Асмодей Денница
ПЕСНЬ АТЛАНТИДЫ

ПРОЛОГ

Хроника воды

И было слово «море» — темно и сладко, яко мёд, и древнее самой земли. И вложил Господь в уста девичьи песнь, которой не знал никто из живущих, ибо песнь та была написана не на языке людей, а на языке того, что под водою.

Из «Хроники воды». Лист первый.

I. О составителе и о том, как рукопись нашла его

Составитель не искал эту рукопись. Она нашла его — так, как находят летом на берегу вещи, которых никто не терял: тесло без топора, детский башмачок, письмо, написанное рукой, которой давно нет на свете.

Ему было семьдесят четыре года. Он провёл жизнь, переписывая чужие святыни: старые часословы, синодики, жития святых, чьи имена стёрлись, как имена на могильных плитах. Он думал, что за столько лет научился отличать бумагу, на которой лежит благодать, от бумаги, на которой лежит просто время. Он ошибался.

Он был в Навьей-Губе по поручению Общества любителей древностей — делал снимки и копии для архива, пока церковь на берегу ещё стояла, а не рассыпалась в море окончательно. Часовня, которую читатель увидит дальше в этой книге, стояла на скале над обрывом, и море грызло её основание, как собака грызёт кость. Священник, отец Варфоломей, встретил его без охоты: он был из тех людей, которые пускают постороннего в дом, только чтобы он скорее ушёл.

Ризница была заперта, и Составитель не удивился: в приморских сёлах от чужих запирают всё, даже воздух. Но когда священник отомкнул замок и он вошёл, он почувствовал то, что нельзя передать словами, — ощущение, что в комнате кто-то уже был, ждал его, дышал, не желая быть услышанным. Воздух пах солью, хотя до моря было шагов пятьдесят и окна были заколочены. А потом он увидел сундук — и всё, что случилось потом, случилось не потому, что он был любопытен. Сундук был не заперт. Это была первая странность, которую он заметил: в запертой наглухо ризнице, где пыль лежала ровным слоем на всём, сундук стоял с поднятой крышкой, а подле него на досках пола — мокрые следы. Следы босых ног. Они вели от сундука к стене и там обрывались, как будто человек, стоявший здесь, не вышел в дверь, а растворился, или вошёл в стену, или был только наполовину и не дотянул ногу.

Он не хотел верить собственным глазам. Он был врачом по образованию, он знал, как обманывает зрение в полутьме, как пыль сворачивается в узоры, как трещина в доске кажется шагом. Он сказал себе это тогда — и всё равно не нашёл в себе силы прикоснуться к следам. Он обошёл их, как обходят яму, и открыл сундук.

Внутри лежала бумага. Много бумаги — грубая, жёлтая, края подточены, как будто их ели не черви, а солёная вода. Рукопись была исписана тем мелким, беглым почерком, каким пишут люди, привыкшие записывать тайком и быстро. Он взял верхний лист — и почувствовал, как внутри у него опустилось что-то, что он считал давно и прочно приколоченным: спокойствие.

Это была не та рукопись, которую он приехал снимать. Это была исповедь.

Он не знал тогда, что исповедь эта длиннее жизни и что, начав её читать, он уже не сможет остановиться, — что она будет сниться ему, что соль будет оседать на его подоконниках, хотя он жил в губернском городе, за сотни вёрст от моря, — что он начнёт слышать песню, у которой нет слов, и лучшие его часы будут уходить на то, чтобы вспомнить, помнил ли он её прежде.

Потом он узнал больше. Он узнал, что некоторые рукописи не пишутся людьми; точнее — людьми, но людьми, которые уже насквозь пропитаны тем, что описывают, как ныряльщики пропитаны солью, что бы они ни делали. Он держал в руках бумагу, которую держал человек, ушедший в море, — и бумага помнила его ладони лучше, чем Составитель помнил свои.

Он сел на сундук, поднёс лист к окну и начал читать.

За окном стояло море. Ему показалось, что оно подошло ближе, пока он читал первую страницу, — но это всё, что он тогда почувствовал. Он не знал ещё, что по ночам его начнут будить чьи-то шаги в коридоре, что в зеркале он будет ловить лицо, которое не его, что он будет находить на подушке мокрые волосы, которых не оставлял.

Он не знал, что эта книга уже выбрала его — так, как выбирают ножны для клинка.

Позже он переписал рукопись почти буква в букву, смирив гордыню переписчика: этой истории нужен голос очевидца, а не пересказчика. Он оставил все странности, все несообразности, все места, где автор противоречит сам себе, потому что человек, писавший это, сходил с ума и возвращался, и в этих провалах — самое главное.

Только пусть читатель бережётся. Читать следует при свете. Не читать на ночь. И если услышать песню — закрыть книгу.

Ещё не поздно закрыть её.

II. Царь Атар и Тот, Кто спит

Так рассказывалась эта история — та её часть, что случилась за тысячу и тысячу лет до нас, хотя, может быть, и вовсе не в прошлом, потому что у воды нет своего прошлого: всё, что опустилось в неё один раз, остаётся в ней навсегда и может всплыть в любую минуту.

Был на свете остров, которого больше нет, — или, вернее сказать, который есть, но только не там, где его ищут. Звали его Златовратым Градом, а в чужих книгах — Атлантидой, именем царя Атланта, что правил в нём в седую древность. Но ещё раньше, чем Атлант, правил там царь Атар, и о нём-то и повествует хроника.

Атар был молод, прекрасен и горд, как горды бывают только те, кто никогда не терял. Он построил город из белого камня и зелёного золота, с башнями, что доходили до облаков, и с вратами, что были выше врат любого царства на земле. Он осушил болота, обуздал реки, вывел породы рыб, каких не видывал свет, и во всех морях не было моряка, который не знал бы имени Атара и не пел бы песен о его городе.

Но была у него одна болезнь, о которой летописцы предпочитали молчать, потому что о царях не пишут такого, — болезнь, которую врачи именовали бы одержимостью смертью. Атар не мог вынести мысли, что он умрёт. Он не боялся боли, не боялся врагов, не боялся богов; он боялся одного — того мгновения, когда его имя перестанет произноситься живыми губами, когда город его переживёт его, когда трон займёт другой, а он станет прахом под плитой, на которую сядет кто-то чужой, чтобы погреться на солнце.

С годами эта болезнь завладела им целиком. Он перестал спать — нет, он спал, но каждую ночь его будила одна и та же мысль, острая, как заноза: «Этот час я уже не верну. Этот час уже у меня отнят навсегда». Он приказывал убивать вестников, приносивших вести о смерти, даже вести о чужих смертях, — как будто известие смерти могло войти в дом и заразить его. Он поседел, хотя был ещё не стар; он похудел; и придворные шептались, что царь нанял ловцов снов и держит при себе колдунов, которые обещают ему вечность, — но колдуны умирают один за другим, а царь всё ищет.

И вот однажды, в год великого волнения вод, когда море поднялось и затопило низкие берега, Атар вышел на утёс, что смотрел в бездну, и закричал в темноту. Он не знал, кому кричит, — он знал только, что ему нужен ответ, что он больше не может, что если не сегодня — то никогда.

И ответ пришёл.

Не голосом — потому что у Того, Кто спит, нет голоса, каким говорят люди. Ответ пришёл приливом, который поднялся выше, чем поднимался когда-либо, и вода обняла утёс, и в воде Атар увидел то, что видели до него лишь немногие и о чём никто не рассказывал дважды.

Описывать Его нельзя — описывать Его значит звать Его, а звать Его не должно никому. В хронике сказано только, что Он был велик, как ночь, и древен, как сам океан, и что Он не был злым и не был добрым — Он был тем, что есть, тем, что лежит на дне и ждёт, и Его ожидание было терпеливее камня. В нём не было ни жалости, ни жестокости; в нём было то же, что в самой воде: Он брал, что Ему давали, и брал, что не давали, и при этом ни разу не согрешил против себя, потому что у воды нет ни совести, ни греха.