Роман Кубов
Чем богат дом

Пролог

Клятва проснулась раньше колокола, раньше собак в нижнем дворе. Потянула под рёбрами слабо, как тянет верёвочку, привязанную к кольцу, если за неё возьмётся кто-то очень далёкий.

Я открыл глаза. Потолок был мой, чёрный, знакомый двести с лишним лет. Верёвочка потянула снова, уже настойчивее.

Двенадцать лет клятва молчала, как камень на дне колодца. Первый год она жгла. Второй ныла. Потом я привык. Привычка - единственное, что клятва не смогла у меня забрать.

Я встал и накинул кафтан поверх ночной рубахи. В окне лежала лунная прореха на снегу. Чёрная Гряда стояла в снегу по самые крыши: и двор, и сосны, и дорога вниз, к Пади. На дороге никто не двигался. Но верёвочка тянула. Значит, кто-то взял меня за кольцо и теперь шёл сюда.

В дверь постучали. Два коротких тихих удара: Матвей иначе стучать не умеет.

- Входи.

Он вошёл с лампой, опущенной к полу, - так он ходит все сорок лет, что служит дому. В левой руке лампа, в правой конверт. Конверт Матвей держал двумя пальцами, как дохлую мышь.

- С юга, хозяин. Верховой добрался от перевальной заставы на перекладных. Ночевать не стал: говорит, лошадь сюда не пойдёт, и сам не останусь. Письмо отдал и уехал обратно.

Конверт был тяжёлый, южный, с нашлёпкой воска вместо печати. Пётр Мелихов печатей не любил. Двенадцать лет назад он и клятвенный договор не стал заверять печатью: нарисовал на поле маленький дом, и дом этот, нарисованный крепкой купеческой рукой, держал меня крепче любой печати.

Почерк я узнал со второй буквы.

"Ивар. Гильдия открыла взыскание по старому договору. Штром добивается, чтобы пункт о невесте исполнили к сроку, и совет его слушает. Я не знаю, как это остановить. Пусть дочь приедет к тебе: лучше к тебе, чем к ним. Береги её от того, кто придёт за ней. Прости старика, что не могу написать большего. Клятва мне тоже не велит. П. М."

Я прочитал письмо дважды. Потом третий раз, медленно, буква за буквой, как читают договоры.

Верёвочка под рёбрами натянулась и встала.

- Хозяин?

Матвей стоял у двери, прямой, как стоял в ту ночь двенадцать лет назад, когда я привёл обоз Петра из Студёного перевала: девятеро живых, трое обмороженных, ни одного погибшего. Он тогда ничего не спросил. Только поставил на стол девять кружек горячего.

- Чего хочет юг? - спросил он.

- Юг хочет прислать мне дочь.

Клятва не шелохнулась: слова были мои, не её.

- Пункт, значит, вспомнили, - сказал Матвей без удивления. - Пункт о невесте.

Он знал договор наизусть. Все в этом доме знали его наизусть, хотя никто не читал. Так устроены клятвы: о них не говорят, но о них помнят.

- Вспомнили, - сказал я.

Я попробовал. Первый раз за три года попробовал сказать вслух правду, хотя бы одному человеку, хотя бы этому старому упрямцу с лампой.

- Матвей. Пункта о невесте в том договоре не было.

Клятва ответила прежде, чем я договорил. Ударила изнутри, под рёбрами, и прошлась жаром по горлу, коротко и без жалости. Я уперся ладонью в стол. Лампа в руке Матвея качнулась, письмо на столе не шевельнулось. Клятве не было дела до письма. Клятва жгла только меня.

- Хозяин...

- Ничего. Я знал.

Я знал. Три года знал, что говорить о клятве можно лишь обиняком, намёком, обходным словом. Клятва молчит - и молчание это стоит теперь девушки, которая едет сюда платить чужой долг, и старика, который просит беречь её от того, кто придёт за ней.

Кто придёт. Пётр знал, что кто-то придёт, и не написал, кто.

- Матвей. Южную комнату. Протопить к утру. Одеяло стёганое, с лисами, гостевое.

- С лисами, - повторил Матвей. - Значит, невеста.

- Не невеста.

Сказал резче, чем хотел. Клятва молчала, и это значило, что слово снова моё.

- Гостья. Пора возвращать очаг, Матвей.

- Что возвращать, хозяин?

- Очаг.

Он подождал продолжения и не дождался. За сорок лет он научился не ждать.

- Постелю с лисами, - сказал Матвей. - И грелку велю положить. Южные мерзнут.

Он взял лампу и у двери остановился.

- Хозяин. А вы?

Он повёл рукой вокруг себя, обводя кабинет, снег за окном и весь дом, и вопрос его был сразу обо всём: о том, что южную комнату не топили двенадцать лет, и о том, что сюда едет человек с юга, и о том, что клятва проснулась и теперь не отстанет.

- Не знаю, Матвей.

Он ушёл. Я остался.

За окном луна сползала к хребту. Внизу, в большом зале, стоял очаг, и угли в нём давно остыли: я сам даю ему стыть, а утром разжигаю заново. Огонь не терпит чужих рук. Двенадцать лет я каждое утро разводил огонь, который меня не греет.

Письмо я перечитал в четвёртый раз. Береги её от того, кто придёт за ней.

Верёвочка под рёбрами дёрнулась тонко, почти бережно, как будто та, далёкая, только что коснулась кольца и убрала руку. Я ответил ей, как отвечал все двенадцать лет: молчанием.

До рассвета я написал ответ, три строки. Пусть выезжает зимником через Падь. Встречу сам. И пусть не верит бумагам, которые ей покажут без меня.

Ни одно слово в этом письме не было правдой до конца. Но ни одно и не лгало. Клятва пропустила меня, и это было хуже, чем если бы она снова ударила.

Глава 1. Скрепа гуляет

Утро началось с того, что у меня в руках рассыпался чужой договор.

Женщина из пекарни на Нижнем торжище принесла его завёрнутым в платок, как носят младенцев. Договор был старый, на поставку муки, с особым пунктом про засуху: мельник оказался человеком предусмотрительным.

- У нас всё по нему шло, - говорила женщина, пока я разворачивала платок. - А вчера мельник говорит: скрепа ослабла, значит, можно пересмотреть цену. Это правда, что скрепа слабеет?

Это было неправдой. Скрепы не слабеют от жадности. Но договор и в самом деле устал: серебряная нить встречных обязательств потускнела, а в двух местах провисла, как верёвка, на которой слишком долго сушили бельё. Я видела это отчётливо, хотя видеть не должна была: договорникам третьего разряда полагалось различать скрепу на ощупь, кончиками пальцев, через бумагу.

Мне полагалось. Мне хватало пальцев.

- Пересматривать нечего, - сказала я. - Скрепа цела, нить устала. Я её подтяну, мельник пусть печёт по старой цене.

Подтянуть усталую нить было делом на четверть часа и на два ногтя. Я взяла иглу с серебряной жилкой - казённую, выданную под расписку, - продела её сквозь провис, произнесла формулу укрепления и почувствовала, как на правой ладони под перчаткой без пальцев привычно потеплело. Серебро. Пепельный след, который оставался после каждой работы со скрепами, - у всех договорников оставался, у кого-то больше, у кого-то меньше. У меня больше.

Женщина ушла, прижимая платок к груди. Я сунула ладонь в ящик стола, где лежали нитки, сургуч и недопитая банка варенья.

До обеда я починила ещё две скрепы и дважды объяснила подмастерью, почему договор, подписанный чужой рукой, - это не договор, а дорогая бумага. Работа была тихая и точная, и я любила её так, как любят ремесло, кормящее дом.

К обеду колокольчик звякнул в третий раз, и на пороге встал пристав гильдии.

Приставов я знала всех по именам. Этот был новый.

- Договорница Мелихова здесь служит? - спросил он.

- Здесь служит.

- Тогда одевайтесь. Вам надлежит присутствовать при объявлении взыскания по договору Мелихова-обозника.

Он произнёс это ровно, как читают опись.

Я надела шубу. Шапку. Перчатки. Перчатки я надевала всегда последними, и всегда это было одно и то же движение - натянуть, расправить, убедиться, что серебро закрыто.

Дом наш стоял за Гильдейской улицей, третий от переправы: рубленый, с высокими окнами и флюгером-цаплей, которого отец поставил в тот год, когда впервые вывел обоз за Пепельный хребет. У ворот стояли сани пристава.

Отец сидел в горнице. Перед ним на столе лежал свиток, и отец смотрел на свиток так, как смотрят на давно обещанную беду, когда она наконец пришла и села напротив.

Мне показалось, что он постарел за одну ночь. Седина на висках вышла вперёд, как войско.

- Таисия, - сказал отец. - Тут вот.

Пристав развернул свиток.

- Гильдейская копия клятвенного договора, заключённого девятнадцатого стыдня, двенадцать лет назад, - начал он. - Стороны: Пётр Мелихов, купец Солнегорский, и Ивар Пепел, лорд Чёрной Гряды. Предмет: клятвенное покровительство дому Мелиховых. Обеспечение: залоговое условие, именуемое в реестре пунктом о невесте.

Голос пристава шёл ровно, строчка за строчкой, и я слушала его, как слушают опись чужого наследства.

- По состоянию на текущий лютень, - продолжал пристав, - обеспечительное условие признано созревшим. Гильдия договорников требует исполнения: невеста дома Мелиховых должна быть представлена залогодержателю к тридцатому числу лютеня. В случае неисполнения взысканию подлежит сумма закладного долга - двенадцать тысяч золотых, а также пени и издержки.

Тишина в горнице была такая, что слышно было, как за стеной мать ходит из угла в угол и не решается войти.

- Какое условие? - спросила я.

- Залоговое, - ответил пристав. - Пункт о невесте. Вот он, в копии, во втором столбце.

Я подошла к столу и сделала то, что сделала бы на любой работе: посмотрела на копию.

Не глазами. Вернее, не только глазами.

Скрепа поднялась над листом, как пар над горячим: золотые нити клятвенных условий, густые и старые; серебряные петли встречных обязательств, тонкие, честные; и красный долг, толстый, как канат, который лежал поверх всего этого и тянулся к краю листа, к маленькому дому, нарисованному крепкой купеческой рукой. Долг был чужой. Я поняла это прежде, чем успела подумать, потому что красный канат не сплетался с остальными нитями, а лежал на них, как чужая верёвка на чужом белье.

А в самом низу, во втором столбце, там, где пристав показал мне пункт, скрепа была шита иначе. Шов шёл бледный, стылый, вшитый поверх готового: нить не слилась с соседними, а лежала отдельно, как латка на новом кафтане. Холодный шов. Так шьют, когда вшивают позже и чужой рукой.

- Покажите иглу, - сказала я приставу.

- Что?

- Иглу гильдейскую, которой вшивался пункт. Покажите запись о вшивке. Любая поправка к клятвенному договору вносится при двух свидетелях и отмечается в реестре. Где отметка?

Пристав моргнул.

- Я объявляю взыскание, договорница. Разбор отметок - дело совета мастеров.

- Тогда совет мастеров получит от меня запрос, - сказала я. - А пока я хочу копию.

Копию мне оставили. Бумага приучает к мысли, что всё уже решено.

Пристав уехал. Отец не сдвинулся с места.

- Папа, - сказала я. - Там холодный шов. Пункт вшит позже. Ты понимаешь, что это значит?

- Я понимаю, что там не было этого пункта, - сказал отец тихо. - Я клялся покровительства ради. Я рисовал дом. Я не закладывал дочь.

- Тогда почему ты молчал двенадцать лет?

Он поднял на меня глаза, и в них было всё то, что я боялась там найти: вина, страх и что-то ещё, спрятанное так глубоко, что я не сумела назвать это.

- Потому что спорить с этой бумагой может только тот, кто видит, чем она шита, - сказал он. - А я поклялся, что тебя в реестр не отдам. Ни смотрительницей, ни зрячей, ни как захотят. Семь лет назад откупился и снова не отдам.

Я села. Семь лет назад реестр предлагал мне место: смотреть скрепы казённых договоров в подвале без окон и скрепить службу на десять лет. Отец тогда вошёл в контору совета и вышел оттуда без меня и без трёхсот золотых. Я потом год не могла смотреть на вермильоновые чернила той конторы.

- А теперь откупаться нечем, - сказала я.

- Откупаться нечем, - согласился отец.

В дверях стояла мать. Она не спрашивала и не плакала. Она подошла, положила руку мне на плечо и посмотрела на отца так, что тот втянул голову.

- Дом стоит, - сказала мать. - Пока дом стоит, мы считаем, что делать. Таисия, сними шубу. Обед на столе.

Обед был горячий: сначала обед, потом судьба. Яша, мой брат девятнадцати лет, ел за троих и косился на свиток, как на змею в углу: в городе новости ходят быстрее обозов.

- Я продам инструменты, - сказал Яша в тарелку. - И циркуль, и оба тубуса. Это почти сорок золотых.

- Это двенадцать сотых двенадцати тысяч, - сказала я.

- Значит, сто двадцатых. Всё равно считай.

Мать убрала тарелки. Отец достал из-за пазухи платок и долго сморкался в него, глядя в окно на флюгер. Цапля показывала на юг, но ветер был северный, и цапля дрожала, разрываясь между привычкой и правдой.

Я достала карту, которую Яша чертил мне осенью, и разложила её поверх свитка.

- Я поеду на Чёрную Гряду, - сказала я.

Отец уронил платок.

- Таисия.

- К сроку невеста должна быть представлена залогодержателю, - сказала я. - А спор по клятвенным договорам разбирается по месту подлинника. Подлинник на Гряде. Пока я там, я смотрю бумаги. Если пункт вшит, я найду кем и как. Это работа, папа. Моя работа.

- Ты едешь к дракону, - сказал отец.

- Я еду к залогодержателю.

- Таисия. Это дракон. Последний из Пепельного хребта. Двенадцать лет назад он вывел мой обоз из Студёного перевала, когда перевал закрылся, и я ему обязан жизнью. Я потому и клялся. Но дракон есть дракон.

- Папа, - сказала я. - Ты только что сказал, что обязан ему жизнью. А я еду не в зубы. Я еду в архив. У каждого лорда есть архив, а у каждого архива есть опись, и я наведу в нём порядок быстрее, чем гильдия соберёт совет. Если лорд умный, он согласится: ему тоже не нужен скандал с гильдией на пороге.

- А если он не умный?

- Тогда я выйду за него замуж, - сказала я. - И разберу архив по хозяйству.

Мать тихо ахнула. Яша поднял голову от тарелки.

- Шутка, - сказала я. - Вероятно.

Вечером я пошла в контору.

Контора гильдии на Гильдейской улице горела окнами в три ряда, и над входом, как всегда, висел колокол, в который били только по большим спорам. Я поднялась на второй этаж, к главе конторы.

Герман Штром принимал меня стоя: он любил встречать людей стоя, не давая посетителю сесть первым. Высокий, узкий, с безупречной сединой, он держал в руке перо с вермильоновыми чернилами: в его конторе писали вермильоном, потому что красные строки, по его словам, лучше держались в памяти реестра.

- Таисия Петровна, - сказал Штром. - Я предполагал, что вы придёте сегодня. Садитесь, пожалуйста.

Он сам отодвинул мне стул. Я села.

- Вы знаете, зачем я, - сказала я.

- Затем же, зачем пристав ездил к вашему отцу. Гильдия неохотно исполняет подобные требования, Таисия Петровна, поверьте. Но клятвенный договор есть клятвенный договор. Север умеет ждать, и совет не станет злить того, кто ждал двенадцать лет.

- Я принесла письмо об уходе, - сказала я и положила лист ему на стол. - Прошу оформить отпускной лист до Севера и рекомендацию в местные присутствия. Я еду исполнять условие сама.

Штром прочитал письмо не спеша. Вермильоновое перо в его руке не шелохнулось.

- Жаль, - сказал он. - Вы были лучшим договорником разряда. Реестр, помнится, семь лет назад предлагал вам...

- Реестр предлагал мне подвал, - сказала я. - Я отказала тогда, отказываю и сейчас.

- Как скажете. Место ваше, полагаю, займёт Маргарита Косач: она давно просилась на вашу связку договоров. Девушка расторопная.

Он произнёс это мягко, и мягкость эта легла мне на кожу, как холодная монета. Слишком быстро. Семь лет он держал меня в третьем разряде, не давая ни старшего стола, ни казённых скреп, а теперь согласился отпустить за один вечер, даже не спросив, кто доделает опись залоговых книг.

- Ещё одно, - сказал Штром, когда я встала. - Поклонитесь от меня лорду Ивару. Мы с ним, можно сказать, старые знакомые: я вписывал его договор в реестр, когда был ещё регистратором. Двенадцать лет, подумать только.

Он улыбнулся. У него была очень ровная улыбка, с точными углами, как строчки в его реестрах.

- Поклонюсь, - сказала я.

- И помните, Таисия Петровна: север умеет ждать. Он ждал двенадцать лет, и подождёт ещё. Вопрос только в том, будет ли он ждать вас - или подождёт без вас.

Я не ответила. Я спустилась по лестнице и вышла на улицу, мимо столов, где догорали свечи над чужими долгами.

Ветер был северный. Выбор уже сделан: завтра на рассвете я уеду зимником через Падь, в сундуке моём ляжет гильдейская копия с холодным швом, а в кармане - отпускной лист с вермильоновой печатью.

Дома мать молча достала с полки дорожную шкатулку и начала складывать в неё то, что считают нужным матери: сушёную малину, тёплые чулки, иголку с ниткой и образок цапли, вырезанный из берёзы.

Яша принес новую карту.

- Здесь, - сказал он, ткнув пальцем в перевал, - заставишь кучера остановиться и посмотришь на хребет. Они говорят, зимой он светится. Врут, наверное. Но ты посмотри.

- Посмотрю, - сказала я.

Отец не вышел. Он сидел в горнице со свитком, и когда я проходила мимо двери, я услышала, как он говорит сам с собой, тихо, повторяя что-то, как молитву или как договор перед подписью.

Я остановилась и прислушалась.

Он говорил: дом, очаг, прости. Дом, очаг, прости.

Глава 2. Гостья

Я услышал их за версту: три лошадиных сердца, одно сбивается, две идут ровно. Сани шли низом, по руслу, и снег гасил шаги, но сердце не спрячешь в снег. Сердце стучит громче саней.

- Матвей, - сказал я. - Встречай.

Матвей вышел на двор с лампой. За ним, кутаясь в платок, увязалась Уля, и ещё кто-то из дворни торчал у конюшни, делая вид, что поит лошадь. Лошадь была поена дважды и смотрела на всех с укором.

- Хозяин, - сказал Матвей негромко. - Может, всё-таки сказать ей?

- Что сказать, Матвей?

- Ну. Что к чему. По-человечески.

Я промолчал. Клятва шевельнулась под рёбрами, сонно, как зверь, которому наступили на хвост: я попробовал слово, и слово не далось. По-человечески не выйдет. У меня двенадцать лет не было человеческих слов, только хозяйственные: дрова, овёс, дорога, оброк.

С утра я разбирал деревенские дела. Их было немного: два спора о меже, один - старый, как сама Падь, и просьба кузнечихи о лесине на кровлю. Лесину я велел дать из господского леса, а межевые споры отложил до весны, потому что зимой межи не двигаются и люди двигаются меньше, чем им кажется. Матвей говорил, что я разбираю дела не по обычаю и не по уложению, а как-то по-своему, и старики в Пади это чувствуют: при мне спорить стало нестрашно.

Двенадцать лет я делал одно и то же: считал лес, чинил кровли, судил межи и топил очаг. Двенадцать лет назад я думал, что этого хватит. Что клятва - это верёвка, которую можно перетерпеть. Потом я понял, что клятва не верёвка. У верёвки хотя бы знаешь, где конец.

Двор затих, как затихал всегда при чужом приезде: собаки умолкли, дворня притихла у конюшни, и даже ветер за грядой лёг, прислушиваясь.

Сани вынырнули из-за поворота. Кучер окоченел так, что его пришлось снимать с облучка вдвоём и вести к кухне. Из саней вышла девушка.

Она была в южной шубе, не по нашему зимнику: тонкой, городской, перехваченной в поясе. Шапку она держала в руке, потому что шапка, видно, съехала в дороге, и волосы у неё были растрёпаны ветром, и она не стала их поправлять. Сначала она оглядела двор. Потом конюшню. Потом крыльцо, на котором стоял я. Она смотрела на дом так, как смотрят не на чудо и не на страх: она его осматривала.

- Лорд Ивар, - сказала она, поднимаясь по ступеням. - Таисия Мелихова. Я приехала исполнить условие договора.

Сердце у неё билось ровно. Очень ровно, так бьётся сердце у человека, который приказал ему биться ровно и следит за этим.

- Добро пожаловать, - сказал я.

Матвей, стоявший за её спиной с лампой, поклонился и произнёс то, что произнёс бы любой старик, сорок лет проживший при клятвенном договоре:

- Невесту-то куда вести, хозяин? В южную, как велено?

Девушка не обернулась. Сердце её сбилось на один удар, и она велела ему выровняться, и оно выровнялось.

- Не невесту, - сказал я. - Гостью. В южную.

Она обернулась тогда. Быстро, как поворачиваются на звук лопнувшей нити.

- Пункт договора называет меня невестой, лорд Ивар. Я читала копию.

- Пункт, - сказал я, - подождёт до утра. Дорога ждёт только того, кто её проехал. Идёмте, Таисия Мелихова.

Большой зал был натоплен к её приезду, и очаг горел. Я разводил его сам, как всегда, и угли ещё пощелкивали, укладываясь. Она остановилась у порога и посмотрела сначала на очаг, потом на меня, и я увидел, как в ней что-то пересчиталось: что-то, что она успела решить обо мне по дороге, не сошлось с увиденным.

- Хозяин сам топит? - спросила она у Матвея.

- Сам, - сказал Матвей с достоинством. - Огонь чужих рук не терпит. Уж как заведён хозяином, так и стоит.

Ужин подали молча и быстро: похлёбка, хлеб, соленья, горячий взвар. Уля прислуживала и старалась не глазеть, и потому глазела особенно старательно. Девушка ела мало, но всё, что брала, брала без колебаний: выбирала еду так же, как слова.

- Дорога была долгой, - сказал я. - Застава пропустила вас без задержки?

- Застава взяла пошлину и спросила, надолго ли я на Гряду, - сказала она. - Я ответила, что надолго. Я ведь не знаю, надолго ли, лорд Ивар?

Я знал. Клятва знала. Пункт о невесте не имел срока после предъявления: пока невеста не передана, договор висел над её домом, как снег над кровлей.

- На столько, - сказал я, - сколько потребуется бумаге.

- Бумага, - сказала она, - любит, чтобы ей требовалось подольше.

- Договоримся сразу, лорд Ивар, - сказала она, отставляя пустую чашку. - Я не знаю, что залогодержателю полагается делать с невестой. В копии об этом ничего не сказано. Что вы намерены делать со мной?

- Сегодня, - сказал я, - кормить. Завтра говорить.

- О чём?

- О договоре.

- Тогда поговорим сейчас. Я хочу знать, признаёте ли вы за мной право переписки с домом и право уехать, когда условие будет улажено. Я хочу знать сумму, которая надо мной висит, и почему она висит надо мной, а не над тем, кто её брал.

Клятва шевельнулась. Я ответил, подбирая слова, как проходят по тонкому льду:

- Переписка будет. Дорога открыта, пока открыт перевал. Суммы стоят в бумаге, а бумага со мной не ужинает.

- Бумага, - сказала девушка, - ночует в вашем столе?

Матвей поперхнулся взваром. Уля шагнула к нему с платком. Я почувствовал, как у меня внутри шевельнулось что-то забытое, похожее на смех, и прижал его ладонью, как прижимают живую птицу.

- Бумага, - сказал я, - ночует там, где ей положено. Завтра.

- Завтра, - согласилась она, и в голосе у неё не было покорности, а было что-то другое, чему я не сразу подобрал имя.

Потом я сам повёл её наверх, хотя Матвей рвался нести лампу. Лестница была крутая, перила низкие, и я шёл на полступени впереди и слушал, как она идёт: не держась, но каждый шаг пробуя. Так ходят люди, которым некому доверять лестницы.

Южная комната была готова: одеяло с лисами, грелка под подушкой, окно на восход. Она вошла, поставила лампу, которую я ей передал, и огляделась так же, как двор: не страх и не чудо, опись.

- Почему южная? - спросила она. - Невест положено держать на южной стороне?

- На северной гуляет ветер, - сказал я.

- Я спросить хотела, - сказала она. - Письма отсюда ходят?

- С оказией, - сказал я. - Оказия ходит, когда открыт перевал. Сейчас перевал стоит.

- Значит, письма стоят вместе с ним.

- Письма, - сказал я, - стоят вместе со всеми. Дом, в котором письмам не терпится, долго не стоит.

Она усмехнулась. Усмешка у неё была короткая и точная, как строка, вписанная в договор по делу.

- И последнее, лорд Ивар. Двери в этом доме запираются?

- Двери в этом доме не запираются, - сказал я. - В доме, где двери запираются от своих, жить не стоит. Запирается одно: архив. И верхний ящик моего стола.

- Почему?

- Потому что в архиве, - сказал я, - лежит то, что дороже дверей.

- А архив где?

Я остановился в дверях.

- Какой архив?

- У каждого лорда есть архив, - сказала Таисия Мелихова. - А у каждого архива есть опись. Я договорница третьего разряда, лорд Ивар, и прежде чем стать чьей-то невестой, я двенадцать лет была чьим-то договорником. Мой отец клялся вам в покровительстве, и подлинник его клятвы лежит в ваших бумагах. Я хотела бы его посмотреть.

Двенадцать лет она была договорником. Это меняло дело. Это меняло всё дело, и я молчал, потому что молчание было единственной дверью, которую клятва не запирала.

- Архив заперт, - сказал я. - Завтра.

- Завтра, - сказала она в третий раз за вечер, и имя этому другому, чему я не подобрал названия, было упрямство.

Я поклонился и вышел. Коридор был длинный и тёмный, и свечи в нём зажигали через одну, потому что дом был старый и привык экономить. У поворота на лестницу я остановился и услышал, как за её дверью тихо встало и выровнялось сердце: она слушала мои шаги.

Я пошёл дальше. Кабинет мой был в башне, и стол в кабинете стоял так, чтобы из окна видеть и двор, и дорогу вниз, к Пади. В столе, в верхнем ящике, лежала гильдейская копия клятвенного договора, та самая, с домиком на поле, и рядом с ней - письмо Петра. Я выдвинул ящик, положил в него свой ключ, задвинул и запер.

Сердце за дверью, в дальнем конце коридора, на мгновение замерло: она услышала поворот ключа. Она ещё не спала, южная гостья в комнате с лисьим одеялом, и слушала каждый звук этого дома, и ставила каждому звуку отметку.

Пусть слушает, подумал я. Пусть осматривает. Пусть считает меня чем хочет: залогодержателем, драконом, чудовищем из северных сказок, которые рассказывают на юге, пугая детей перевалом.

Я не скажу ей ничего. Не потому, что клятва жжёт горло, хотя она жжёт. А потому, что бумаге, написанной чужой рукой, не верят на слово: её читают.

Юг торопился не сам. Я понял это в ту ночь, когда пришло письмо Петра: гильдия не взыскивает клятвенных договоров по своей воле, её подталкивают. Тот, кто подталкивал, знал этот договор лучше, чем знал его совет мастеров. Знал его и тот, кто вписывал клятву в реестр двенадцать лет назад, но об этом я старался не думать. Думать об этом значило говорить, а говорить мне было не дано.

Я подошёл к окну. Свеча в моей руке горела ровно. Когда-то, в первый год после клятвы, я ещё мог поднести к фитилю палец, и фитиль занимался без спички: драконье пламя живёт в ладони, если есть дом, ради которого жить. Теперь палец оставался холодным. Очаги в этом доме я разводил спичками, как человек, и говорил себе, что так даже честно.

Архив я покажу ей весь, кроме одного места. Там, за двойной доской в дальнем шкафу, лежал подлинник клятвенного договора: не копия с домиком, а первая бумага, шитая золотом по чистой нити. Если она договорница и если в ней есть то, что мне почудилось в её голосе на крыльце, она найдёт разницу сама.

Завтра я покажу ей архив.

Глава 3. Ключ от архива

Утром архив пах снегом и старой кожей, а разговор с лордом Иваром пах подвохом.

Он ждал меня в большом зале, у очага, и очаг горел, как горел вчера: ровно, хозяйственно. Лорд Ивар стоял у стола, на котором лежали два листа бумаги, чернильница и перо, и я подумала, что для человека, собирающегося говорить о невесте, стол накрыт странно.

- Доброе утро, Таисия Мелихова, - сказал он. - Садитесь.

Я села. Стул был тяжёлый, дубовый, и спинка у него была резная, с птицами, которых я не смогла назвать.

- Я не возьму невесту по пункту, - сказал лорд Ивар.

Он произнёс это ровно, как произносят опись, и я не поверила ему. Ровные слова - самые дорогие слова, их говорят, когда хотят купить время.

- Тогда зачем я здесь? - спросила я.

- Затем, что гильдия открыла взыскание, а я не открывал. Пока вы не представлены залогодержателю, ваш дом стоит под договором, как дом под снегом: не раздавит, но жить нельзя. Я могу принять вас и тем закрыть пункт. Могу не принимать, и тогда пункт будет висеть дальше.

- Вы сказали, что не возьмёте невесту по пункту.

- Не возьму.

- Тогда что вы предлагаете?

Лорд Ивар подвинул ко мне листы.

- У меня архив, - сказал он. - Сто лет бумаг, три поколения писцов, и последние двадцать лет им не занимался никто. Описи нет, связки не разобраны, часть скреп ослабла. Мне нужен договорник. Вам нужен срок и крыша, пока пункт не улажен. Я предлагаю сделку: вы приводите в порядок архив Чёрной Гряды, я приостанавливаю взыскание с дома Мелиховых и пишу об этом в гильдию своей рукой.

Я молчала. В очаге за спиной у лорда Ивара потрескивали угли, и треск этот был очень похож на смех.

- Вы хотите, чтобы я разобрала ваш архив, - сказала я.

- Да.

- Вместо свадьбы.

- Вместо свадьбы.

- И вы полагаете, что гильдия согласится ждать, пока я его разбираю?

- Гильдия, - сказал лорд Ивар, - согласится на всё, что я напишу ей своей рукой, потому что двенадцать лет назад гильдия была рада, что я вообще согласился вписать клятву в реестр. Северные лорды не часто вписываются. Это я говорю вам как залогодержатель залогодержателю.

Я посмотрела на листы. Это были заготовки: два столбца, поле для печати, место для подписей. Он приготовил их заранее. Значит, решение было принято не утром, и не вчера, и, может быть, не в этом году.

- Условие первое, - сказала я. - Переписка с домом. В обе стороны, без чтения. Письма уходят с оказией и возвращаются с оказией.

- Согласен.

- Условие второе. Когда опись будет готова и пункт будет улажен, тем или иным способом, я уезжаю. Вы не удерживаете меня ни долгом, ни пунктом, ни снегом.

- Согласен.

- Условие третье. Я смотрю подлинник отцовской клятвы.

Угли в очаге щёлкнули громче. Лорд Ивар молчал, и молчание его было не тем молчанием, в котором думают, а тем, в котором выбирают слова, как выбирают камни на броде.

- Подлинник клятвенного договора, - сказал он наконец, - не выдаётся из архива никому, включая хозяина архива. Таков порядок клятвенных бумаг. Но вы договорница, Таисия Мелихова, и архив будет в ваших руках. Всё, что лежит в архиве, сможет увидеть тот, кто архив разбирает. Я не выношу подлинника из шкафа. Я даю вам шкаф.

Это было хитро. Это было так хитро, что у меня внутри всё поднялось, как поднимается нить, когда её тянут за чужой конец: он не обещал мне подлинник. Он обещал мне комнату, в которой тот лежит.

- Четвёртое условие, - сказала я. - Всё, что я найду в бумагах и что касается моей семьи, я вольна читать, списывать и обсуждать с вами. Вы не объявляете находки тайной владения после того, как я их сделала.

- Согласен, - сказал он.

- Пятое. Мы говорим по-русски о пункте. Один раз, честно, без уловок. Сейчас.

Лорд Ивар смотрел на меня. За окном занимался короткий северный день, и свет лёг на стол так, что чернильница отбросила тень на оба листа, как тень кладут на весы.

- Пункт о невесте, - сказал он, - вписан в гильдейскую копию клятвенного договора. Я читал вашу копию, Таисия Мелихова. Я читал её столько раз, что помню наизусть каждый шов.

- И?

- И я скажу вам то, что могу сказать. Ваш отец приходил ко мне за защитой. Клятва была дана в защиту, не в залог. Всё остальное, что вы видите в пункте, стоит искать не в моей клятве и не в вашем отце.

- Где же?

- Ищите, - сказал лорд Ивар. - У вас будет время.

Он придвинул ко мне перо. Я написала условия своей рукой, мелко и ровно, как писала всегда, когда хотела, чтобы бумага слушалась. Он прочитал, кивнул и расписался: Ивар Пепел, лорд Чёрной Гряды, - и подпись у него была короткая, без росчерка, как дверь без ручки. Я расписалась рядом. Скреплять скрепой он не стал, и я не стала: мы оба знали, что слово, написанное на бумаге без скрепы, держится только на тех, кто его дал.

- Архив в западном крыле, - сказал он. - Там холодно, носите шаль. Ключ.

Он достал ключ из кармана и положил его мне в ладонь. Не отдал, не протянул на пальцах: положил в ладонь, как кладут монету в руку ребёнку, которого отправляют за хлебом, - и пальцы его при этом не коснулись моих, а могли бы.

- Архив ваш до весны, - сказал он. - После весны посмотрим, кто кому должен.

Я сжала ключ. Он был тёплый.

Архив Чёрной Гряды был не комнатой, а тремя: анфилада под западным крылом, с узкими окнами, забранными решёткой, и шкафами от пола до свода. Холод стоял в нём ровный, сухой, бумажный: так пахнет место, где ничему не дают портиться. Связки лежали на полках по годам, но годы эти давно перепутались, как перепутываются дороги, когда по ним долго не ходят: ярлыки выцвели, тесёмки истлели, одна связка была перевязана бечёвкой от мешка, и кто-то, очень давно, вывел на ней углём слово "разное".

Я начала с описи. Так учили: сначала опись, потом руки. Я достала свою тетрадь в клеёнчатой корке, перо и принялась писать, прохаживаясь вдоль шкафов и читая ярлыки вслух шёпотом, потому что в чужом архиве всегда сначала говоришь шёпотом, как в чужом доме.

К обеду у меня было тридцать строк описи и первые выводы. Архив жил: договоры с деревнями, оброчные записи, подряды на лес, на руду, на уголь; переписка с королевской таможней; грамота на горячие ключи, выданная дедом нынешнего короля, и на грамоте след от кружки, потому что даже грамоты ставят иногда под кружку. И ни одного личного документа. Ни писем, ни памятей, ни счетов домашней книги. Личное в этом архиве не хранили, и это было так похоже на хозяина, что я рассердилась.

После обеда я дошла до дальнего шкафа, того самого, у которого пол был присыпан мелом, как посыпают мелом место, где стоял сундук. В дальнем шкафу, за связками оброчных книг, стояла шкатулка, и в шкатулке лежала платёжная книга Чёрной Гряды.

Я открыла её, потому что имела на это право по третьему пункту нашего листка, и прочитала первые строки, и перечитала их ещё раз.

"Провизные на очаг дому Мелиховых, Солнегорск", - было написано в книге. И ниже, ровными столбцами, год за годом: стыдень, двести золотых. Лютень, двести золотых. Проталь, двести золотых. И так - двенадцать лет, без пропусков, без задержек, и против каждого платежа стояла отметка об отправке и имя оказии.

Двести золотых в месяц. Две тысячи четыреста в год. Двадцать восемь тысяч восемьсот за двенадцать лет.

Я села на пол архива, среди связок, с платёжной книгой на коленях, и стала считать заново, потому что цифры не сходились и не хотели сходиться. Долг Мелиховых, по гильдейской копии, составлял двенадцать тысяч золотых. Чёрная Гряда заплатила моему дому вдвое больше.

Значит, не он брал у нас в долг. Значит, он платил. Значит, всё это время, пока отец мой молчал, а мать держала дом, а я чинила чужие скрепы за третьим столом конторы, - всё это время лорд Чёрной Гряды платил моему дому, и платил исправно, как платят за то, что куплено.

Куплено. Я перевернула страницу. И ещё. И ещё. Двадцать восемь тысяч восемьсот золотых за двенадцать лет, и в конце последнего столбца, под итогом этого стыдня, была приписана строка другим почерком, короткая:

"Провизные продолжать. Распоряжение хозяина. О невесте не писать никому".

О невесте не писать никому. Он платил и молчал. Он платил и молчал двенадцать лет, а потом взял и написал в гильдию, что принимает невесту, потому что так велел пункт. Мой отец заложил меня, а он купил. Купил в рассрочку, с ежемесячным взносом, и теперь пункт созрел, и покупка должна была войти в дом.

Я сидела в архиве, пока не стемнело, и свечу не зажигала. В темноте связки пахли сильнее, и пахло от них не пылью, а терпением: бумага умеет ждать не хуже людей.

Перед ужином я вернулась в дальний шкаф, чтобы поставить платёжную книгу на место, и увидела, что между оброчными связками лежит конверт. Не в шкатулке, не в описи: просто лежит, углами вперёд, как лежит письмо, которое доставали и клали обратно много раз.

На конверте было написано: "Ивару Пеплу, лорду Чёрной Гряды. В собственные руки". Почерк я узнала со второй буквы.

Это был почерк моего отца.

Я не должна была его читать. Письмо было чужое, адресованное не мне, и ни один пункт нашего листка не давал мне права на чужие письма. Я прочитала его стоя, при последнем свете окна, и пока я читала, внутри у меня шёл снег.

"Ивар, - писал мой отец. - Гильдия открыла взыскание по старому договору. Штром добивается, чтобы пункт о невесте исполнили к сроку, и совет его слушает. Я не знаю, как это остановить. Пусть дочь приедет к тебе: лучше к тебе, чем к ним. Береги её от того, кто придёт за ней. Прости старика, что не могу написать большего. Клятва мне тоже не велит. П. М."

Береги её от того, кто придёт за ней.

Кто придёт за мной, папа? Кто придёт за мной, и почему ты знаешь об этом раньше меня, и почему ты отдал меня ему, если боялся за меня, и почему в этом письме двенадцать строк, а в твоём молчании - двенадцать лет?

Я положила письмо обратно, углами вперёд, как оно лежало. Я вышла из архива и заперла его на ключ, который был тёплым.

Внизу, в большом зале, горел очаг. Лорд Ивар сидел у огня со своей чашкой и смотрел на угли, как смотрят на то, что не требует ответа.

- Я нашла платёжную книгу, - сказала я с порога.

Он поднял голову.

- Вы имеете на это право, - сказал он.

- Двадцать восемь тысяч восемьсот золотых, - сказала я. - Вы платили моему дому двенадцать лет.

Очаг горел. Угли шевелились, устраиваясь поудобнее. Лорд Ивар смотрел на меня, и лицо его не изменилось, но что-то в зале стало тише, как становится тише в комнате, где только что оборвалась нить.

- Я исполнял клятву, - сказал он.

- Клятву, - повторила я. - А невеста? Невеста тоже клятва?

Он молчал. Клятва молчала вместе с ним, я видела это по его рукам: они лежали на столе ровно, как лежат руки человека, который держит что-то тяжёлое и не позволяет себе опустить.

- Спокойной ночи, Таисия Мелихова, - сказал он наконец.

Я поднялась к себе. В южной комнате пахло грелкой и лисьим одеялом, и за окном стояла ночь, и ночь эта была моя, как мои были теперь три комнаты архива и ключ, который лежал на столе тёплым.

Я достала из сундука гильдейскую копию и разложила её на столе. Потом достала тетрадь описи. Потом взяла перо и написала в тетради, под тридцатью строками ярлыков, одну строку без номера:

"Письмо П. Мелихова к И. Пеплу. Хранится в дальнем шкафу, без описи. Прочитано не мной. Хозяин архива знает о письме и не прячет его".

Строка была ненужная для описи. Но в архивах, как и в договорах, самое важное - это то, что не спрятано.