Рон Кляеф
Повесть о жизни Дины

Начало..

Июль восемьдесят седьмого дышал изнуряющим, неживым зноем. Пионерский лагерь «Звёздный берег» затерялся в глухих сосновых лесах, на самом краю огромного озера. В ближней деревне Колывано его уважительно величали морем: в ненастье противоположная кромка суши тонула в серой хмари, а по утрам над сонной озерной гладью долго и тяжело стоял глухой белый туман. У главных ворот встречала приехавших добротная деревянная вывеска с крупными, тронутыми солнцем буквами; над ней, лениво перебирая полы, реял кумачовый флаг. А за воротами катился своим чередом привычный, до минуты размеченный лагерный быт — утренний призыв горна, линейки, физзарядка на мокрой траве, грохот алюминиевых ложек в столовой, дружный отрядный запев и пронзительный треск вечерних костров.

В ту смену в «Звёздный берег» прибыли брат и сестра — восемнадцатилетний Матвей и маленькая, восьмилетняя Дина. Их провожала мать. До самого перрона, до душного автобусного пазика она всё поправляла и поправляла Дине воротничок накрахмаленной блузки, точно боялась, что дочку продует в этот плавящийся июльский день. Матвей стоял рядом — долговязый, поджарый парень с густой темной шевелюрой и серьезными серыми глазами. В лагере ему определили место вожатого в старшем отряде, и мать, глядя на него, искала в старшем сыне надежду и опору. Дина же казалась совсем крохотной, хрупкой, с тонкими русыми косичками, стянутыми простыми резинками.

— Ты пойми, Матвей она ведь совсем ещё несмышлёныш, — негромко, с затаенной тревогой говорила мать, переводя взгляд с сына на притихшую девочку. — За руку водить не неволю, у самого забот полон рот. Но приглядывай. Не доглядишь — себе не простишь.

— Ну что ты, мам, всё в порядке будет. Не маленькая, — улыбнулся Матвей, пытаясь развеять материнские страхи. — Озеро рядом, лагерь закрытый. Живы будем — не помрем.

Мать лишь горестно качнула головой:— Хорошо бы, кабы так. Да ведь ты у нас теперь человек при должности, общественник. А Дина — она же к ребятам тянется, а характер тихий, безответный. Увяжется за кем-нибудь…

— Я присмотрю, мама. Честное комсомольское.

Тогда, на пыльной площади у автовокзала, эти напутствия казались пустой родительской суетой, привычным шумом. Кто мог предугадать, что пройдут годы, а Матвей будет до кровавых мозолей в памяти прокручивать этот короткий разговор, судорожно цепляясь за каждое невыполненное слово?

Первая половина смены текла мирно, по-гайдаровски правильно. Едва занимался рассвет, над лагерем проносилась звонкая дробь барабана и медь горна. Ребята нехотя сбрасывали байковые одеяла, бежали к умывальникам, фыркая от ледяной колодезной воды, строились на плацу. После завтрака лагерь превращался в бурлящий улей: кто на стадион, кто в кружок моделирования, кто к костровой площадке — репетировать вечернюю песню. Воздух за корпусами пропитался сухим сосновым духом и дымком. Матвей закрутился в этой круговерти. Старший отряд требовал глаза да глаза: то стенгазету не успевают сдать, то у кого-то путевка потерялась, то вечерний смотр строя и песни на носу. Он бегал на летучки к начальнику лагеря, проверял списки, улаживал мальчишеские споры и возвращался в вожатскую, когда над лагерем уже царила глухая полночь. Сестру он видел мельком— в обеденной сутолоке, у раздачи. Кивнет, спросит на ходу: «Ну как ты, Динок?» — услышит тихое: «Нормально, Матвей», — и снова бежит по общественным делам.