Тарис .
Там где цветут абрикосы

Глава

Там, где цветут абрикосы

там расцветает жизнь

Три года назад Марьям сбежала.

От семьи. От города. От себя прежней. От человека,

который забрал всё — деньги, картины, веру в людей

— и исчез.

Она спряталась на севере. Устроилась на склад.

Занавесила окна. И решила, что больше никогда не

возьмёт в руки кисть.

Но однажды в квартиру напротив въехал старик. С

потёртым чемоданом и кадкой, в которой торчали

сухие, мёртвые ветки.

— Это абрикос, — сказал он. — Хунзахский. Он

расцветёт. Земля расцветает не от климата. Она

расцветает, когда её кто-то очень ждёт.

Марьям не поверила. Но что-то в ней сдвинулось.

Глава 1. Коряга

Город назывался Северодвинск.

Не тот, большой. Другой. Маленький, на берегу

холодного моря, где ветер сырой и солёный, пробивает

куртку насквозь, а зимой темнеет в три часа дня. Летом

здесь не темнело вовсе — просто серое небо

становилось чуть светлее, а потом снова серело.

Марьям жила тут три года и до сих пор не могла

привыкнуть.

Она работала на складе логистической компании

«Северный путь». Восемь часов. Конвейер. Коробки.

Коробки. Коробки. От запаха картона и скотча иногда

болела голова. Район назывался Затон. Панельки. Пять

этажей. Магазин «Продукты» на углу. Остановка.

Пустырь. И её окно на четвёртом.

Марьям уже три года не замечала весну.

Если честно, она вообще перестала замечать что-либо,

кроме серого. Серое небо, серый асфальт, серые коробки, серое худи, в которое она куталась, как в

броню. Ей было двадцать четыре, а казалось — все сорок.

Она сбежала. От семьи, от города, от себя прежней. Три

года назад она уехала из Дербента с гордо поднятой

головой, уверенная, что покорит мир. А через месяц

осталась одна в чужой съёмной комнате — без денег,

без холстов, без человека, ради которого всё это

затевала. Его звали Артур. Он был красивый. Высокий.

Носил чёрное пальто. Говорил тихо. Смотрел прямо в

глаза — так, что Марьям казалось, что она

единственная. Он сказал: «Ты будешь великой. Я

помогу». Он помог. Забрал всё. И исчез.

Домой она не вернулась. Не могла. Слишком стыдно

было смотреть в глаза отцу, который так радовался за

неё. Слишком страшно было услышать: «Мы же

говорили». Поэтому она уехала на север. Устроилась на

склад. Перестала рисовать. И занавесила окна.

А раньше она была другой.

Громкой. Смешной. Она могла встать посреди улицы и

начать рисовать — просто потому, что увидела что-то красивое. Однажды она рисовала старика на

набережной Дербента — продавца кукурузы. Он смеялся

и говорил: «Девушка, ты меня нарисовала как

Аполлона». Она ответила: «Вы и есть Аполлон». И весь

рынок хохотал.

Она любила людей. Любила шум. Любила, когда её

замечают. Она хотела, чтобы её картины висели в

галереях. Чтобы мама гордилась. Чтобы отец говорил

соседям: «Это моя дочь нарисовала».

А теперь она сидела в тёмной комнате и боялась выйти

в коридор. Потому что там мог быть кто-то. А кто-то —

это страшно.

Единственное, что она привезла с собой из прошлой

жизни, — старый медный кумган. Маленький, с

чеканным узором, он когда-то стоял у них дома на кухне.

Марьям сунула его в рюкзак в последний момент, сама

не понимая зачем. Теперь он пылился на подоконнике, и

иногда она подходила к нему, стирала пыль пальцем и

смотрела, как под серым налётом проступает живой

металл. Как будто там, внутри, ещё что-то осталось. Не

только кумган. Всё началось в обычный вторник. В квартиру напротив

въехал старик.

Его звали Ильяс. Невысокий, сухой, с удивительно

светлыми глазами и мягкой улыбкой. Из вещей —

потёртый кожаный чемодан и огромный горшок,

замотанный в мешковину. В первый же вечер он

постучал к Марьям.

— Прости, дочка, — сказал он, придерживая горшок

рукой. — У меня батарея остыла, а дереву нужно тепло.

Помоги переставить к окну, а?

От него пахло чем-то, чего Марьям давно не

чувствовала. Горами. Сухими травами. Ветром. Не

северным, колючим, а тёплым, южным, который она

помнила с детства. Она нехотя согласилась. Взялась за

рукав его пальто, помогла дотащить кадку до окна в

коридоре. Из-под мешковины торчали ветки — сухие,

узловатые, мёртвые.

— Это коряга, дядя Ильяс, — сказала Марьям, отряхивая

руки. — У нас тут ничего не растёт. Только тоска. Старик посмотрел на неё внимательно. Не обиделся, не

стал спорить. Просто покачал головой.

— Это абрикос, — сказал он. — Хунзахский. Я его с гор

привёз. Там сейчас всё розовое, представляешь? Скалы,

и на них — как облако. А здесь он растерялся. Но ничего.

Земля расцветает не от климата, дочка. Она расцветает,

когда её кто-то очень ждёт.

Марьям ничего не ответила. Ушла к себе. Закрыла

дверь. Но почему-то весь вечер не могла перестать

думать об этих словах. И о том, как странно — впервые

за три года — пахло в подъезде. Не сыростью и хлоркой,

а чем-то живым.

Глава 2. Фотография

Марьям возвращалась со склада позже обычного.

Смена выдалась тяжёлая. Конвейер сломался,

пришлось вручную перетаскивать коробки, и к концу

дня у неё гудели руки и спина. Автобус опоздал. Она шла

от остановки пешком, пряча лицо от ветра. Ветер в

Затоне был всегда — сырой, солёный, пробивающий

куртку насквозь.

Она поднялась на свой этаж, достала ключи и уже почти

вставила их в замок, когда краем глаза заметила

движение в коридоре.

Дядя Ильяс сидел на маленьком складном стульчике

возле кадки. Он протирал ветки абрикоса влажной

тряпочкой — медленно, сантиметр за сантиметром, как

будто это было не дерево, а что-то живое. Рядом на полу

лежала старая фотография. Он, видимо, только что её

доставал и положил, чтобы освободить руки.

Марьям не остановилась. Ей было не до старика. Она

повернула ключ, толкнула дверь и уже переступила

порог, когда услышала его голос — тихий, будто он говорил не с ней, а сам с собой:

— Красиво у нас в Хунзахе в это время. Скалы розовые.

Как будто облако на землю село.

Она не ответила. Закрыла дверь. Сняла куртку. Прошла

в комнату. Но почему-то не легла. Села на край дивана и

уставилась в стену.

Перед глазами стояла эта фотография. Она видела её

боком, мельком, но успела разглядеть: большая семья,

цветущий сад, молодой Ильяс с мальчиком на плечах. И

где-то там, на заднем плане, — горы.

Марьям сама не поняла, как через полчаса снова

оказалась в коридоре. Она вышла якобы за мусором.

Пакета у неё не было. Старик всё ещё сидел там.

Фотография лежала на прежнем месте.

Она остановилась. Не потому что хотела. Просто ноги

встали.

— Это ваш сын? — спросила она, кивнув на снимок.

Ильяс поднял голову. Не удивился. Не обрадовался. Просто посмотрел на неё своими светлыми глазами.

— Сын, — сказал он. — Марат. Десять лет назад уехал.

Больше не звонит.

Он не стал объяснять. Не стал жаловаться. Просто

сказал — и замолчал. И от этого молчания Марьям

стало не по себе. Она знала это молчание. У неё у самой

было такое.

— А это что? — она кивнула на фотографию.

— Родительский дом, — ответил Ильяс. — Хунзах. Наша

сакля стояла у самого края каньона. Земля там

каменная, не то что у вас. Чтобы что-то вырастить, мой

отец носил землю снизу, из долины, в корзинах. Каждую

ветку у скал отвоёвывал. А этот росток, — он кивнул на

кадку, — оттуда. У него характер. Он привык бороться.

Здесь просто растерялся.

Он снова замолчал и вернулся к своему дереву.

Марьям постояла ещё немного. Не знала, что сказать.

Не знала, зачем вообще вышла. Развернулась и пошла к

себе. Но у двери остановилась.

— Дядя Ильяс.

Он поднял голову.

— Зачем вы его сюда привезли? Он же здесь погибнет.

Старик посмотрел на неё долго. Не с жалостью, не с

укором. Просто смотрел.

— Потому что если его здесь ждут, — сказал он, — он

расцветёт. Земля расцветает не от климата, дочка. Она

расцветает, когда её кто-то очень сильно ждёт.

Марьям ничего не ответила. Зашла в квартиру. Закрыла

дверь.

И только потом, уже лёжа в кровати, в темноте, она

вдруг поняла, что за три года впервые сама с кем-то

заговорила. Не в магазине. Не на работе. Просто так. В

подъезде. Со стариком.

Это было странно. Но не плохо.

Глава 3. Чабрец

После того вечера Марьям стала чаще выходить из

квартиры.

Не специально. Просто теперь, возвращаясь со склада,

она иногда останавливалась в коридоре на минуту-

другую. Дядя Ильяс почти всегда был там — возился с

деревом, перебирал чётки или просто сидел и смотрел в

окно. Он не задавал вопросов. Не лез в душу. Просто

здоровался и продолжал заниматься своим делом. И от

этого Марьям почему-то становилось легче. Как будто

ей не нужно было ничего объяснять. Как будто можно

было просто быть — молча, рядом.

На складе работала женщина. Тётя Валя. Лет

пятидесяти. Она всегда приносила Марьям чай — просто

так. Не спрашивала ни о чём. Просто ставила кружку на

стол и уходила.

Однажды она сказала:

— Ты хорошая девка. Я вижу. Просто устала. Марьям чуть не заплакала.

Больше они не разговаривали. Но тётя Валя всегда

приносила ей чай.

А в одно воскресенье Марьям проснулась рано. За

окном было серо, как всегда, но что-то её подняло с

кровати. Она оделась, вышла на улицу и сама не поняла,

как оказалась на маленьком рынке в двух кварталах от

дома. Раньше она здесь не бывала. Просто шла и шла,

пока не увидела бабушку, которая продавала пучки