась. Вода глотала имена - я вдруг знала это твёрдо. - Нина. Меня зовут Нина.

- Нина. Меня Дмитрий Стрешнев. Это наша отмель, хоть мы её и не держим. Что с вами случилось?

- Я упала, - сказала я. - С мостков. Гроза.

- В нашу излучину? - мальчишка расхохотался и получил по затылку. - Там вода крутится! Там нырять нельзя! Там...

- Григорий. - Юноша не оборачивался. - Тише. - И мне: - Вы приехали к соседям? Из Заречья? Одежда на вас не наша.

Я посмотрела на себя. Куртка - дождевая, тёмно-зелёная, джинсы, кроссовки. Сухие. Совершенно сухие, будто меня не топили, а аккуратно поставили.

- Из Москвы, - сказала я. - Я этнограф. Собираю поверья.

Дмитрий Стрешнев замер с моим запястьем в руке. Потом улыбнулся - широко, мальчишески, всем лицом.

- Этнограф? - переспросил он. - Вы? Этнограф?

- А что?

- Ничего. Просто наконец-то. - Он встал и подал мне руку. - У нас тут тетрадь есть. С поверьями. Двенадцать лет я пишу, батюшка ругается, а сестра считает меня дураком. Сейчас сестра будет считать дураком вас.

Глава 5. Стрешневы

Мы шли по мосткам, потом по аллее - широкой, липовой, ещё мокрой после грозы. Усадьба росла из-за деревьев и была совсем не моя: два флигеля, господский дом с колоннами, фонтан без воды, с полосатым зонтом. По лужайке бежала собака. Из кухни валил дым. Всё было живо, громко, пахло сеном и печёным хлебом, и от этого пахнущего, кричащего, скрипящего мира у меня закружилась голова сильнее, чем от воды.

- Куда вы меня? - спросила я, останавливаясь.

- В дом, - сказал Дмитрий Стрешнев, как будто в этом был весь план. - Вы мокры, вы одна, вы вышли из воды, где вода круглый год тёплая и где, по мнению местных, ждёт своей хозяйка. При таких данных в дом. К нам. Батюшка - штабс-капитан, он не кусается. Сестра - кусается.

- А мальчишка?

- Мальчишка - Гришка, мой брат. Двенадцатый год, третий класс, ведёт себя как последний язычник. Кот - Кузька, он его носит, потому что кота в воде оказалось жалко.

- Он тоже вынырнул?

- Кот не тонет, - важно сказал Гришка, догоняя нас. - Кот думает. Если бы мы все думали, как Кузька...

- То не было бы ни русской литературы, ни посада, - договорил Дмитрий. - Входите. И назовите себя целиком, пока батюшка не спросил. У нас тут каждое утро - дознание.

Я вошла в дом. В сенях стояли сапоги, висели полушубки, пахло табаком и мокрой шерстью. На стене - часы с кукушкой. На полке - лампадка. За перекладиной, в углу, - стиральная доска.

Я узнала эти сени.

Те же доски, те же два окна в пол аршина. Только сундука не было на его месте стояла кадка с геранью.

- Нина? - спросил Дмитрий, оборачиваясь. - Вы побледнели. Садитесь, я воды...

- Нет, - сказала я слишком быстро и слишком громко. - Нет воды. Спасибо. Я Нина Гурьева. Этнограф. Из Москвы.

Он поклонился - шутливо, чуть в ногу, совсем по-старому.

- Очень приятно, Нина Гурьева. Вы первая этнографша в истории усадьбы. И, надеюсь, не последняя.

Гришка поставил Кузьку на пол. Кот обвёл меня глазами, зевнул и сел у герани - ровно на том месте, где сто лет спустя сидел бы Барин.

И я поняла вдруг ясно, как понимают во сне, что сон кончился не до конца.

Что дом - тот же. Что кот - тот же. Что сто лет - это только вода и сгиб изгиба.

- Нина Гурьева! - повторил Сергей Борисович Стрешнев, угощая меня пирогом с капустой. - Этнограф! Слушайте, дети, этнограф к нам приехал! Зафиксировать бы это в семейной хронике: «Июнь тысяча девятьсот тринадцатого года. Гроза. Этнограф».

Сергей Борисович был высокий, седой, с усами домиком и с такой широкой улыбкой, что ей прощалось всё и дознание, и шутки, и то, что пирогом он меня кормил, не давая договорить.

Мы сидели за длинным столом в столовой. Стол был накрыт скатертью - той самой, с каймой, - и на нём стоял самовар, и пахло укропом из салатника. Меня посадили между Дмитрием и девочкой в косой, и первые десять минут я отвечала на вопросы так, как отвечают на экзамене, который сдаёшь со стороны чужой жизни.

- Родители?

- Умерли, - сказала я. Самый короткий ответ. Самый безопасный.

- Сирота, - вздохнул Сергей Борисович. - И одна по губерниям? В летнем платье?

- Костюм походный, - поправила я. - Шьют в Москве, для дач и поездок. Очень удобно.

За столом переглянулись. Девочка в косой - Вера, я поняла сразу, по глазам, по тонким рукам, по тому, как она держала вилку, как держат перо, - спросила тихо:

- А гимназию вы кончали?

- Кончила. И курсы. Женские.

- Слушайте, - вмешался старший, Андрей, широкоплечий, с отцовскими усами и с лицом, привыкшим командовать ещё до обеда, - к нам из Москвы нарочно едут? Что у нас тут собирать? Бабьи небылицы?

- Андрей, - сказал отец.

- Я серьёзно, батюшка. У нас: пляски на Троицу, водяной у мельницы, Манефа с порчей. Курсовая работа.

- Именно, - сказала я, и голос мой стал твёрже, потому что это была моя территория, моя профессия и моя единственная правда во всей этой лжи. - Поверья. Заговоры. Обряды, связанные с водой. Особенно с вашей излучиной. О ней тут, говорят, врут от Костромы до Галича.

- От Костромы до Галича врут про всё, - заметил Дмитрий.

- Слышь, Дмитрий! - обрадовался Гришка. - Она твою тетрадь закажет!

- Тетрадь?

Дмитрий покраснел - мгновенно, до ушей, как краснеют двадцатидвухлетние.

- Пустяки. Записываю разговоры с крестьянами. Иван Фомич, Прохор мельник, Манефа Шептунья... У меня там уже три листа про Волошницу.

- Волошница, - повторила я.

- Ну да. Хозяйка излучины. Сказка с дном, - он говорил быстро, как говорят о своём увлечении. - Смотрите: вода у нас тёплая круглый год - родники, геология. Вода крутится сама в себя изгиб, течение. И целый пласт поверий. У Прохора сын малый помер: тонули вдвоём, отца вытащили, мальчишку - нет. С тех пор Прохор каждую ночь кладёт на плотину хлеб. Говорит: «Она считает».

- Кто считает?

- Вода. Сколько взяла, сколько должно взять. - Дмитрий вдруг осёкся и посмотрел на меня исподлобья. - Вы ведь смеётесь?

- Я записываю, - сказала я, хотя в руках у меня не было ничего.

- Вот именно! - Сергей Борисович хлопнул по столу. - Этнограф подтверждает! Вера, запиши в книгу гостей: «Москва прислала подтверждение». И не подливайте Нине, она постная.

- Я не постная, - машинально сказала я.

Все рассмеялись. Вера смеялась тихо, прикрывая рот ладонью, и смотрела на меня снизу вверх доверчиво, как смотрели те, кому семнадцать и кому скоро понадобится, чтобы кто-то был рядом.

- А вы долго у нас пробудете? - спросил Андрей. Он спрашивал так, как спрашивают на посту.

- Неделю. Если разрешите - угол.

- Угол есть, - сказал Сергей Борисович. - В флигеле, у Дарьи Петровны. Наша экономка, наша совесть и наш семейный суд. Она о вас уже знает, потому что знала о вас ещё до вас. Не спрашивайте.

- Батюшка, - тихо сказала Вера, - ведь она тонула.

За столом стало тихо. Даже ложка в салатнике перестала звенеть.

- Что значит - тонула? - спросил Сергей Борисович.

- Ну. - Вера сжала салфетку. - Она вышла из воды. Вон там, за мостками. Я видела из окна: Гришка её тащил. Она же вся из воды! Значит, тонула!

- Значит, крестились, - сказал отец и посмотрел на меня долгим взглядом, от которого я вдруг поняла: этот человек командовал ротой и знает, когда ему врут. - Нина... Ивановна?

- Сергеевна, - сказала я, и стол покачнулся. - Нина Сергеевна Гурьева. Сирота. Этнограф. Недельку.

- Неделечку, - согласился Сергей Борисович, не отводя глаз. - На здоровье. Только, Нина Сергеевна, у нас тут правило: в Иванову ночь к воде не ходят. Ни своим, ни чужим. Кто с чужим именем - тот в ответе.

- У меня, - сказала я, - своё имя.

- Вот и славно, - сказал он и поднял стакан. - Тогда выпьем за науку. И за то, чтобы наука до ужина не утонула.

Вера рассмеялась. Дмитрий подлил мне чаю и прошептал, наклоняясь:

- Батюшка всем говорит про Иванову ночь. Спите спокойно. Водяных не бывает.

- А если бывают?

- Тогда, - он сказал это весело, но рука у него на чайнике остановилась, - тогда это самое интересное, что с нами случится.

Часы с кукушкой куковали полдень. Солнце шло по скатерти. Кузька спал у дверей, свесив белую лапу, и всё в этом доме было - моё, чужое, сто лет назад.

Тетрадь оказалась в толстой обложке, в саржевой обёртке, с пером и маленьким пузырьком чернил в кармашке. Дмитрий достал её со стыдом и торжеством сразу, как достают домашнюю работу на проверку.

- Вот. «Поверья Костромского уезда». Двенадцатый год собираю, с университета. Батюшка говорит - у меня голова не на то работает. Андрей говорит - хуже. Гришка за. Гришка за всё, что не ведёт к занятиям.

Мы сидели на веранде. После обеда дом заснул: Сергей Борисович с газетой, Вера с вышивкой, Андрей уехал к Бекетовым «на смотрины», которые смотрами не были. Тишина стояла сиреневая, пахло липой.

Я перелистывала тетрадь и не верила своим глазам. Это была - работа. Толковая, аккуратная, с источниками, с датами, с картой уезда, приклеенной на обложку изнутри.

- Прохор, мельник, пятьдесят лет, - читала я вслух. - «Вода на изучине тёплая круглый год от ключей. Водится в ней хозяин ли спросить нельзя, а то счёт откроет. Кладёт Прохор на плотину хлеб: „Должен, и отдам“. Сын у него, Федька, в прошлом году вынырнул белый, до Троицы без языка».

- Верно, - сказал Дмитрий. - Прохор - мой первый информатор. Дальше - Манефа, шептунья, восемьдесят лет. Она считает, что Волошница не водяной, а «прибрежница». Женское. «Хозяйка имени».

- Хозяйка имени?

- Ну. - Он вытянул ноги и сложил руки за головой. - Местные верят, что у воды есть имя, но его нельзя называть - тогда она отзовётся. А человек, чьё имя крикнули над водой - тот и должен. Это повсеместно: отсюда «не зови меня в воде», отсюда запрет звать по имени через реку. Я это у Гомера вычитал, у нас то же самое. Разница в том, что у нас верят буквально.

- А вы нет?

- Я этнограф, - сказал он с достоинством. - Я верю в ключи, в течение и в геологию. А в поверья верю как в источник. Вы понимаете.

Я понимала лучше, чем он думал.

- Тут есть, - сказала я, показывая страницу, - про «должок по роду».

- А. - Он привстал и наклонился над тетрадью, и я вдруг почувствовала его руку у своей руки - близко, тепло, по-настоящему. - Это лучшее. Манефа говорит: вода держит счёт роду Стрешневых. Прапрабабка наша, Наталья Дмитриевна, в девятьсот девяносто... ой. В девятьсот первом году утонула не утонула, сама... ну. Ушла в воду и не вернулась.

- Как?

- Матушка у нас умерла при родах Гришки, - сказал он просто. - Вернее не при родах. Через неделю. А до этого она три дня ходила к воде и кричала в воду что-то. Служба говорила - горячка. Манефа говорит - расчёт. По Манефе, Наталья Дмитриевна дала когда-то слово: «Возьми вместо него первую дочь». Кого - «вместо него», за кого поручилась - Бог весть. А с тех пор первая дочь в каждом колене - её и считают.

- И вы это записали, - сказала я, - и не верите.

- Я записал, - сказал он и вдруг совсем не улыбался, - потому что дневник сестры кончается тремя строчками, а я хочу знать, чем он кончился. Верочка в прошлом году чуть не ушла в воду. Помните, малый Прохоров за венком нырял? Так вот венок-то был Верин. Она его не кидала. Венок сам поплыл. А она за ним.

Мне стало холодно.

- Что?

- Федьку вытащили. Веру - тоже. Она с тех пор молчит про ту ночь. - Он говорил тихо, не глядя на меня, глядя в аллею. - Вот почему я этнограф, Нина. Не потому что верю в геологию. Потому что в геологии не бывает, чтобы венок поплыл к берегу и ждал. Не бывает, чтобы вода считала.

- И что считает?

- И считает, - повторил он за мной, как повторяют молитву, выученную в детстве, и посмотрел на меня. - Вы ведь не этнограф.

- Я этнограф.

- Нет. - Он сказал это мягко, без тени допроса. - Этнографши пишут в блокнот. Вы читаете мою тетрадь, как читают свой черновик. И от слова «должок» у вас побелели костяшки. Я не жандарм, Нина. Мне всё равно, кто вы. Мне важно, что вы знаете.

Я сидела и думала. Солнце шло по веранде. Кузька вышел из дома, потянулся и сел между нами, положив лапу мне на колено.

- Я знаю, - сказала я наконец, - что ваша сестра права. Что вода здесь считает. И что до Ивана осталось два дня.

- Да, - сказал Дмитрий Стрешнев. - Две.

Глава 6. Мастерская

Мы молчали. Потом он сказал совсем другим голосом, живым и мальчишеским:

- А всё-таки: какая вы этнографша! Вы же первый человек за двенадцать лет, которому не смешно.

- Мне, - сказала я, - тоже не смешно.

И добавила про себя, думая о белой, стоящей на излучине, о свече, горевшей в ливень, о синяке в виде перстня:

Мне страшно. Но я останусь на неделю. Потому что Вера Сергеевна Стрешневая, семнадцати лет, улыбается сейчас в вышивку, и в протоколе за июль тысяча девятьсот тринадцатого года про неё написано два разных имени.

Мастерская помещалась в подвале на Малой Пироговской, пахла желатином и пылью, и в ней всегда было двенадцать градусов - реставраторы говорили: «наш подвал - как тонкое место: держит».

Полина работала над требником семнадцатого века - дело было рядовое, частное, с дедлайном. Требник принадлежал семье, которая жила в Вологде и торопилась к юбилею. Полина вычищала плесень, подклеивала корешок, сводила края бумажной кожи и каждый вечер вела журнал: лист, повреждение, вмешательство, время.

- Ты его не книгу лечишь, - говорил Марк, с соседнего стола, - ты ему эпикриз пишешь.

- Так и есть, - говорила Полина.

У Марка шла библия в коже, с чернильными жуками. У Светки из филиала - карта Костромской губернии, селение приписано карандашом, не отмечено в атласе, и Светка уже месяц вела переписку с краеведами, потому что «селище есть, а селища нет».

В четверг Полина закончила переплёт. Пятница шла на закрытие дела: фотофиксация, справка, сдача. В шесть вечера она выключила вытяжку, погасила лампу над столом и стала ждать - чего, сама не знала.

Подвал молчал. Соседский требник лежал закрытым, тёплый от лампы, как отлежавшийся хлеб. Полина провела по корешку ладонью и вдруг поняла, что не помнит, о чём думала весь день.

Помнила - вчера. Помнила - утро: метро, кофе, булочную на углу, где булочник знает её «как всегда». День - нет. Будто день этот кто-то прожил за неё, аккуратно, без ошибок, и даже журнал она заполнила своим почерком.

Она открыла журнал. Почерк был её. Время было проставлено. Работа сделана чисто.

- Дура, - сказала Полина себе вслух.

И в подвале это вышло громко.

Телефон лежал в сумке, на беззвучном, с тремя пропущенными: мама, мама, Гена. Гена-Егдаша звонил редко, по делам дома: крыша, проводка, налог на землю. Полина перезвонила с площадки, между этажами, где ловит.

- Полина Сергеевна, - сказал Гена, - доброго. Слушай. Нотариус из Костромы. По дому твоей Веры Ивановны. Срок встал: либо ты, либо дальше всё муниципалитету.

- Я же подала заявление.

- Ты подала, - сказал Гена. - А у них в графе - прочерк. У нас тут, - сказал Гена и помолчал, - у нас тут вообще много прочерков. Съезди ты. На днях.

Полина стояла на площадке и смотрела в окно. Во дворе играли в футбол, мяч стучал в решётку, и от этого стука у неё была одна простая, взрослая, московская мысль: отпроситься на неделю, взять отпуск за свой счёт, закрыть дело, поехать.

А вторая мысль была не московская.

Вторая мысль была о том, что дом тот стоит на излучине, что вода там считает по-своему, и что прочерки бывают разные: одни в бумагах, а другие в людях, и вторые не заполняются никогда.

- Поеду, - сказала она.

- Вот и славно, - сказал Гена. - Водитель я. Дорогу знаю. Только, Полина Сергеевна, - сказал он ещё тише, - там у тихой тетки Прасковьи в прошлом году спроси. Она чего.

- Чего?

- Не знаю, - сказал Гена. - И не спрашивал. А ты спроси.

В субботу она сдала дело. В понедельник взяла билет. Требник уехал в Вологду в футляре, с биркой и с эпикризом, и Полина проводила его до машины, как провожают на выписке: на всякий случай, с добрым словом.

В мастерской остались Марк с жуками, Светка с пропавшим селищем и двенадцать градусов круглый год.

Погасив свет, Полина огляделась. На стене висел их общий календарь-календарь на 2026 год, с детскими фотографиями архивных дел, и июнь в нём был обведён красным: отпуск.

Двадцать третье она выделила жёлтым по привычке выделять дни сдачи.

Потом стёрла жёлтое ногтем, долго, до белой бумаги.

И закрыла подвал на ключ, как закрывают на зиму дачу, - с чувством, что она тут больше не работает.

Что дело её тут закрыто. Дальше - подлежит.

Первое утро в усадьбе началось с кур, и второе тоже. Я проснулась от того, что петух стоял на подоконнике и орал мне в ухо, как орут в казарме, а за ним в открытую дверь теснились полосатые и чёрная, злая, с горящими глазами.

- Пошли! - кричала Дарья Петровна из кухни, махая полотенцем. - Пошли вон! Оспа вас побери!

Куры вышли, петух последним, с достоинством. Я сидела на кровати и думала, что сто лет назад день начинается громче.

В горнице накрывали к завтраку - большому, сковородному, с яичницей из шести яиц, с блинами, с мёдом, с ряженкой в глиняном кувшине. Сергей Борисович ел молча и много, как едят в походе. Андрей собирался к Бекетовым и выправлял усы перед крошечным покосившимся зеркалом. Гришка сидел с тетрадью и списывал у меня, украдкой, буквы: моё «у» ему показалось «самым честным».

- Григорий, - говорил отец, не поднимая глаз, - с чужого не списывают.

- У неё не чужое, - говорил Гришка. - У неё будущее.

- У всех будущее, - говорил Сергей Борисович. - У некоторых с курами.

Вера тихо ела блин с мёдом и косилась на меня: подружка, семнадцать лет, вся в ожидании, что сейчас будет интересно. Ей почти всегда казалось, что сейчас будет интересно, и она почти никогда не ошибалась.

- Нина, - сказала она. - Пойдём после завтрака, покажу сад. И старую оранжерею. И где мы купались в прошлом году.

- Купались? - переспросила я.

- В пруду, - сказала Вера. - Не в реке. Реку мы боимся. Пруд глухой, стоячий, в нём хоть черти.

- В пруду и черти, - согласился Дмитрий, входя с улицы, весь в росе, с гербарием под мышкой. - Я тут нашёл папоротник той породы, что зацветает, по поверью, в Иванову ночь. Цвести не будет, но для тетради годится.

- Папоротник не цветёт, - сказала я.

- Вот именно, - сказал Дмитрий, садясь и разворачивая листья по скатерти. - А поверие есть. Где логика, Нина? Где ваша наука?

- Моя наука, - сказала я, - сидит в сундуке за перекладиной сеней.

Все рассмеялись, кроме Дарьи Петровны, которая несла тарелку и сказала, не оборачиваясь:

- Смеётся тот, кто не считал.

Завтрак кончился тем, что Гришка уронил в сметану перо, и это объявили хорошим знаком, и Сергей Борисович велел подать к чаю варенья - шишечного, зелёного, тягучего.

- Оно у нас семейное, - сказал он, угощая меня. - Матушка варила. Теперь Дарья. Скоро - Вера.

- Я тоже буду варить, - сказала я, и ложка замерла у меня на полдороге. Я вспомнила банки на бабкиной кухне, дым, липкие крышки, стаканы, которые звенят от смеха.

- Нина? - спросил Дмитрий.

- Я тоже буду варить, - сказала я. - Через сто лет.

- Сложный рецепт, - сказал Гришка.

Утром меня разбудили куры. Не фигурально - куры. Двое полосатых и петух влетели в флигель через заднюю дверь и стали ходить по комнате, как ходят гости, о которых никто не звал. Дарья Петровна прогнала их метлой и поставила передо мной чай с мятой.

- Вот, - сказала она. - Снарядилась вчера как на войну. Куда это вас вода вынесла?

- Из Москвы.

- Врать не хорошо, - сказала Дарья Петровна и ушла к печи.

Экономка была сухая, прямая, лет шестидесяти, с лицом, на котором всё было записано крупным почерком. Она ходила по дому в тапочках, шурша, и знала о нас всё до обеда.

Утро я провела в огороде с Верой. Девочка полола грядки и говорила без умолку о том, что Петрушка в этом году горчит, что Андрей опять помолвлен-разомолвлен, что Гришка взял в школу жабу и учительница молится, что Дмитрий из Петербурга привёз патефон и отец заставил его играть под пение, а сам плакал в бороду.

- Он у нас добрый, - говорила Вера, выдёргивая репей. - Батюшка. Только матушки очень. Он с ней тут всё лето жил, а она умерла в городе, в Галиче. Я её не помню. Мне было пять.

- Мне тоже пять было, - сказала я прежде, чем подумала. - Когда мама уехала.

- Уехала?

- Нет. - Я выдернула репей злее, чем надо. - Умерла. Все умерли.

- Бедная, - сказала Вера и положила мне руку на плечо, как кладут старшие, хотя она была младше меня на десять лет. - Тогда мы будем с тобой подругами. Дружить будем. Только ты не уезжай скоро.

- Недельку пробуду.

- Недельку - это мало. - Она поджала губы. - Недельку - это как гость. А гостям мы не рассказываем. Мы рассказываем только своим.

- А что рассказывать?

Вера оглянулась на дом, потом на аллею и наклонилась ко мне.

- Про Ганку, - сказала она шёпотом.

И лицо у неё изменилось, как меняется лицо у тех, кто впервые произносит вслух имя, которое до этого только писал.

- Кто такой Ганка?

- Странник. - Вера говорила быстро, срывая слова. - Он весной пришёл, хлеба просил. А потом опять пришёл и сразу ко мне. У него голос - сладкий, Нина. Он говорит такие слова... Он говорит, я первая краса в роду. Что он только гость, а гости не лгут. Он молитвы знает, все! А Манефа говорит - он не от Бога. Манефа дура, старая. Она всем завидует.

- Верочка. - Я взяла её за руки, и руки были мокрые от грядки и тряслись. - Сколько раз ты с ним виделась?

- Раза четыре. Он идёт из деревни мимо и на мостках. Мы с ним сидим. Он рассказывает про Иерусалим. Он обещал...

Она замолчала.

- Что обещал?

- Что в Иванову ночь я увижу суженого. - Вера подняла на меня глаза. - Он говорит, у воды все видят суженого. Надо только венок на воду пустить и за ним пойти. В воду войти. Он меня проведёт. Он обещал держать.

Внутри у меня всё опустилось - как опускается лифт, как опускается вода в колодце.

- Слушай меня. - Я говорила тихо и строго, как говорила себе этой ночью. - К воде в Иванову ночь не ходят. Никто. Ни с ним, ни без него. Твой батюшка это знает, Дарья Петровна знает, твоя Манефа знает. Что бы он тебе ни обещал не ходи.

- А ты этнограф, - сказала Вера и встала, отряхивая фартук, - а боишься бабьих небылиц.

- Я боюсь, - сказала я, - потому что знаю их лучше тебя.

Она убежала в дом, обиженная, с мокрыми от земли руками. А я сидела на грядке и думала, что говорить нельзя почти ничего. Что я гость, «недельку». Что дневник её ещё не закончится тремя строчками - я прочту его сто лет спустя, в доме, который станет моим.

И что странник Ганка, которого она любит за сладкий голос, уже считает нас. Вечером за столом. Улыбаясь.

В полдень в дом пришла Лиза Бекетова - бойкая, румяная, в шляпке с васильками, сразу со словами:

- Вера Ивановна! Ваш брат - осёл! Ваш отец - ангел! Давайте я у вас пообедаю, мне дома дышать нечем!

И, обернувшись ко мне:

- А, этнограф! Здравствуйте! Вы тоже, наверное, думаете, что я стерва? Все думают. Я терпеливая. Просто у меня характер.

За обедом все смеялись. Гришка бросил в Андрея хлебом. Сергей Борисович грозил ложкой. Кузька стащил со стола котлету. Вера молчала и косилась на меня, обиженная.

А я смотрела в окно, на аллею, где тень от лип падала на мостки, и считала дни.

До Ивана - две недели.

Через две недели в моём протоколе - два имени. Одно из них её.

Глава 7. Мельница

С Дмитрием по деревне мы ходили с тетрадью и с корзиной. Корзина была для вида, чтобы бабы не пугались. Первым дядя Фома, кузнец, с руками в саже и с усами навыпуск.

- Волошница? - переспрашивал он, перековыряя в горне. - Ну. Она у нас считается. Кто хлеб кладёт на плотину, тому и рыба, и погода. Прохор наш кладёт каждый вечер. Дед мой говаривал: вода у нас барыня, а барыню без хлеба не проведёшь.

- А если не класть? - спрашивала я.

- А зачем? - удивлялся Фома. - Разве дурной?

Дальше Прасковья, по улице Кикиморка, потому что пряла на пороге и в темноте видели её только по челноку. Она рассказала про ту, которая в воде живёт: не водяной, а баба. Прибрежница. У неё волосы по воде, как ряска, и голос твой, и она зовёт тебя твоим именем, только ласково. Кто пойдёт на ласковое имя, тот купается до второго пришествия.

- А вы слышали? - спрашивал Дмитрий.

- Я не иду, - говорила Прасковья. - Я пасена.

Мальчишки провожали нас хвостом и подсказывали: тут Лихо одноглазое сидит, тут на болоте плач слышно, а в лесу за усадьбой ходит Баба-Яга на ступе, только ступа у неё гнилая, прошлогодняя. Мы записывали всё: и ступу, и Лихо, и плач. Дмитрий писал скорописью, я печатными, и он говорил, что мои буквы честнее, а его быстрее, и из этого выходит своя грамматика.

К вечеру тетрадь пополнилась семью листами. А ещё мы узнали главное: о Ганке. О нём говорили в каждом дворе, и говорили по-разному. Добрый старичок-молитвенник. Чудотворец с Фавора. Прохач с котомкой. А Прасковья сказала коротко, прищурясь:

- Он не ходит. Он обходит. Смотрит не глазами, а счётом.

- Что значит обходит? - записывал Дмитрий.

- Что сначала к собаке, потом к хозяйке, потом к дому, а человек последний, - говорила Прасковья. - Я считаю: он ищет имя. Ему имя дороже хлеба.

Вечером на веранде Дмитрий перечитал записи и сказал, не поднимая головы:

- Нина. Она зовёт именами. Он ищет имена. Вода платит за имя. У нас тут не поверья. У нас тут бухгалтерия.

- Добро пожаловать, - сказала я, - в мою профессию.

Мельницу Прохор показывал с гордостью: жернов, какого от Костромы до Галича не сыщешь, плотину дедову, гать ещё дедовее. И наконец хатку, где жил: с одной лавкой, с одной иконой и с полкой, на которой стояли шесть деревянных ложек.