Алексей Филиппов
Месть

Штаб-ротмистр Селезнёв Иван Ильич перед самыми рождественскими праздниками выкроил немного времени и поехал в Кусково, чтобы повидать друга детства - Колю Султанова. Султанов выучился на архитектора, быстро стал модным, а потому пригласили его определить - каков срочный ремонт нужен старинному дворцу Шереметьевых. Император обещался скоро посетить усадьбу в Кусково, вот хозяева и засуетились, никак не хотелось им ударить в грязь лицом перед царственной особой. Жил Султанов в Кусково уже вторую неделю, очень желал повидать Ваню Селезнёва, но работы ему навалили невпроворот и выбраться в Москву никак не получалось. Вот и решил Ваня сам поехать к другу в Кусково.

Доехал он быстро, без приключений, а как вышел на станции из тепла на холод, так сразу дрожь напала на штаб-ротмистра. Подло напала, словно злой тать из тёмной подворотни. Селезнёв крепко сжал зубы, чтоб не стучали, и решил зайти в придорожный трактир, выпить горячего чая. Чай с постным пряником быстро одолели дрожь, а потому из трактира вышел Селезнёв совсем другим человеком - бодрым и почти весёлым. И так случилось, что в это же время остановился на станции Кусково поезд из Нижнего Новгорода. Поезд, по всей видимости, опаздывал, а потому простоял одну лишь минуту. И вот за эту минуту Селезнёв заметил его в окне жёлтого вагона. Он смотрел через серое стекло на штаб-ротмистра и улыбался. Иван Ильич и не сразу сообразил - кто это так сладко ему улыбается? И лишь когда паровоз запыхтел и тронулся, выпуская в стороны клубы белого густого пара, Селезнёв ударил себя по лбу ладонью.

- Хорошавин! Штырь!

Бежать бы за поездом от этакого озарения, но ноги будто к земле приросли. Пока опомнился, побежал, а уж поезд за пределами станции... Повстречаться с другом детства опять не пришлось. Служебный долг пересилил страстное желание повспоминать с Колей былое. Надо было обратно в Москву спешить. В предобеденный час Селезнёв пошёл к своему начальнику полковнику Казакову.

- Я сегодня видел Хорошавина, господин полковник, - без лишних промедлений принялся докладывать Селезнёв.

- Хорошавина? - полковник постучал пальцами по столу. - Штыря? Бомбиста?

- Точно так!

- Так он же третий год как на каторжных работах... Вы не могли обознаться, Иван Ильич?

- Никак нет. Я сам брал этого подонка, с полгода за ним гонялся, а потому узнаю из тысячи...

- Да, - потёр полковник пальцами лоб, - неприятная новость... Этот изверг много чего натворить может... Надо как можно скорее обезвредить его... Так что, Иван Ильич, давайте по всем прошлым связям Штыря поработайте... Вы точно не ошиблись?

- Никак нет!

- Не было печали..., - Казаков вновь принялся стучать пальцами по столу. - И перед праздником... А он нам море крови на суде обещал... Кричал, что месть будет ужасной... Вся Россия вздрогнет... А этот никак от своего не отступится... И уж больно ум у него изворотливый... Все дела в сторону, Иван Ильич, берите нижних чинов сколь надо и ищите... Вот беда-то какая...

Первым делом штаб-ротмистр велел принести все бумаги по делу Петра Хорошавина. В бумагах была и фотографическая карточка террориста. С этой-то карточкой и поехал Селезнёв на Нижегородский вокзал.

На московских улицах царила предпраздничная суета. Кое-где улицы были украшены разноцветными гирляндами, кое-где такие гирлянды только начинали вешать. На санях везли в сторону Театральной площади возы ёлок. Румяные торговцы пряниками, сбитнем и прочими сладостями громко расхваливали свой товар, не отставали от них и прочие продавцы. Торговали и со столов на улице, и с переносных лотков. То и дело хлопали двери лавок и модных магазинов. И везде люди, люди... И лица у людей какие-то особо приятные и радостные. Праздник же скоро... А вот в душе штаб-ротмистра Селезнёва радости - кот наплакал. Тревога колючей и жёсткой лапищей терзала встревоженную душу жандарма.

“Идут, радуются скорому празднику, - думал он, глядя на весело щебечущих гимназисток старших классов, - а завтра где-нибудь на площади возле елки их бомбой... Этот никого жалеть не будет... И девочек вот таких же бомба в куски разорвёт или хуже того - изуродует до полнейшего безобразия.”

Начальник станции сразу же внял заботам штаб-ротмистра и велел найти всю поездную бригаду, которая утром приехала из Нижнего. Первым явился обер-кондуктор Ионов. Строгий, с густыми бровями и бакенбардами он внимательно посмотрел карточку и важно кивнул.

- Видел такого, ваше благородие... В Нижнем сел... С самого начала... Серьёзный и не жадный... Правда, путешествовал вторым классом...

- Один он ехал?

- Нет, конечно... В купе с ними ещё с Нижнего двое были... Все степенные, трезвые и без всяческих излишеств, потому во Владимире я к ним ещё даму подсадил...

- Я не про то, - мотнул головой Селезнёв. - Не было ли с ним какого товарища близкого?

- Не заметил, ваше благородие, - пожал плечами обер-кондуктор. - С ними в купе были: купчик молоденький, белобрысый да востроносый и семинарист с густой бородой в рясе до ужасти серьёзный... И крепкий, словно дуб в полной силе... Он всё в окно смотрел и ни слова от него я не слышал... И даже не перекрестился ни разу... А ещё семинарист... Не заметил я, чтоб ранее они знакомы были... Не заметил... Беседу между близкими сразу заметно... А эти только как попутчики говорили... Из вагона они вышли вместе, а уж как далее было, так я тут знать не могу...

- А купца с семинаристом знаешь?

- Откуда, ваше благородие? - первый раз чуть улыбнулся обер-кондуктор. - Пассажиров много, разве можно всех знать? Столько суеты в поездке, что себя порой забудешь... Никак нет, ваше благородие, не знал я этих пассажиров и раньше не видел никогда...

- А может кто-то из твоих встречал где-то этих господ?

- Не могу знать, ваше благородие, - пожал плечами железнодорожник и почесал затылок. - Поспрашиваю...

И поспрашивал... Знать пассажиров никто не знал, но хвостовой кондуктор припомнил, что словоохотливый купец вспоминал что-то насчёт торговли селёдкой, мол, весьма дело непростое и барыши с того дела не медные гроши...

- Врал, поди, насчёт барышей, - вздохнул кондуктор, - иначе бы первым классом ехал...

Сведений на железнодорожной станции оказалось не ахти. Лишь упоминание о торговце селёдкой, но искать такого торговца в первопрестольной ни чуть не легче, чем половинку иголки в в копне сена. Дело безнадёжное из безнадёжных. А народ на улице радовался. Около гостиницы “Дюссо” шумно встречали победителя турок - славного генерала Скобелева, который ехал из Петербурга в Туркмению покорять мятежных текинцев. В газетах сообщали об этом важном событии ещё два дня назад, но приехал в первопрестольную знаменитый генерал только сегодня. В другой раз Иван Ильич непременно бы остановился посмотреть, как славный генерал выходит из коляски перед крыльцом гостиницы, но сейчас продавец селёдки оказался важнее победителя турок. О продавце селёдки сейчас Иван Ильич думал больше, чем о генерале герое.

Для начала решил штаб-ротмистр заглянуть в лавку Василия Маканина. И на то были три причины: во-первых, вывеска бакалейщика попалась на глаза Селезнёва, во-вторых, как-то раз помог Иван Ильич Маканину в одной довольно-таки неприятной ситуации, так помог, что купец считал теперь себя должником на веки-вечные. В-третьих, не было такого купца на Москве, о котором Маканин не знал всей подноготной.