Марианна Давиденко
Пепел и искушение

Глава 1 Мир между страниц

Утро в квартире Морвенов пахнет кофе, старой бумагой и чуть-чуть апельсиновой коркой, которую мать по привычке кладёт в сахарницу. Элиза идёт на кухню босиком, обходя стопку книг у двери, как обходят мебель в собственном доме, не глядя: «Записки о Шекспире», два тома Гиббона и растрёпанный Диккенс, купленный когда-то на развале в Блумсбери за фунт двадцать. В этой квартире книги не стоят, а живут. Они переселяются с полок на подоконники, с подоконников на стулья, со стульев на пол, и никто в семье не считает это беспорядком. Беспорядок — это когда книгу некуда положить.

На столе уже накрыто: три кружки, масло в фарфоровой розетке с отбитым краешком, тосты, которые отец неизменно пережаривает и неизменно называет «удавшимися». Лондонское утро за окном серое, мягкое, словно кто-то накинул на город шерстяной плед, и от этой серости в кухне только уютнее.

— Доброе утро, дитя моё, — говорит отец, не поднимая глаз от газеты. — Ты знаешь, что сегодня подходящий день, чтобы вспомнить Байрона?

— Папа, у тебя каждый день подходящий.

— И каждый день я прав. — Он отставляет газету, берёт кружку двумя руками, как берут что-то хрупкое, и произносит нараспев, с тем самым профессорским придыханием, от которого у первокурсников начинают блестеть глаза: — «Она идёт во всей красе, светла, как ночь её страны». Вот, пожалуйста. Идеальная строчка. За сто лет никто не придумал лучше, а пробовали многие.

— За двести, — не отрываясь от бумаг, поправляет мать.

— За двести. Тем хуже для них.

Мать сидит на своём краю стола, в халате поверх блузки, и поправляет очки указательным пальцем — жест, который Элиза знает с младенчества лучше, чем собственное отражение. Перед матерью свежая распечатка статьи, поля исчерчены карандашом, и по тому, как часто карандаш замирает в воздухе, ясно: третий абзац опять не хочет складываться.

— «Светла, как ночь», — бормочет мать. — Рецензент из Эдинбурга написал бы, что это оксюморон, и был бы скучен, как ноябрьский вторник.

Элиза намазывает тост маслом и слушает их вполуха, с тем особым удовольствием, с каким слушают музыку, знакомую до последней ноты. Ей двадцать один, она единственный и поздний ребёнок двух профессоров литературы, и вся её жизнь укладывается в тихий, выверенный ритм: лекции, библиотека, книжный на углу, чай в четыре, разговор о том, был ли Китс сентиментален или просто честен. Иногда ей кажется, что она живёт внутри романа Остин: комнаты, письма, разговоры, приличия, неспешность. В таких романах ничего не происходит целых двести страниц, и вдруг одна фраза, сказанная не тем тоном, переворачивает всё.