Ольга Ефимова
Архив безмолвных свидетелей

Глава 1. Новое назначение

Кабинет на втором этаже пах так, как пахнут только места, где давно не открывали окон. Не затхлостью, нет — чем-то более тонким. Старой бумагой, въевшейся в стены пылью, металлической крошкой от дверного замка, который наконец сдали в ремонт, но так и не заменили. Варвара Морозова постояла на пороге, держа в одной руке папку с приказом о назначении, в другой — кружку с остывшим кофе, и подумала, что этот запах ей, в сущности, знаком. Так пахло в кабинете отца, когда она маленькой приходила к нему на работу. Тогда ей казалось, что это запах тайн.

Теперь она знала: это просто запах бумаг, которые никто не собирается читать.

— Это ваш, — сказал прораб, по совместительству — заведующий хозяйством. Невысокий мужчина в ватнике, несмотря на сентябрьское тепло, ткнул пальцем в дверь с криво прилепленной табличкой: «Кабинет 214. Консультант». — Ключ один, второй потеряли ещё при реконструкции. Если запрётесь — стучите в стену, у Степана Борисовича лом есть.

— Запомню, — сказала Варвара.

— Ну. Удачи.

Он ушёл, не оглядываясь. Варвара вошла.

Кабинет оказался маленьким — метров двенадцать, не больше. Стол у окна, два стула — один для неё, второй для посетителя, который, судя по виду, использовался как подставка для коробок. Коробок было семь. Картонных, пыльных, с подвёрнутыми краями. На некоторых — маркером от руки: «1998–2003». На других — «Холодные. Нераскрытые». На одной, самой верхней, кто-то вывел коряво: «Без перспективы».

Варвара поставила кофе на стол, положила папку рядом и присела. Кресло скрипнуло, но держало. Из окна виднелся двор прокуратуры — асфальт, два служебных «УАЗа», будка курильщиков, где даже сейчас, в одиннадцать утра, кто-то стоял, наклонившись к огоньку. Обычный двор, обычное здание, обычный рабочий день. Ничего, что намекало бы: отсюда начнётся всё.

Она открыла папку с приказом. Лист формата А4, гербовая печать, сухой канцелярский текст: «Назначить старшего советника юстиции Морозову В. П. на должность внештатного консультанта отдела по пересмотру уголовных дел, находящихся в производстве свыше десяти лет, с 19 сентября сроком на один год». Ниже — подпись. Не прокурорская — заместителя. Ивана Дмитриевича Холстова, которого она видела дважды в жизни и который вызвал её на пятиминутную беседу неделю назад.

— Варвара Павловна, — сказал тогда Холстов, глядя не на неё, а в окно, — я читал ваши материалы по делу «Знак Ф». Впечатлён. Но впечатлён в меру. Вы работаете нестандартно, это и плюс, и минус. Плюс — потому что результат. Минус — потому что нервы. Мне нервы вы только что потрепали, и я бы рад был вас не брать, но у меня тридцать четыре коробки нераскрытых дел и два следователя, один из которых в декрете. Поэтому: вы не следователь. Вы — свежий взгляд. Сидите, читайте, пишете аналитические записки. Если увидите что-то интересное — докладываете мне. Не ходите на места преступлений, не допрашиваете свидетелей, не задерживаете никого. Вы — консультант. Кнопка. Это понятно?

— Понятно, — сказала тогда Варвара.

— Хорошо. И ещё. — Холстов впервые посмотрел на неё. — Без самодеятельности, Морозова. Я серьёзно. Последний раз, когда вы работали «по своим правилам», у меня полгода потом прокуратура отписывалась в Управление. Не надо.

Она кивнула. Холстов кивнул в ответ. Разговор был окончен.

Теперь, сидя в кабинете 214 и глядя на семь коробок, Варвара думала о том, что «без самодеятельности» — это, конечно, очень правильная формулировка. Она даже согласна с ней принципиально. Вот только практика показывает: правильные формулировки живут ровно до первого трупа.

Но трупа пока не было. Были коробки.

Она встала, сняла верхнюю — «Без перспективы» — и поставила на стол. Картон был мягким, промятых, как будто его много раз поднимали и ставили обратно, но так ни разу и не открыли. Варвара отогнула края.

Внутри — папки. Семь, по числу дел. Каждая — с порядковым номером, датой и коротким описанием. Она разложила их на столе в ряд, как карты.

Первая: «Уголовное дело №1703. Громов А. В., 1961 г. р. Обнаружен мёртвым 14.03.2001. Причина смерти — blunt force trauma. Дело приостановлено 22.06.2001 за неустановлением лица, подлежащего привлечению в качестве обвиняемого».

Вторая: «Уголовное дело №1745. Чеботарёва Н. И., 1955 г. р. Обнаружена мёртвой 03.08.2002. Причина смерти — асфиксия. Приостановлено 15.10.2002».

Третья, четвёртая, пятая — похожие. Даты, имена, сухие формулировки. Ничего, что цепляло бы на первый взгляд. Обычные холодные дела — такие, какими и бывают холодные дела: остывшие, забытые, занесённые в реестр и оставленные до лучших времений, которые не наступят.

Варвара открыла первую папку и начала читать.

Показания соседей. Протокол осмотра места происшествления. Фотографии — мутные, на бумаге, не цифра. Громов лежал в своей квартире, на кухне, лицом вниз. Ссадина на затылке, кровь на кафеле. Свидетелей нет. Мотив — неясен. Вещи не тронуты. Соседка с третьего этажа слышала стук, но «думала, ремонт». Всё — как всегда.

Варвара перелистнула. Допрос дочери. Та жила в другом городе, видела отца раз в месяц, последняя встреча — за неделю до смерти. Ничего нового. Допрос коллег — Громов работал автослесарем, конфликты — «не замечали». Допрос бывшей жены — «отношений не поддерживали».

Дело как дело. Сто пятое из тысячи. Ничего особенного.

Варвара уже хотела закрыть папку, когда заметила это.

В протоколе осмотра, в описании одежды погибшего, среди стандартного перечисления — «куртка кожаная, тёмная; рубашка хлопчатобумажная, белая; брюки» — была строка, подчеркнутая карандашом. Не ручкой — карандашом, аккуратно, с линейкой. Будто кто-то потом вернулся и выделил.

«В правом внутреннем кармане куртки — лист бумаги формата приблизительно 6×8 см, сложен вдвое. На развороте — текст от руки: "Я всё помню". Почерк неустановленного лица».

Варвара перечитала.

«Я всё помню».

Она открыла вторую папку. Чеботарёва. Листала быстрее — не читала, искала. Протокол осмотра, описание одежды, карманы…

«В кармане халата — бумажная салфетка с надписью от руки "Я всё помню". Почерк неустановленного лица».

Та же фраза. Тот же текст.

Руки замерли над третьей папкой. Она открыла. Искала. Нашла.

«В левом кармане пальто — клочок бумаги, 5×7 см. Текст от руки: "Я всё помню". Почерк неустановленного лица».

Четвёртая. Пятая. В каждой — одно и то же. Фраза «Я всё помню», оставленная в кармане жертвы. В каждой — «почерк неустановленного лица». Но почерк — везде разный. Это было видно даже по фотокопиям: буквы разные, наклон разный, нажим разный. Будто каждый раз писал другой человек. А текст — один и тот же.

Варвара откинулась в кресле. Оно снова скрипнуло.

Семь дел. Семь жертв. Одинаковая записка в кармане. Разный почерк. Дела приостановлены в разные годы, но все — за период с 2001 по 2005. Все — из одного районного архива, переданного в областной после реорганизации. И все — из коробки с надписью «Без перспективы».

Она взяла кружку. Кофе был холодный, горький, с осадком на дне. Она сделала глоток и поставила обратно.

За окном, в будке курильщиков, сменился человек — теперь там стоял молодой парень в форме, с сигаретой и телефоном. Он что-то смотрел на экране, иногда затягиваясь. Ничего не подозревал. Ничего не знал о семи делах, о записках, о руках, которые складывали бумагу и прятали в чужие карманы.

Варвара снова посмотрела на папки. Разложенные в ряд, они казались рядами солдат — молчаливых, неподвижных, ждущих. Безмолвные свидетели, которых никто не слушал двенадцать, пятнадцать, семнадцать лет.

Она выдвинула ящик стола. Внутри — пустая тетрадь и ручка. Кто-то подготовил рабочее место. Может, прораб. Может, Холстов. Может, тот, кто сидел здесь до неё и ушёл, не дождавшись результатов.

Варвара открыла тетрадь, написала на первой странице: «Анализ дел, приостановленных за период 2001–2005 гг. Консультант Морозова В. П.» — и ниже, с новой строки:

«Общее: записка "Я всё помню" — 5 дел из 7. Почерк разный. Текст идентичен. Вопрос: кто писал? Почему разный почерк? Почему одна фраза?»

Она остановилась. Посмотрела на ручку — дешёвую, синюю, с надписью «Прокуратура ЧР» на корпусе. Потом дописала:

«Вопрос 2: почему в двух делах из семи записки нет? Или её не нашли?»

Из коридора донёсся голос — кто-то звал Степана Борисовича с его ломом. Телефон на столе — старый, проводной, бежевый — молчал. Варвара посмотрела на него, потом на коробки, потом на тетрадь.

Она знала, что Холстов сказал «без самодеятельности». Знала, что «не следователь». Знала, что «кнопка».

Но семь дел с одинаковой запиской — это не аналитика. Это повод. И повод не отпускает.

Варвара закрыла тетрадь, убрала в ящик, заперла на ключ. Встала, одёрнула пиджак и вышла из кабинета. По коридору — к лифту, на первый этаж, мимо дежурного, кивнувшего ей вслед.

Ей нужно было кое-что проверить. Прямо сейчас. Пока никто не спросил, куда она идёт.

Потому что «Я всё помню» — это не подпись убийцы. Это подпись свидетеля. А свидетели, даже мёртвые, даже молчаливые двенадцать лет, — не лгут. Они просто ждут, пока кто-нибудь наконец услышит.

Глава 2. Первая стопка

Дежурный на первом этаже даже не поднял головы, когда Варвара прошла мимо — только мазнул взглядом по удостоверению, которое она на секунду вынула и тут же спрятала обратно. В вестибюле пахло хлоркой и остывшим супом из столовой — запах, который в прокуратуре держится круглый год, будто кто-то специально поддерживает его как часть устава.

Варвара свернула в коридор, ведущий к архиву. Дверь была приоткрыта, из щели тянуло сухим, почти стерильным воздухом — там регулярно меняли фильтры, чтобы бумага не гнила раньше времени. На табличке по-прежнему значилось: «Доступ по письменному разрешению». Но за стеклом уже сидел знакомый человек — Борис Ильич, архивариус с лицом человека, который видел слишком много папок и слишком мало смысла.

— Морозова? — он поднял глаза от экрана, где, судя по всему, заполнял очередную опись. — Опять вы. В прошлый раз вы у меня три дела на неделю забрали, а вернули с пометками на полях. Я думал, вы перешли на электронные.

— Я и перешла, — Варвара остановилась у стойки, стараясь говорить ровно, без нажима. — Но мне нужно сверить оригиналы. По тем делам из коробки «Без перспективы». Хочу посмотреть, не пропали ли страницы.

Борис Ильич хмыкнул, будто это была шутка, которую он слышал каждый день.

— Страницы пропадают, когда их кто-то изымает. А изымают их, как правило, те, у кого есть право изымать. Вы у себя в консультантах такое право имеете?

— Нет, — спокойно сказала Варвара. — Но я имею право смотреть. И я хочу посмотреть. Особенно протоколы осмотра.

Архивариус помолчал, постучал пальцами по краю стола — ритм был такой, будто он мысленно считал до десяти. Потом вздохнул, будто сдаваясь не ей, а самой неизбежности.

— Ладно. Только не тащите ничего в свой кабинет. Здесь, за столом в углу. И не открывайте окна — у нас тут климат-контроль.

Он встал, исчез за стеллажами, и через минуту вернулся с папками — не теми, что были в коробке, а другими, в серых архивных обложках с металлическими скобами. На каждой — штамп, инвентарный номер, дата поступления.

— Это оригиналы, — сказал он, ставя их на стол в углу зала. — Не трогайте скрепки. Если нужно что-то скопировать — вон там сканер. Но только с моего разрешения.

— Спасибо, — кивнула Варвара.

Она села за стол, который стоял в полумраке, подальше от окна, и начала раскладывать папки по порядку. Не по номерам, а по датам — от самой ранней к самой поздней. Ей нужно было увидеть не отдельные дела, а линию.

Первое — Громов, 2001 год. Она открыла протокол осмотра места происшествия. Фотография на бумаге — желтоватая, с зерном. Мужчина лежит на полу, лицо скрыто, но видна рука, вывернутая под неестественным углом. Рядом — лужа крови, уже застывшая. На фото — стрелка, указывающая на карман куртки.

Ниже — описание: «В правом внутреннем кармане куртки — лист бумаги формата приблизительно 6×8 см, сложен вдвое. На развороте — текст от руки: "Я всё помню". Почерк неустановленного лица».

Варвара достала из сумки блокнот и выписала: «Почерк — неустановленный. Бумага — обычная, без водяных знаков. Сложен вдвое. Размер — 6×8 см». Потом перевернула страницу.

Дальше шли показания соседей, список вещей, изъятых с места преступления. И — в самом конце — опись: «Лист с надписью "Я всё помню" — изъят, упакован в прозрачный пакет, опечатан, передан на экспертизу».

Экспертиза. Варвара нахмурилась. В материалах дела её не было. Ни заключения, ни копии. Только упоминание о передаче.

Она открыла второе дело — Чеботарёва, 2002 год. Та же схема: протокол, фото, описание карманов. И снова — записка в кармане халата. Та же фраза. Тот же штамп: «Почерк неустановленного лица». И снова — упоминание о передаче на экспертизу. И снова — ни одного заключения.

Третье дело — 2003 год. Четвёртое — 2004. Пятое — 2005. В каждом — одна и та же строка про записку, одна и та же формулировка про почерк, одно и то же отсутствие результатов экспертизы.

Варвара откинулась на стуле. Спинка скрипнула — звук был непривычно громким в тишине архива. Борис Ильич посмотрел на неё из-за стойки, будто проверяя, не сломала ли она что-нибудь. Она покачала головой — всё в порядке.

И только тогда она заметила: в двух делах из семи, где записки не было в описании, в описи всё равно значилось: «Лист бумаги с текстом — изъят». То есть записка была. Просто в протоколе её не описали.

Это не случайность. Это система. Кто-то методично изымал результаты экспертиз и убирал упоминания о записках из протоколов. Или не убирал, а просто не вносил — оставляя только сухую строчку в описи, которую никто не читает.

Варвара закрыла папку пятого дела и посидела так, глядя на стопку перед собой. Потом достала телефон и набрала короткий номер — тот, что был записан в заметках как «Турчин Н. — молодой, не боится бумажной работы».

— Николай, — сказала она, когда он ответил, — мне нужно кое-что проверить. Есть ли в базе данные по экспертизам по делам 2001–2005 годов? Особенно по почерку. Да, именно по тем, где в описи есть упоминание о записках, но нет заключений.

Турчин помолчал, будто пытался сообразить, зачем ей это.

— А ты уверена, что они вообще проводились? — спросил он. — В те годы половина экспертиз терялась ещё на этапе передачи.

— Не уверена, — призналась Варвара. — Поэтому и спрашиваю. Если их не было — это одно. Если были, но исчезли — другое.

Ещё одна пауза. Потом Турчин вздохнул — не раздражённо, а скорее устало.

— Ладно. Дай номера дел. Я посмотрю, что есть в электронном архиве. Может, где-то завалялись сканы.

Она продиктовала номера. Турчин повторил их вслух, записывая.

— Хорошо, — сказал он. — Если что-то найду — скину тебе. Но не жди чудес. В те годы сканировали выборочно. Чаще всего — только первые страницы.

— Мне хватит и первых страниц, — сказала Варвара. — Главное — понять, были ли вообще эти экспертизы.

Она отключилась и посмотрела на папки. Они лежали перед ней, серые, тяжёлые, будто наполненные не бумагой, а чем-то более плотным — тишиной, которую кто-то старательно упаковывал и прятал.

Борис Ильич подошёл, не спеша, будто боялся спугнуть её решимость.

— Долго ещё будете? У меня тут инвентаризация после обеда.

— Ещё минут двадцать, — сказала Варвара. — Мне нужно сверить описи.

— Описи у меня в компьютере, — буркнул он. — Могу распечатать.

— Пожалуйста, — кивнула она. — По этим пяти делам. Особенно графу «Изъятые предметы» и «Передано на экспертизу».

Архивариус ушёл, снова исчез за стеллажами. Через пару минут принтер за стеной зажужжал, и из лотка поползли листы. Борис Ильич принёс их, положил перед ней — аккуратно, будто боялся, что она уронит.

Варвара взяла распечатку и начала читать. Строка за строкой. И там, в графе «Передано на экспертизу», напротив каждого дела стояло: «Почерковедческая экспертиза — назначена. Исполнитель — ЭКЦ МВД по ЧР».

Но ни одного результата. Ни одного заключения. Как будто экспертизы просто не состоялись. Или состоялись, но их никто не зарегистрировал. Или зарегистрировали, но потом изъяли.

Она подняла глаза на Бориса Ильича.

— А журналы регистрации экспертиз у вас хранятся?

Он посмотрел на неё так, будто она попросила показать секретный шифр.

— Хранятся, — медленно сказал он. — Но доступ к ним — по отдельному разрешению. И не ко мне.

— Понятно, — кивнула Варвара, не настаивая. — Спасибо за распечатку.

Она собрала папки, аккуратно сложила их стопкой и встала. Ноги немного затекли от долгого сидения, и она чуть покачнулась, прежде чем выпрямиться.

— Вы это всерьёз, да? — вдруг спросил Борис Ильич, глядя не на неё, а на стопку папок. — Эти дела… они ведь старые. Их никто не трогал годами.

— Именно поэтому, — тихо сказала Варвара. — Старые дела молчат громче новых. Они просто ждут, пока кто-то спросит: «А где ответы?»

Архивариус ничего не ответил. Только кивнул, будто принял эту мысль как данность.

Варвара вышла из архива, держа в руках блокнот и распечатку. В коридоре было светлее, чем в зале, и от этого казалось, что день только начинается — хотя на часах уже перевалило за полдень.

Телефон тихо пискнул — пришло сообщение от Турчина: «Нашёл скан одного заключения. Но оно не по почерку. По ткани. Отправляю».

Она открыла вложение. На фото — страница с печатью ЭКЦ. Текст: «На фрагменте ткани, изъятом по делу №1745 (Чеботарёва Н. И.), обнаружены следы легковоспламеняющейся жидкости. Состав соответствует бензину марки АИ‑92. Следы биологического происхождения — отсутствуют».

Ткань. Бензин. Но в деле об удушении.

Варвара остановилась посреди коридора, чувствуя, как внутри что-то щёлкает — как шестерёнка, которая наконец встала на место.

Пять дел. Пять записок. Пять исчезнувших экспертиз. И одна случайная находка — ткань с бензином в деле женщины, которую задушили.

Это не серия убийств. Это цепочка следов, которую кто-то пытался сжечь.

Она быстро написала Турчину: «Найди всё, что есть по этим делам. Даже если это просто черновики. Особенно если черновики».

Потом убрала телефон, глубоко вдохнула и пошла к лифту.

Ей нужно было вернуться в свой кабинет — не чтобы сидеть и ждать, а чтобы начать собирать то, что кто-то так старательно разбросал по разным папкам, разным годам, разным протоколам.

Потому что теперь она знала: эти дела не «без перспективы». У них есть перспектива — просто она спрятана там, где её никто не искал. В тишине, в отсутствии ответов, в строчках, которых не должно было быть.

Глава 3. Узор из ничего

Варвара вернулась в свой кабинет, не поднимая головы — будто боялась, что кто-то заметит, как изменился её шаг: стал быстрее, собраннее, будто она теперь точно знала, куда идёт, даже если сама ещё не могла это сформулировать. Дверь в кабинет 214 поддалась с тем же скрипом, что и утром, но теперь этот звук казался не признаком заброшенности, а чем-то вроде пароля — знаком, что она имеет право здесь быть.

Она положила на стол распечатку из архива, рядом — блокнот с пометками, а сверху — телефон, где мигал значок непрочитанного сообщения от Турчина. Открыла: «Нашёл ещё два скана. Не заключения, а сопроводительные листы к экспертизам. Там пометки карандашом: "Не подтвердилось" и "Без оснований". Подписей нет. Отправляю».

Варвара открыла вложения. Два листа — тонкие, с желтоватыми краями, будто отсканированные с копий, которые годами лежали в папке. На первом — штамп ЭКЦ, дата, номер дела Громова. И в графе «Результат» — короткая запись от руки: «Не подтвердилось». Без пояснений. Без подписи эксперта. Просто три слова, перечёркнутые дважды.

На втором — та же история. «Без оснований». И снова — ни подписи, ни даты, ни фамилии исполнителя. Только небрежный почерк, будто кто-то торопился поставить отметку, чтобы закрыть вопрос.

Она отложила телефон и посмотрела на стопку папок, которую принесла из архива. Теперь они лежали не как безликие коробки с бумагами, а как звенья цепи — каждое с зазубринами, с прорехами, с местами, где кто-то специально вырвал куски.

Варвара достала чистый лист и начала рисовать. Не схему, не таблицу — узор. В центре — дата пожара на заводе «Красный факел»: 12 лет назад. От неё — линии к пяти делам. На каждой линии — пометка: «записка "Я всё помню"», «экспертиза назначена», «результат изъят или не подтверждён». Потом она добавила ещё одну линию — к делу Чеботарёвой, где нашли ткань с бензином. Бензин в деле об удушении — это не совпадение. Это след, который кто-то пытался спрятать под другим преступлением.

И тут она вспомнила: все жертвы жили в Заречье — районе, который вплотную примыкал к территории завода. И все дела были приостановлены в разные годы, но с одной и той же формулировкой: «с не установлением лица». Как будто кто-то методично ставил на них печать «закрыто», не давая им шанса быть раскрытыми.

В дверь постучали — коротко, без ожидания ответа. Варвара подняла глаза. На пороге стоял Николай Турчин — молодой следователь, которого она просила проверить архивы. В руках он держал тонкую папку в прозрачном файле и выглядел так, будто сам не до конца верил, что нашёл то, что нашёл.

— Ты просила черновики, — сказал он, входя и прикрывая за собой дверь. — Я полез в старый сервер, куда скидывали сканы до того, как ввели единую базу. Там всё вперемешку: служебные записки, внутренние распоряжения, черновые протоколы… В общем, мусор. Но среди мусора попалось вот это.

Он положил перед ней папку. Внутри — лист формата А4, слегка помятый, с печатью «Для служебного пользования» в углу. И текст: служебная записка от следователя, который вёл дело о пожаре, адресованная руководству. Дата — через три дня после официального закрытия дела.

«Докладываю, что в ходе дополнительного осмотра места происшествия обнаружены следы легковоспламеняющейся жидкости на фрагментах конструкций у склада ГСМ. Также выявлены признаки поджога: несколько очагов возгорания, отсутствие следов короткого замыкания на электропроводке. Считаю необходимым возобновить расследование. Прошу назначить дополнительную экспертизу».

Ниже — резолюция красным карандашом: «Оставить без удовлетворения. Дело закрыто». И подпись. Не начальника следственного отдела — кого-то выше. Фамилия была знакома: Зыбин. Виктор Зыбин, бывший прокурор района, ныне — на пенсии.

Варвара медленно подняла глаза на Турчина.

— Откуда это? — спросила она, не пытаясь скрыть напряжение в голосе.

— Из папки «Разное» на старом сервере, — пожал плечами Турчин. — Там тысячи таких листов. Никто их не систематизировал. Я просто искал всё, что связано с пожаром, и наткнулся. Хотел сначала выкинуть — думал, очередной черновик без последствий. А потом увидел подпись.

— Спасибо, — тихо сказала Варвара. — Это важно.

Турчин сел на второй стул — тот самый, который утром служил подставкой для коробок. Теперь он был свободен, и это казалось маленьким, но значимым сдвигом: будто пространство вокруг неё постепенно расчищалось для работы.

— Что думаешь делать? — спросил он. — Если это всплывёт, будет шум. Особенно если речь о Зыбине. Он хоть и на пенсии, но у него до сих пор связи.

— Думаю, — ответила Варвара, — что пока ничего не буду делать официально. Сначала нужно понять, как эти дела связаны с пожаром. И почему кто-то столько лет методично убирал следы.

Она взяла лист с запиской и положила его рядом с распечатками экспертиз. Теперь узор становился чётче. Пожар — попытка скрыть что-то крупное. Убийства — способ убрать свидетелей. Записки — отвлекающий манёвр, который должен был выглядеть как работа сумасшедшего. А экспертизы — улики, которые кто-то намеренно не регистрировал или уничтожал.

— Мне нужно попасть на место бывшего завода, — сказала она, глядя на карту района, которую успела распечатать утром. — На территорию «Красного факела». Там что-то есть. Что-то, что отец нашёл и спрятал.

Турчин кивнул, будто не удивился.

— Территория сейчас частично под застройку, — сказал он. — Там ставят новый жилой комплекс. Но фундамент старого цеха ещё стоит — его не трогают, потому что он в реестре как объект культурного наследия. По крайней мере, так написано в документах.

— Значит, туда можно пройти, — сказала Варвара, уже представляя, как будет выглядеть это место: заросшая трава, остатки стен, кирпич, который за двенадцать лет успел потемнеть от дождей и времени.

— Можно, — согласился Турчин. — Но лучше не одной. Там стройка, техника, охрана. Если тебя заметят, начнутся вопросы.

— Тогда поедешь со мной, — решила она. — Сегодня. Пока никто не знает, что я копаю в эту сторону.

Турчин на секунду задумался, потом кивнул.

— Хорошо. Только давай без геройства. Если что-то найдём — сразу оформляем как вещественное доказательство. Никаких самодельных расследований.

Варвара чуть улыбнулась — впервые за день.

— Никаких самодельных, — пообещала она. — Только по правилам.

Но про себя подумала: правила хороши, когда они защищают правду. А когда они её прячут — приходится искать другие пути.

Через сорок минут они уже ехали по узкой дороге, которая когда-то вела к проходной завода, а теперь упиралась в строительный забор с колючей проволокой и табличкой «Территория застройщика. Вход запрещён». Машина остановилась у шлагбаума, где стоял охранник в оранжевой куртке и с рацией у плеча.

— Дальше нельзя, — сказал он, подходя к окну. — Частная территория.

Варвара вышла из машины, держа в руках удостоверение.

— Прокуратура, — спокойно сказала она. — Нам нужно осмотреть остатки фундамента цеха №3. Это связано с уголовным делом.

Охранник посмотрел на удостоверение, потом на Турчина, потом снова на Варвару. В его взгляде читалось сомнение — не столько в подлинности документов, сколько в том, зачем кому-то вообще нужен старый фундамент.

— У нас тут стройка, — повторил он. — Никаких осмотров без согласования.

— Согласование будет завтра, — сказала Варвара. — А сегодня нам нужно просто посмотреть. Пять минут. Мы не будем ничего трогать.

Охранник помолчал, будто взвешивая, стоит ли связываться. Потом вздохнул.

— Ладно, — буркнул он. — Только быстро. И держитесь подальше от техники.

Он открыл калитку в заборе и махнул рукой: проходите.

Они прошли по узкой тропинке, протоптанной между штабелями бетонных плит и рулонами сетки. Впереди, среди зарослей высокой травы и кустов шиповника, виднелись остатки стены — серые, потрескавшиеся, с торчащими кусками арматуры, похожими на сломанные кости.

Фундамент был массивным — бетон, залитый ещё в советские годы, с глубокими нишами и выступами. Варвара шла вдоль него, внимательно глядя под ноги, на трещины, на то, как кирпич лёг в кладку. Она искала то, о чём говорилось в письме отца: «Спроси про угол фундамента».

Северо-восточный угол. Она остановилась там, где стена почти сливалась с землёй, а трава росла гуще обычного. Здесь бетон был покрыт тёмными пятнами — то ли от влаги, то ли от чего-то другого. Варвара присела, провела рукой по камню. И заметила: в одном месте кладка выглядела новее. Кирпичи были чуть светлее, раствор — свежее. Кто-то что-то здесь прятал. Или, наоборот, что-то доставал.

Она достала из сумки маленький фонарик и посветила в щель между плитами. Там, в темноте, виднелся край металла — ржавый, но твёрдый. Что-то было спрятано глубоко, под несколькими слоями бетона.

— Видишь? — тихо сказала она Турчину, который стоял рядом, стараясь не наступать на хрупкие куски кирпича. — Здесь что-то есть.

Турчин наклонился, присмотрелся.

— Похоже на коробку, — сказал он. — Но так просто не достать. Нужен инструмент.

Варвара кивнула, уже зная, что делать.

— Завтра я официально запрошу доступ к территории, — сказала она. — И привезу всё, что нужно. А пока… пока просто запомним это место.

Она сфотографировала угол фундамента, отметила координаты в телефоне, а потом ещё раз осмотрела всё вокруг — каждую трещину, каждый выступ, каждую тень, которая могла скрывать что-то важное.

Когда они возвращались к машине, Варвара чувствовала, как внутри нарастает странное ощущение — не триумфа, не радости, а холодной уверенности. Она нашла первую ниточку. И теперь знала: если потянуть за неё, весь узор начнёт распускаться.

А значит, кто-то очень скоро поймёт, что она слишком близко подошла к правде.

Глава 4. Старый друг

Дождь начался, когда они уже подъезжали к городу — сначала редкие тяжёлые капли, будто кто-то сверху лениво стряхивал воду с зонта, а потом — сплошной серый занавес, который превратил улицы в узкие каналы, по которым неслись потоки воды, унося с собой обрывки газет, листья и прочий городской сор. Турчин включил дворники на максимум, но стекло всё равно оставалось мутным, будто мир за ним специально размывали, чтобы не давать разглядеть лишнего.

— Завтра на стройку уже не проскочишь, — сказал он, поглядывая в зеркало заднего вида. — С такой погодой охрана будет сидеть на месте и никого не пустит.

Варвара кивнула, не отрывая взгляда от дороги. Она думала не о погоде, а о том, что завтра ей придётся официально запрашивать доступ к территории — а значит, ставить в известность начальство. А значит, кто-то в прокуратуре узнает, что она копает под старое дело о пожаре, под подпись Зыбина, под цепочку убийств, которую кто-то старательно прятал годами.

— Тогда сегодня нужно успеть ещё кое‑что, — сказала она. — Есть человек, который работал по этим делам в начале двухтысячных. Андрей Козлов. Он тогда был старшим следователем, брал на себя самые тяжёлые. Если кто и помнит, как эти дела закрывали — так это он.

Турчин покосился на неё.

— Ты думаешь, он расскажет?

— Думаю, он хотя бы не соврёт, — ответила Варвара. — Он из тех, кто терпеть не может, когда правду прячут под бумажками.

Андрей Козлов жил в старом кирпичном доме на окраине Заречья — там, где район ещё не успел превратиться в сплошные новостройки, а сохранял остатки прежней жизни: палисадники с покосившимися заборами, почтовые ящики, которые никто не менял с девяностых, и подъезд с запахом сырости и старых газет. Варвара позвонила в домофон, и после долгой паузы в динамике раздался хриплый голос:

— Кто?

— Андрей, это Варвара Морозова. Дочь Павла Морозова. Мне нужно с тобой поговорить. Пять минут.

Тишина. Потом — щелчок, и дверь открылась с протяжным скрипом, будто не хотела пускать.

Они поднялись на третий этаж. Дверь была приоткрыта — не нараспашку, а так, как открывают, когда ждут кого-то, но не уверены, что этот кто-то должен прийти.

Андрей стоял в коридоре, в старом свитере с растянутыми рукавами, и смотрел на Варвару так, будто пытался вспомнить, где он её видел. Потом взгляд прояснился.

— Морозова… — протянул он. — Дочь Павла. Ну проходи. Только не удивляйся, если тут везде коробки. Я на пенсию собираюсь, а разобрать не могу. Всё кажется, что пригодится.

Квартира и правда была заставлена коробками — не пыльными, как в её кабинете, а аккуратными, с подписями: «Протоколы 2000–2001», «Свидетели», «Разное». На кухне — чайник, уже закипевший, и две чашки, будто он заранее знал, что придут двое.

— Садитесь, — махнул он рукой на табуретки. — Чай или кофе? Или сразу к делу?

— Сразу к делу, — сказала Варвара. — Мне нужны сведения по делам из Заречья за 2001–2005 годы. Особенно по тем, где жертвы находили с запиской «Я всё помню».

Козлов замер на секунду — только на секунду, но этого хватило, чтобы Варвара поняла: он помнит.

— Эти дела, — медленно произнёс он, ставя чашку на стол так, будто боялся, что она разобьётся. — Их тогда спустили сверху: «Не развивать». Я спорил. Мне сказали: «Ты хочешь, чтобы тебя сняли с должности?» Я не хотел. Но я и не хотел закрывать глаза. Поэтому я делал по-своему: не закрывал, а приостанавливал. На «не установлением лица». Это давало шанс, что когда‑нибудь кто‑нибудь вернётся.

— И кто отдавал приказ? — спросила Варвара.

Козлов посмотрел на неё долго, будто взвешивая, стоит ли говорить. Потом вздохнул.

— Зыбин, — сказал он просто. — Виктор Петрович. Он тогда курировал все резонансные дела района. Если он говорил «не развивать» — значит, не развивали. Даже если у тебя на руках были показания, улики, всё что угодно.

— А записки? — спросила Варвара. — «Я всё помню». Ты их видел?

— Видел, — кивнул Козлов. — В трёх делах точно. В остальных — не помню. Но я помню другое: экспертизы по ним не дошли до меня. Я запрашивал, мне отвечали: «Нет оснований». А потом я увидел пометку на сопроводительном листе: «Не подтвердилось». Без подписи. Без даты. Просто три слова.

Варвара достала из сумки распечатку — ту самую, которую дал ей Турчин. Положила перед Козловым.

— Вот эта пометка, — сказала она. — И вот эта служебная записка по пожару на «Красном факеле». С резолюцией Зыбина.

Козлов взял лист, поднёс ближе к лампе. Его пальцы, покрытые мелкими шрамами от старой травмы, слегка дрогнули, когда он увидел подпись.

— Чёрт, — тихо сказал он. — Значит, кто‑то всё‑таки нашёл. Я думал, эти бумаги давно сожгли.

— Не сожгли, — сказала Варвара. — Их просто спрятали. А я нашла. И я хочу понять, что тогда произошло.

Козлов помолчал, потом посмотрел на неё прямо.

— Ты ведь не просто так спрашиваешь, — сказал он. — Ты уже что‑то нашла.

Варвара рассказала про фундамент, про нишу в северо‑восточном углу, про то, что там что‑то спрятано. Про письмо отца, где говорилось: «Спроси про угол фундамента».

— Павел… — снова вздохнул Козлов. — Он тоже не хотел закрывать. Он говорил, что на заводе было что‑то ещё. Не просто поджог. Что‑то, из‑за чего кто‑то очень не хотел, чтобы дело раскручивали. Он мне даже показывал фотографии. Но потом… потом он перестал об этом говорить. Как будто ему объяснили, что лучше молчать.

— Фотографии, — повторила Варвара. — Ты помнишь, где они могли быть?

Козлов покачал головой.

— Не помню, — честно сказал он. — Но я знаю, кто мог их забрать. Семён Гришин. Он был напарником твоего отца в те годы. Они вместе выезжали на пожар. Если Павел что‑то и передал кому‑то на хранение — так это ему.

Варвара почувствовала, как внутри что‑то щёлкнуло — ещё одна ниточка, ведущая в нужную сторону.

— Где его найти? — спросила она.

— На пенсии, — сказал Козлов. — Живёт в деревне под городом. Старая дача, огород, тишина. Он не любит город. Говорит, тут слишком много лжи.

Он достал из ящика стола блокнот, вырвал листок и написал адрес, номер телефона.

— Позвони сначала, — посоветовал он. — Он не всех пускает. Но тебе, может, и откроет. Из уважения к Павлу.

Варвара взяла листок, аккуратно сложила и убрала в карман.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодари, — буркнул Козлов. — Лучше скажи, что ты будешь делать дальше. Потому что если ты пойдёшь по этому следу, ты разворошишь осиное гнездо. А оно там, поверь, большое.

Она кивнула.

— Я знаю, — сказала она. — Но эти люди — Громов, Чеботарёва, остальные — они не должны оставаться просто строчками в папке. Они пытались что‑то сказать. И записка «Я всё помню» — это не бред сумасшедшего. Это крик о помощи. Даже если он прозвучал через двенадцать лет.

Козлов долго смотрел на неё, будто пытался увидеть в ней черты её отца. Потом чуть улыбнулся — не радостно, а скорее горько.

— Он бы гордился, — тихо сказал он. — Павел бы гордился.

Варвара не ответила. Не потому, что не хотела, а потому, что слова застряли в горле. Вместо этого она просто кивнула — один раз, коротко.

Когда они вышли из подъезда, дождь уже почти закончился. Воздух был свежим, холодным, пах мокрой листвой и асфальтом. Варвара глубоко вдохнула, будто хотела запомнить этот запах — запах начала, запах того, что дело наконец сдвинулось с мёртвой точки.

Турчин шёл рядом, молча, не задавая вопросов. Он понял: сейчас не нужно слов.

— Завтра утром я поеду к Гришину, — сказала Варвара, когда они подошли к машине. — Официально запрошу доступ на стройплощадку. И если там что‑то есть — мы это достанем.

Турчин кивнул.

— Я с тобой, — просто сказал он. — Только… будь осторожна. Если там действительно кто‑то столько лет заметал следы, он не остановится на полумерах.

Она посмотрела на него — серьёзно, без лишних эмоций.

— Я буду осторожна, — пообещала она. — Но я не остановлюсь.

Глава 5. Человек, который слышит

Утро выдалось серым и тяжёлым, будто небо нарочно нависало над городом, не давая ему проснуться. Варвара приехала в прокуратуру раньше обычного — ещё до того, как дежурный успел поменять табличку на двери, и пока коридоры пахли только свежей краской и тишиной. В её кабинете 214 было прохладно: окно приоткрылось за ночь, и на подоконнике скопилась тонкая россыпь дождевых капель.

Она села за стол, достала из сумки блокнот, ручку, листок с адресом Семёна Гришина, который вчера дал Козлов, и положила рядом распечатку служебной записки с резолюцией Зыбина. Потом открыла папку с делами и выписала на отдельный лист имена всех пяти жертв, даты их смерти, адреса и места работы. Рядом — пометки: «записка», «экспертиза не завершена», «район Заречье», «связь с пожаром?».

Когда она закончила, в дверь постучали — коротко, по-деловому. На пороге стоял Турчин, в той же куртке, что и вчера, но с другой папкой под мышкой.

— Я запросил доступ на стройплощадку, — сказал он, проходя внутрь и ставя папку на край стола. — Официально. Через канцелярию. Ответ будет к полудню.

Варвара кивнула.

— Хорошо. А я еду к Гришину. Если он помнит хоть что-то про фотографии отца — это может стать ключом.

Турчин помолчал, будто хотел что-то добавить, но сдержался.

— Держи телефон включённым, — наконец сказал он. — И если что-то покажется странным — сразу звони.

— Обещаю, — сказала Варвара, хотя знала: если дело дойдёт до «странного», она сначала проверит, а потом уже будет звонить.

Дорога в деревню заняла почти час — не из‑за расстояния, а из‑за утренних пробок и бесконечных светофоров, которые будто нарочно задерживали её на каждом перекрёстке. Когда город наконец остался позади, асфальт сменился грунтовкой, а по обочинам потянулись старые сады с покосившимися заборами и домами, где жизнь текла по своим, отдельным законам.

Дом Семёна Гришина Варвара нашла по приметам, которые запомнила со слов Козлова: синяя крыша, забор из штакетника, у калитки — ржавый почтовый ящик с цифрой 12. Она вышла из машины, закрыла дверь и пошла по тропинке, усыпанной опавшей листвой.

На стук в калитку никто не отозвался. Варвара постучала ещё раз — громче. Из дома донёсся скрип половиц, потом шаги, и дверь приоткрылась. На пороге стоял пожилой мужчина в стёганом жилете и вязаной шапке, хотя на улице было не так холодно. Он смотрел на Варвару внимательно, будто пытался вспомнить, видел ли её раньше.

— Вы Семён Гришин? — спросила она. — Меня зовут Варвара Морозова. Я дочь Павла Морозова.

Гришин замер на секунду. Потом медленно кивнул.

— Заходи, — сказал он, отступая в сторону. — Только не удивляйся, если тут пахнет картошкой. Я сегодня суп варил.

Внутри дом был маленьким, тёплым и пах деревом, сушёными травами и чем-то ещё — запахом старости, который не бывает неприятным, если в нём есть память. На стенах — старые фотографии: Гришин в форме, молодые коллеги, заводской пейзаж, который Варвара сразу узнала — «Красный факел» в лучшие годы.

— Садись, — махнул он рукой на табуретку у стола. — Чай? Или сразу к делу?

— Лучше сразу, — сказала Варвара. — Мне нужно знать про пожар на заводе. Про то, что отец тогда нашёл. И про фотографии. Андрей Козлов сказал, что он мог передать их вам.

Гришин сел напротив, положил руки на стол — крупные, с узловатыми пальцами, будто привыкшими держать не только ручку, но и лом, и молоток, и оружие.

— Фотографии… — повторил он. — Да, Павел мне кое‑что передал. Не все, а часть. Сказал: «Если со мной что‑то случится — пусть будут у тебя. Но не показывай никому, пока не придёт время». Я их хранил. А потом… потом я их спрятал.

— Где? — спросила Варвара, стараясь не выдать волнения.

— В старом сарае, — спокойно ответил Гришин. — Там, где раньше инструмент лежал. В полу — тайник. Доски приподнимаешь, коробку достаёшь.

Он назвал точное место — угол у стены, третья доска от края.

— Но ты должна понимать, — добавил он, глядя ей прямо в глаза, — там не просто фото. Там ещё и записи. Павел вёл дневник по этому делу. Короткие заметки, почти шифр. Он боялся, что если кто‑то найдёт — поймут, что он копает глубже, чем положено.

Варвара почувствовала, как внутри всё сжалось — не от страха, а от понимания: она наконец добралась до того, что отец пытался сохранить.

— Спасибо, — сказала она. — Я заберу. И верну, когда всё закончится.

Гришин снова кивнул, будто знал, что она не подведёт.

Пока Варвара шла к сараю, дождь снова начал накрапывать — мелкими, частыми каплями, которые оседали на волосах и плечах, делая куртку тяжелее. Сарай стоял в глубине двора, потемневший от времени, с покосившейся дверью, которую пришлось толкать плечом, чтобы она открылась.

Внутри пахло пылью и старым деревом. Варвара нашла угол, о котором говорил Гришин, опустилась на колени и приподняла третью доску. Под ней действительно была коробка — металлическая, ржавая, но крепкая. Она достала её, открыла.

Внутри — стопка фотографий, несколько листов бумаги с мелким почерком отца и маленькая аудиокассета. Варвара быстро просмотрела снимки: на них — группа людей у склада ГСМ, тот самый момент, который, возможно, стал началом всего. На одном фото — отец, стоящий чуть в стороне, с блокнотом в руках. На другом — мужчина в очках, которого она уже видела на снимках из дела: Геннадий Веденеев.

Листы оказались заметками — короткими, рублеными фразами: «Веденеев был у склада за час до пожара», «Соснин нервничал», «Бирюков видел двоих», «Зыбин требовал закрыть». И последняя строка: «Кто‑то убирает свидетелей. Нужно спрятать доказательства».

Варвара аккуратно сложила всё обратно, закрыла коробку и прижала её к себе. Теперь у неё были не просто догадки — у неё были доказательства.

Когда она вернулась в дом, Гришин стоял у окна, глядя на дождь.

— Ты похожа на него, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Такой же упрямый взгляд. Он тоже не умел останавливаться.

— Иногда останавливаться нельзя, — ответила Варвара.

Обратный путь до города казался короче — будто дорога сама торопила её, чтобы поскорее вернуть в город, где эти бумаги должны были наконец заговорить. По дороге Варвара позвонила Турчину.

— Я нашла, — сказала она, стараясь говорить ровно, без эмоций. — Фотографии, заметки отца, кассету. Всё, что он спрятал. Нужно проверить содержимое. И ещё — я еду в прокуратуру, чтобы оформить всё как вещественные доказательства.

— Стой, — резко сказал Турчин. — Не в прокуратуру. Не сейчас. Если ты появишься там с коробкой и расскажешь, что нашла, это сразу уйдёт наверх. И если там есть люди, которые не хотят, чтобы правда всплыла, они сделают всё, чтобы эти бумаги исчезли.

Варвара на секунду задумалась. Он был прав.

— Тогда куда? — спросила она.

— Ко мне, — сказал Турчин. — У меня есть сканер, компьютер, место, где можно спокойно всё разобрать. И там никто не будет спрашивать, откуда у тебя старые фото.

Она согласилась.

Через сорок минут она уже стояла у его подъезда — старого, но ухоженного, с клумбой у входа и табличкой «Дом образцового содержания». Турчин открыл дверь, взял коробку, не задавая лишних вопросов, и провёл её в квартиру.

В комнате было чисто и просто: стол, компьютер, книжные полки, на стене — карта города с пометками. Он включил лампу, поставил коробку на стол и открыл.

Они начали с фотографий. Варвара раскладывала их по датам, по местам, по лицам. Турчин фотографировал каждый снимок на телефон, чтобы сохранить копии. Потом перешли к заметкам. Варвара читала вслух, Турчин записывал, сверяя имена и даты с базой.

И тут дверь в комнату приоткрылась — не резко, а осторожно, будто кто‑то боялся спугнуть тишину. На пороге стоял человек, которого Варвара раньше не видела: худой, нервный, с тёмными кругами под глазами и потрёпанной тетрадью в руках.

— Простите, — тихо сказал он. — Я не хотел мешать. Но мне сказали, что здесь Варвара Морозова.

Варвара встала, не сводя с него взгляда.

— Да, это я. Кто вы?

Мужчина сделал шаг вперёд, сжал тетрадь так, будто она была его единственной опорой.

— Меня зовут Лев Дронов, — сказал он. — Я тот, кто оставлял записки. «Я всё помню». Я думал, что помогаю мёртвым говорить. А теперь понимаю, что меня использовали. И я хочу помочь вам — пока не стало слишком поздно.

Глава 6. Вопрос компетентности

В комнате повисла тишина — не спокойная, а напряжённая, будто воздух стал гуще от того, что в нём теперь висело признание, тяжёлое и неотменимое. Лев Дронов стоял в проёме, сжимая потрёпанную тетрадь так, что пальцы побелели, и смотрел не на Варвару, а куда-то чуть мимо неё, будто боялся встретиться взглядом и не выдержать.

Турчин первым нарушил молчание — не резко, но твёрдо:

— Проходи, садись. И расскажи всё с самого начала. Без намёков, без «я чувствовал». Факты: кто, когда, как.

Дронов кивнул, прошёл к стулу, сел, но не расслабился — спина осталась прямой, напряжённой, как у человека, который привык ждать удара. Тетрадь он положил на стол, но руку не убрал, будто боялся, что её отнимут.

— Я… я не сумасшедший, — тихо сказал он, глядя на свои руки. — То есть, может, со стороны так кажется. Но голоса… они были настоящими. Я их слышал. Не как галлюцинации, а как будто кто-то шепчет прямо в ухо, даже когда вокруг тишина. И они говорили одно и то же: «Я всё помню». Сначала я думал, что это просто мой мозг так… ломается. А потом понял: это не про меня. Это про них. Про тех, кто умер.

Варвара не перебивала. Она села напротив, положила ладони на стол — спокойно, ровно, чтобы не спугнуть его готовность говорить.

— Кто вам велел оставлять записки? — спросила она мягко, но чётко.

Дронов поднял глаза — в них мелькнуло облегчение, будто он ждал именно этого вопроса, прямого, без осуждения.

— Мне звонили. Раз в несколько месяцев. Голос спокойный, пожилой. Он говорил: «Ты слышишь их. Пусть они скажут хоть слово. Оставь записку в кармане жертвы. Не бойся, никто не подумает на тебя. Это нужно, чтобы правда не исчезла». И я верил. Я думал, что делаю что-то важное. Что если эти слова останутся в деле, кто-нибудь однажды их прочитает.

— Вы знали, кого находят мёртвыми? — спросил Турчин, записывая что-то в блокнот.

— Нет, — покачал головой Дронов. — Мне называли только адрес и время. «Через час там будет тело. Положи записку в левый карман пальто». Или «в правый карман куртки». Всегда точно. Как будто они знали всё заранее.

Варвара переглянулась с Турчиным. Теперь цепочка замыкалась: кто-то убивал, кто-то сообщал Дронову, а Дронов оставлял метку — идеальную ширму, чтобы списать всё на безумие.

— А звонки? — спросила Варвара. — Вы их не записывали?

— У меня тогда был старый телефон, — сказал Дронов. — Без диктофона. Но… — он снова потянулся к тетради, открыл её дрожащими пальцами. — Я записывал. Всё. Даты, время, слова, которые мне говорили. Даже интонации. Не знаю зачем. Просто… чтобы не забыть, что это было на самом деле.

Он протянул тетрадь Варваре. Та взяла её осторожно, как хрупкую вещь, и начала листать. Страницы были исписаны мелким, неровным почерком, с пометками на полях, с датами, обведёнными кружками. И в каждой записи — одна и та же фраза от звонившего: «Оставь записку. Пусть помнят».

— Это может быть доказательством, — тихо сказала Варвара, не поднимая глаз от страниц. — Если мы установим, что звонки действительно были, и найдём, откуда их делали…

— Но мне никто не поверит, — снова вздохнул Дронов. — Меня уже проверяли. Психиатр сказал: «Шизотипическое расстройство. Склонность к бредовым интерпретациям». И все поверили. Потому что проще поверить в диагноз, чем в то, что кто-то использует сумасшедшего, чтобы оставлять улики и одновременно прятать их под ярлыком безумия.

В дверь позвонили — коротко, настойчиво. Варвара вздрогнула, Турчин нахмурился.

— Я никого не жду, — сказал он, вставая. — Останьтесь здесь. Никуда не уходите.

Он вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. Через минуту вернулся — и лицо у него было таким, что Варвара сразу поняла: новости нехорошие.

— Это из прокуратуры, — тихо сказал он. — Прислали двух оперативников. Спрашивают, где ты. Сказали: «Срочно. Есть вопросы по твоему запросу на доступ к стройплощадке».

Варвара встала. Сердце забилось быстрее, но она заставила себя дышать ровно.

— Значит, наверху уже знают, что я копаю, — сказала она спокойно. — И решили притормозить.

— Что делать с ним? — Турчин кивнул на Дронова.

Варвара посмотрела на Льва. Тот сидел, сжавшись, будто готов был исчезнуть, если его попросят.

— Он пойдёт со мной, — решила она. — Пусть лучше всё скажут при нём. Пусть видят, что он готов говорить. И пусть попробуют списать это на бред при свидетелях.

В прокуратуре было шумно — не как обычно, а с той особой напряжённостью, которая появляется, когда что-то назревает. Дежурный проводил их взглядом, будто знал, что сейчас произойдёт что-то важное, но не имел права вмешиваться. В коридоре у кабинета Холстова стояли двое в штатском — те самые оперативники, о которых говорил Турчин.

Холстов сам вышел к ним — в строгом костюме, с папкой в руках, и лицо у него было таким, каким бывает у человека, который готовится к тяжёлому разговору и заранее не хочет в нём проигрывать.

— Морозова, — сухо сказал он. — Проходите. И вы, — он коротко кивнул Турчину, — тоже. А это кто?

— Лев Дронов, — спокойно ответила Варвара. — Тот самый, который оставлял записки. Он пришёл добровольно, чтобы дать показания.

Холстов на секунду замер, потом медленно кивнул, будто принимая вызов.

— Хорошо. Заходите.

Они вошли в кабинет. Холстов сел за стол, положил папку перед собой, но не открывал.

— Итак, — сказал он, глядя прямо на Варвару. — Вы запрашиваете доступ к территории бывшего завода. При этом параллельно начинаете опрашивать свидетелей по старым делам, поднимаете архивы, находите какие-то материалы… И теперь приводите человека, которого официально признали невменяемым. Объясните мне, Морозова, что вы делаете? Потому что с точки зрения регламента это выглядит как самодеятельность. А я, кажется, ясно дал понять: вы — консультант. Не следователь.

Варвара не отвела взгляд.

— Я делаю то, для чего меня сюда поставили, — ответила она. — Анализирую старые дела. И в ходе анализа обнаружила систему. Пять убийств, одинаковые записки, исчезнувшие экспертизы. И человека, который эти записки оставлял не по своей воле. Его использовали, чтобы создать видимость безумия и одновременно оставить улику, которую никто не воспримет всерьёз.

Холстов посмотрел на Дронова — внимательно, без пренебрежения, будто впервые увидел в нём не диагноз, а человека.

— Вы понимаете, что говорите? — спросил он у Льва.

— Понимаю, — твёрдо ответил Дронов. — Я не придумывал эти звонки. Они были. И я готов рассказать всё, что помню. Даже если мне снова скажут, что я болен.

Холстов помолчал, постукивая пальцами по папке. Потом вздохнул.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Пусть напишет показания. Под протокол. А вы, Морозова, пока не трогайте стройплощадку. Доступ я не подпишу, пока не разберусь, что там у вас за «система». Но… — он снова посмотрел на Дронова, — я не буду отправлять его обратно к психиатру, пока мы не проверим его слова.

Варвара кивнула. Это было не разрешение, но и не запрет. Это было окно, через которое можно было пролезть.

Через час Дронов закончил давать показания. Его слова записали дословно, без сокращений, без попыток «сгладить углы». Варвара стояла рядом, следя, чтобы каждая деталь — даты, интонации, формулировки звонившего — была зафиксирована. Турчин делал копии записей из тетради Дронова, аккуратно сканируя страницы.

Когда всё было готово, Холстов откинулся на стуле и посмотрел на Варвару так, будто пытался прочитать в её лице, насколько далеко она готова зайти.

— Вы понимаете, что если это правда, — тихо сказал он, — то мы имеем дело не с серией убийств, а с организованной попыткой скрыть преступление двенадцатилетней давности? И что те, кто это делал, до сих пор могут быть при власти?

— Понимаю, — так же тихо ответила Варвара. — Но если мы сейчас остановимся, потому что «это неудобно», значит, мы сами станем частью этой системы.

Холстов снова вздохнул, но в его взгляде мелькнуло уважение — не показное, а настоящее.

— Ладно, — сказал он. — Я подпишу запрос на стройплощадку. Но с условием: вы работаете строго в рамках закона. Никаких самовольных вскрытий, никаких тайных встреч. Всё — официально, под протокол. И держите меня в курсе. Каждый шаг.

— Договорились, — сказала Варвара.

Когда они вышли из кабинета, дождь уже закончился, и город будто выдохнул — мокрые крыши блестели, воздух был свежим, и даже серые стены казались светлее. Дронов шёл рядом, держа тетрадь уже не так крепко — будто часть тяжести ушла, когда слова наконец были сказаны вслух.

— Спасибо, — тихо сказал он Варваре. — За то, что поверили. Хоть кто-то.

— Не благодарите, — ответила она. — Главное — чтобы этого хватило. Чтобы правда наконец перестала быть чьей-то тайной и стала общим делом.

Турчин посмотрел на часы.

— Завтра утром — на стройплощадку, — сказал он. — Официально. С понятыми, с протоколом, со всем, что положено. И если там есть эта ниша в фундаменте — мы её вскроем.

Варвара кивнула. Завтра она наконец достанет то, что отец спрятал двенадцать лет назад. И тогда все эти нити — записки, экспертизы, звонки, фотографии — сплетутся в один узел. И кто-то очень скоро поймёт, что тишина закончилась.

Глава 7. Карта Заречья

Утро началось с тихого, но настойчивого стука в дверь кабинета — не того резкого, официального, каким обычно дают понять, что начальство рядом, а почти извиняющегося, будто тот, кто стучал, сам не был уверен, стоит ли тревожить. Варвара подняла голову от разложенных на столе листов: копии показаний Дронова, сканы фотографий отца, выписки из дел — всё лежало в строгом порядке, как детали механизма, который вот-вот должен был заработать.

— Войдите, — сказала она, и дверь приоткрылась. На пороге стоял Турчин, в руках — бумажный пакет с кофе и два пластиковых контейнера.

— Завтрак, — коротко пояснил он, ставя всё на край стола. — Ты вчера даже не ужинала, я видел. А сегодня нам понадобятся силы.

Варвара хотела было отмахнуться — мол, не до еды, — но запах горячего кофе оказался сильнее упрямства. Она взяла стакан, сделала глоток и почувствовала, как внутри что-то чуть-чуть оттаивает.

— Холстов подписал доступ на стройплощадку, — сказал Турчин, усаживаясь на стул напротив. — С условием: понятые, протокол, фотофиксация. И ещё — он приставил к нам эксперта из криминалистики. Зовут Ирина Семенова. Говорит, если будем вскрывать нишу, пусть это делает профессионал.

Варвара кивнула. Это было правильно. Если они найдут что-то в фундаменте, это должно быть оформлено так, чтобы ни один адвокат не смог оспорить доказательства.

— Ещё вот что, — Турчин достал из папки сложенный вчетверо лист. — Карта Заречья. Старая, из архива. Там отмечены все места, где находили тела. И ещё — места, где отец фиксировал «подозрительную активность»: пустые гаражи, заброшенные бытовки, точки, где видели одних и тех же людей.

Варвара развернула карту. Бумага была плотной, пожелтевшей по краям, с выцветшими чернилами. На ней — тонкие линии улиц, кружки с датами, стрелки, соединяющие точки. И в центре — «Красный факел», обведённый жирной красной линией. От него расходились стрелки ко всем пяти местам убийств.

— Смотри, — Турчин провёл пальцем по линиям. — Все жертвы жили или работали в радиусе полутора километров от завода. И все места, где их находили, — на маршрутах между домом и работой. То есть убийца не выбирал наугад. Он знал их маршруты.

— Или знал район, — добавила Варвара. — Кто-то, кто здесь всё контролировал. Кто мог следить, не привлекая внимания.

Она достала из стопки одну из фотографий отца — ту, где у склада ГСМ стояли несколько человек. На переднем плане — Веденеев, тот самый, что фигурировал в заметках. Чуть дальше — мужчина в тёмном пальто, лицо наполовину скрыто козырьком кепки. Она повернула фото к Турчину.

— Знаешь его? — спросила она.

Турчин прищурился, наклонился ближе.

— Не уверен… Но есть что-то знакомое. Дай посмотрю в базе. Может, всплывёт.

Он достал планшет, начал вбивать приметы. Варвара тем временем вернулась к карте. Её взгляд зацепился за одну деталь: на пересечении двух улиц, недалеко от бывшего пожарного депо, был нарисован маленький крестик с пометкой «03.04.2001». Дата совпадала с днём, когда отец впервые упомянул «следы ЛВЖ» в своих записях.

— Тут что-то было, — тихо сказала она, проводя пальцем по крестику. — Отец отметил это место. Но не написал, что именно.

В дверь снова постучали — на этот раз твёрже. Вошла женщина лет сорока, в строгом костюме, с папкой под мышкой и кейсом в руке. Лицо спокойное, собранное, взгляд — такой, будто она уже заранее знает, где и что может пойти не так.

— Ирина Семёнова, — представилась она, коротко кивнув. — Криминалистика. Мне сказали, мы едем на стройплощадку.

— Да, — поднялась Варвара. — Сейчас. Только заберём ещё кое‑что из архива.

Стройплощадка встретила их шумом: где-то вдалеке гудел экскаватор, по бетонным плитам стучали молотки, в воздухе висела мелкая пыль, оседавшая на одежде и волосах. Охранник у шлагбаума уже не казался удивлённым — видимо, распоряжение сверху дошло и до него. Он молча кивнул и открыл калитку.

Группа — Варвара, Турчин, Семёнова и двое понятых — двинулась по тропинке к остаткам фундамента. Ветер здесь был сильнее, чем в городе, он свистел между бетонных плит и шевелил высокую траву, будто торопил их.

Северо‑восточный угол. Варвара остановилась там, где кладка выглядела чуть светлее, а раствор — свежее.

— Вот здесь, — сказала она. — В нише что-то спрятано.

Семёнова опустилась на корточки, достала из кейса лупу, перчатки, маленький шпатель. Осмотрела шов, провела пальцем по стыку кирпичей, потом достала фотоаппарат и сделала несколько снимков.

— Здесь действительно была перекладка, — подтвердила она. — Причём недавно. Года три назад, не больше. Кто-то вскрывал нишу и закрывал обратно.

У Варвары внутри всё сжалось — не от страха, а от понимания: кто-то знал про тайник. И кто-то вернулся туда совсем недавно.

— Нужно аккуратно, — сказала Семёнова. — Если там что-то лежит, нельзя повредить упаковку или содержимое.

Она начала осторожно снимать верхний слой раствора. Кирпичи поддавались неохотно, цеплялись друг за друга, будто не хотели отдавать то, что хранили столько лет. Через несколько минут в стене образовалась небольшая выемка. Семёнова просунула туда руку и нащупала что-то твёрдое, обёрнутое в плотную ткань.

Осторожно, сантиметр за сантиметром, она вытащила предмет. Это была металлическая коробка, покрытая тонким слоем ржавчины, но плотно закрытая. На крышке — едва заметная царапина, похожая на инициалы: «П.М.».

— Павел Морозов, — тихо сказала Варвара, будто проверяя, звучит ли имя правильно.

Семёнова поставила коробку на чистую ткань и открыла. Внутри — пакет из плотной бумаги, перетянутый бечёвкой, и маленькая флешка в пластиковом футляре. Пакет был запечатан, на восковой печати — оттиск с неразборчивым узором.

— Всё в сохранности, — констатировала Семёнова. — Никаких следов вскрытия.

Варвара взяла пакет, повертела в руках. Печать была целой. Но она знала: прежде чем ломать её, нужно зафиксировать всё по правилам.

— Фотографируем, — сказала Семёнова. — Потом протокол. И только потом вскрытие.

Пока шли формальности, Варвара отошла в сторону, к краю фундамента, откуда открывался вид на весь район. Отсюда Заречье казалось не просто кварталами старых домов, а огромной картой, где каждая улица, каждый двор, каждый подъезд был частью одной схемы.

Её телефон тихо звякнул — пришло сообщение от Турчина: «Нашёл. Тот мужчина с фото — Борис Соснин. В 2001 году числился охранником на “Красном факеле”. Уволен через месяц после пожара. Сейчас — замдиректора ЧОП “Щит‑Регион”».

Варвара перечитала сообщение дважды. Охранник завода, уволенный сразу после пожара. И тот самый человек, которого отец отметил в заметках: «Соснин нервничал».

Она набрала Турчина.

— Нам нужно поговорить с ним, — сказала она, когда он ответил. — Официально. Прямо сегодня.

— Уже оформляю запрос, — ответил Турчин. — Холстов должен согласовать. Но я думаю, он не будет тянуть.

Через час они вернулись в прокуратуру. Коробка, пакет и флешка лежали в специальном контейнере, опечатанном и подписанном всеми участниками осмотра. В кабинете Холстова Варвара положила перед ним протокол и фотографии.

— Мы нашли тайник, — сказала она. — Внутри — запечатанный пакет и флешка. На печати — инициалы отца. Всё цело.

Холстов молча просмотрел снимки, потом поднял глаза.

— Вы понимаете, что это может быть началом конца? — спросил он тихо. — Не только для кого-то из подозреваемых. Для всей системы, которая столько лет это прикрывала.

— Понимаю, — ответила Варвара. — Но я не могу оставить это закрытым.

Холстов вздохнул, потом кивнул.

— Хорошо. Вскрывайте пакет. При мне. И флешку — сразу на проверку. Пусть эксперты смотрят, нет ли вирусов, шифрования, скрытых файлов.

Варвара достала перчатки, положила пакет на стол. Семёнова сняла печать, аккуратно развернула бумагу. Внутри — тонкая папка с документами и ещё одна записка, написанная от руки:

«Если ты это читаешь — значит, я не успел. Не верь тем, кто скажет, что это случайность. Завод подожгли, чтобы скрыть другое преступление. Веденеев знает. Соснин прикрывал. Зыбин закрывал. Ищи связь между ними и старыми контрактами завода. Там правда».

Под запиской — копии трёх договоров, датированных за месяц до пожара. И схема подземных коммуникаций завода, где одна из веток шла не к котельной, а к старому хранилищу.

— Подземное хранилище, — прошептала Варвара. — Отец писал, что там что-то хранили нелегально.

Холстов посмотрел на схему, потом на Варвару.

— Это уже не просто старые дела, — сказал он. — Это уголовное дело. И если там действительно что-то есть — мы должны туда попасть. Официально.

— Я знаю, как, — сказала Варвара. — У Соснина есть доступ ко всем объектам, связанным с заводом. Если мы вызовем его на допрос и покажем эти документы… он может выдать больше, чем думает.

Холстов помолчал, будто взвешивая каждое слово.

— Тогда действуем, — наконец сказал он. — Допрос Соснина — сегодня. И группа на подземные коммуникации — завтра. Официально, по ордеру.

Варвара кивнула. Она чувствовала, как пазл, который она собирала по кусочкам, наконец начал складываться. И теперь она знала: следующая ниточка приведёт их туда, где всё началось — в тёмные коридоры под заводом, где до сих пор могла прятаться правда.

Глава 8. Под землёй

Допрос Бориса Соснина назначили на пять вечера — не в маленьком кабинете для бесед, а в зале для следственных действий, где всё было рассчитано на то, чтобы человек чувствовал: здесь не обсуждают, здесь фиксируют. Варвара сидела не напротив, а чуть сбоку — так, чтобы видеть не только лицо Соснина, но и его руки, его плечи, малейшие движения, которые говорят больше слов. Рядом — Турчин, спокойный и собранный, как перед сложной шахматной партией. Напротив — сам Соснин: подтянутый, в строгом костюме, но с той особой усталостью в глазах, какая бывает у людей, привыкших держать лицо.

— Вы работали охранником на заводе «Красный факел» в 2001 году, — начал Холстов, глядя прямо на него. — Уволены через месяц после пожара. Объясните, почему.

Соснин чуть наклонил голову, будто примерялся к вопросу.

— Сокращение штата, — ровно ответил он. — После пожара завод фактически остановился. Охрана стала не нужна в прежних объёмах.

Холстов молча положил перед ним копию схемы подземных коммуникаций — ту самую, что нашли в тайнике.

— Это копия, — спокойно сказал он. — Оригинал у экспертов. На ней отмечена ветка, ведущая к старому хранилищу. Вы знали о ней?

Соснин посмотрел на схему. На секунду его пальцы дрогнули — едва заметно, но Варвара это увидела.

— Да, — коротко ответил он. — Это служебный ход. Использовался для доставки материалов. Потом его закрыли.

— Почему закрыли? — спросила Варвара, впервые вступая в разговор.

Соснин перевёл на неё взгляд — не враждебный, скорее оценивающий.

— Потому что он был небезопасен. Обрушения, сырость. Руководство решило не рисковать.

Варвара достала из папки ещё один лист — копии договоров, найденных в тайнике.

— Эти контракты, — сказала она. — Они на поставку химикатов. Не для производства, а для хранения. И подписаны за месяц до пожара. Вы не помните, кто курировал эти поставки?

Соснин помолчал. Потом медленно кивнул.

— Помню, — тихо сказал он. — Веденеев. Он тогда был заместителем директора по хозяйственной части. Всё, что касалось складов, было на нём.

— А вы? — продолжала Варвара. — Вы что-то замечали? Странное. Людей, которых не должно было быть. Машины, приезжавшие ночью.

Соснин снова посмотрел на схему, будто искал в ней подсказку.

— Я замечал, — наконец сказал он. — Но мне объяснили, что это не моё дело. Что есть люди, которые решают такие вопросы. И лучше не задавать лишних.

— Кто эти люди? — спросил Холстов.

Соснин сжал губы, будто пытался удержать слово, которое уже готово было сорваться.

— Зыбин, — выдохнул он. — Он приезжал на завод. Не как прокурор, а как… куратор. И после его визитов всегда что-то менялось.

В комнате стало тише, будто даже воздух замер, чтобы не пропустить ни звука.

— Мы собираемся осмотреть подземные коммуникации, — сказал Холстов. — Официально. С группой, с фиксацией. Вы поедете с нами. Как человек, который знает эти коридоры.

Соснин поднял глаза — в них мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Хорошо, — кивнул он. — Я покажу вход. Но предупреждаю: там давно никто не был. И там… там может быть опасно.

Вход в подземные коммуникации нашли за старым складом — ржавая металлическая дверь, почти слившаяся с бетонной стеной. Её давно не открывали: петли покрылись толстым слоем ржавчины, а замок был залит чем-то похожим на смолу. Группа — Варвара, Турчин, Семёнова, двое оперативников и Соснин — стояла вокруг, будто каждый ждал, что кто-то другой сделает первый шаг.

Оперативники срезали замок болторезом. Дверь со скрипом поддалась, открыв тёмный проём, из которого пахнуло сыростью, холодным камнем и чем-то ещё — затхлым, забытым, будто время здесь остановилось двенадцать лет назад.

Семёнова включила мощный фонарь. Луч света скользнул по стенам, выхватывая влажные кирпичи, свисающие корни, остатки старой проводки.

— Держитесь ближе к стене, — предупредила она. — Потолок местами проседает.

Они двинулись вперёд — медленно, осторожно, каждый шаг отдавался глухим эхом. Соснин шёл впереди, показывая дорогу. Он не смотрел по сторонам, будто боялся увидеть что-то знакомое.

— Здесь поворот, — тихо сказал он, указывая на узкий проход. — Дальше — коридор к хранилищу.

Коридор становился уже, потолок ниже. Варвара чувствовала, как воздух становится тяжелее, гуще, будто сам тоннель сопротивлялся их вторжению.

И вдруг луч фонаря выхватил что-то на полу — металлический предмет, наполовину скрытый под слоем пыли и песка. Семёнова присела, аккуратно смахнула пыль перчаткой.

Это была пряжка от ремня — старая, с клеймом завода. Рядом — обрывок ткани, тёмный, будто пропитанный чем-то.

— Зафиксировать, — коротко сказала Семёнова. — Фото, координаты, упаковка.

Пока оперативники работали, Варвара смотрела не на находку, а на стены. На кирпичах, в нескольких местах, были выцарапаны короткие надписи — почти стёртые, но ещё читаемые: «Не верь», «Они знают», «Я всё помню».

Она замерла. Эти слова были не просто надписями — это были следы. Следы того, кто пытался оставить сообщение даже здесь, в темноте, где никто не должен был его найти.

— Сюда, — позвал Соснин, стоя у тяжёлой металлической двери. — Это и есть хранилище.

Дверь была закрыта на массивный замок — но не новый, а старый, с тем же клеймом, что и на пряжке. Соснин достал из кармана ключ — простой, железный, потемневший от времени.

— У меня остался, — тихо сказал он. — На всякий случай.

Он вставил ключ, повернул. Замок щёлкнул — звук был неожиданно громким в этой тишине. Дверь приоткрылась, впуская внутрь запах сырости и металла.

Луч фонаря скользнул по помещению. В центре — несколько металлических ящиков, покрытых ржавчиной. На полу — следы ботинок, свежие, будто кто-то был здесь совсем недавно.

Семёнова первой вошла внутрь, держа фонарь так, чтобы осветить каждый угол.

— Не трогайте ничего, — предупредила она. — Сначала фиксация.

Но Варвара уже увидела то, что не могло быть случайностью: на одном из ящиков — свежая царапина, будто кто-то пытался его вскрыть. Рядом — отпечаток пальца, едва заметный на ржавой поверхности.

Через двадцать минут помещение было сфотографировано, все следы зафиксированы, ящики опечатаны. Один из них решили вскрыть на месте — под протокол, с участием эксперта.

Когда крышку подняли, внутри оказались папки — старые, пожелтевшие, с выцветшими надписями. На первой — «Отчёты. Квартал 1. 2001». На второй — «Списки персонала». И на третьей — тонкая папка с пометкой «Конфиденциально».

Варвара взяла её осторожно, будто боялась, что она рассыплется от прикосновения. Внутри — список фамилий, напротив каждой — короткие пометки: «доступ», «молчание», «контроль». И внизу — подпись: «Зыбин В.П.».

Она подняла глаза на Холстова, который стоял рядом, наблюдая за каждым движением.

— Это не просто документы, — тихо сказала она. — Это схема. Схема того, как всё работало. Кто знал, кто молчал, кто контролировал.

Холстов кивнул, не пытаясь скрыть серьёзность момента.

— Теперь у нас есть не только улики, — сказал он. — У нас есть система. И мы знаем, кто её создал.

Когда они выбрались наружу, небо уже темнело, и первые звёзды проступали сквозь серую дымку над городом. Воздух здесь, наверху, казался чище, легче, будто сам город хотел смыть с себя пыль подземелья.

Соснин стоял у машины, опустив голову. Он больше не выглядел уверенным — теперь он казался просто уставшим человеком, который слишком долго нёс чужую тайну.

— Спасибо, — тихо сказала ему Варвара. — За то, что показали. И за то, что сказали правду.

Соснин кивнул, не поднимая глаз.

— Я должен был сделать это раньше, — прошептал он. — Когда всё только начиналось.

Турчин подошёл к Варваре, держа в руках планшет с первыми сканами документов.

— Эксперты уже работают, — сказал он. — И знаешь, что самое важное? В этих списках — не только фамилии. Там есть связи. И они ведут выше. Нам придётся идти до конца.

Варвара посмотрела на тёмные руины завода, на остатки стен, на небо, которое становилось всё темнее. Она знала: то, что они нашли сегодня, — это не конец. Это только начало. И правда, которую столько лет прятали под землёй, наконец начала подниматься наверх.

Глава 9. Цена молчания

Ночь выдалась беспокойной. Варвара почти не спала — то листала распечатки документов из хранилища, то сверяла фамилии из списка Зыбина с картотекой, то возвращалась к записям отца, будто надеялась найти между строк подсказку, которой ей не хватало. В три часа она заварила крепкий чай и села у окна, глядя на тёмные силуэты домов Заречья. Ей казалось, что район не спит — он просто затаился, прислушиваясь к тому, как медленно, но неотвратимо рушится старая тишина.

Утром её вызвали к Холстову — не по внутренней связи, а лично: в кабинет заглянул помощник и коротко кивнул: «Просят зайти. Срочно».

В кабинете было непривычно людно: Холстов, Турчин, Семёнова и ещё двое — незнакомые, в строгих костюмах, с тем особым выражением лиц, какое бывает у людей, привыкших принимать решения, не оглядываясь на последствия.

— Это представители управления, — тихо пояснил Турчин, когда Варвара вошла. — Дело вышло за рамки района.

Холстов кивнул, не предлагая садиться.

— Мы изучили документы из хранилища, — сказал один из гостей, голос у него был ровный, почти безразличный. — Список, подписанный Зыбиным, — это не просто перечень сотрудников. Это схема распределения ответственности. И самое важное — там есть фамилии, которые сейчас занимают должности в смежных ведомствах. Если мы начнём проверку по этим людям, последствия будут… масштабными.

— Значит, надо начинать, — спокойно сказала Варвара. — Иначе эти фамилии так и останутся просто буквами на бумаге.

Гость чуть приподнял бровь, будто оценивал её тон.

— Вы понимаете, что это может ударить не только по подозреваемым? — спросил он. — По репутации ведомства, по доверию к системе…

— Понимаю, — ответила Варвара. — Но я также понимаю, что если мы сейчас остановимся, цена будет выше. Не для системы. Для тех, кто погиб. Для их семей. Для человека, который двенадцать лет оставлял записки, потому что верил: кто-то когда-нибудь их прочитает.

В комнате повисла пауза. Потом Холстов кашлянул и подвинул к ней тонкую папку.

— Есть ещё одна вещь, — сказал он. — Мы проверили звонки, о которых говорил Дронов. Те, что он записывал в тетрадь. Удалось установить, что большинство из них поступали с таксофонов в Заречье. Но один — с ведомственного номера. Он был выведен из эксплуатации пять лет назад, но в архиве сохранился. И принадлежал… заместителю прокурора того времени. Не Зыбину. Но человеку из его команды.

Варвара почувствовала, как внутри всё сжалось — не от страха, а от того, что пазл наконец сложился до конца.

— То есть Дронова не просто использовали, — сказала она. — Его действия координировали изнутри. Через официальные каналы.

— Именно, — кивнул Холстов. — И это значит, что система была не просто коррумпированной. Она была самоподдерживающейся. Кто-то убирал улики, кто-то прикрывал, кто-то создавал видимость безумия, чтобы никто не поверил в правду.

После совещания Варвара и Турчин вышли в коридор. Воздух здесь казался чище, чем в кабинете, будто стены ещё хранили напряжение разговора.

— Что теперь? — спросил Турчин.

— Теперь мы идём к Дронову, — сказала Варвара. — Ему нужно знать, что его слова подтвердились. И ещё — я хочу попросить его вспомнить всё, что он может, про голос. Интонации, паузы, любые мелочи. Если удастся составить речевой портрет, это будет ещё одно доказательство.

Дронов жил в маленькой квартире на пятом этаже старого дома — без лифта, с обшарпанными стенами, но с чистыми окнами и аккуратно расставленными книгами на полке. Он открыл дверь сразу, будто ждал их.

— Проходите, — тихо сказал он, отступая в сторону. — Я думал, вы придёте.

Они сели на кухне. Варвара достала блокнот.

— Лев, — начала она, — мы проверили ваши записи. Звонки действительно были. И один из них — с ведомственного номера. Это значит, что вас не обманывали. Вас использовали. И мы докажем это.

Дронов сжал пальцы в кулаки, потом медленно разжал.

— Я боялся, что снова буду выглядеть сумасшедшим, — прошептал он. — Даже когда говорил правду.

— Больше не будете, — твёрдо сказала Варвара. — Теперь у нас есть доказательства. Но мне нужно ещё кое‑что. Вспомните голос. Всё, что можете: акцент, паузы, слова, которые он повторял чаще других. Даже если кажется, что это мелочь.

Дронов закрыл глаза, будто возвращаясь в те моменты, когда телефон звонил, а мир вокруг становился тише.

— Он говорил медленно, — начал он. — Не торопился. Будто каждое слово было взвешено. И всегда заканчивал одной фразой: «Пусть помнят». Не «запомни», не «ты должен», а именно «пусть помнят». Как будто это было важно не для меня, а для кого-то другого. И ещё… у него был лёгкий хрип. Не от болезни, а будто он много курил. Или просто голос такой.

Варвара записывала каждое слово. Турчин включил диктофон — тихо, чтобы не отвлекать.

— Спасибо, — сказала она, когда Дронов закончил. — Это очень важно.

Он посмотрел на неё — в его взгляде было не столько облегчение, сколько надежда.

— А что будет дальше? — спросил он.

— Дальше мы пойдём до конца, — ответила она. — И те, кто столько лет заставлял молчать, больше не смогут прятаться за чужими диагнозами и старыми приказами.

К полудню пришёл результат экспертизы по флешке, найденной в тайнике. Семёнова сама принесла распечатки в кабинет Варвары — не по почте, не через помощника, а лично.

— Там не только документы, — сказала она, кладя листы на стол. — Там аудиозаписи. Короткие, по несколько минут. Разговоры. И на одной из них — голос Зыбина. Он обсуждает с кем-то «необходимость закрыть дело» и упоминает «свидетеля, который слишком много знает».

Варвара взяла распечатку, пробежала глазами по расшифровке. Строчки сливались, но смысл был предельно ясен: это был не просто разговор. Это был приказ.

Она подняла глаза на Семёнову.

— Нужно оформить как вещественное доказательство, — сказала та. — И передать в управление. Они сами решат, как действовать дальше. Но теперь у вас есть не просто подозрения. У вас есть голос человека, который принимал решения.

Варвара кивнула. Она знала: эта запись изменит всё.

Вечером она снова стояла у окна своего кабинета, глядя на город, который постепенно зажигался огнями. Телефон тихо звякнул — сообщение от Турчина: «Соснин дал дополнительные показания. Назвал ещё двух человек, которые могли быть в курсе. Завтра будет очное опознание с Дроновым — посмотрим, узнает ли он голос на записи».

Она ответила коротко: «Хорошо. Я буду».

И только когда экран погас, Варвара позволила себе на секунду закрыть глаза. Она устала — не от работы, а от тяжести того, что приходилось поднимать. Но она знала: остановиться сейчас — значит предать всех, кто пытался говорить, но кому не давали слова. Отца, жертв, Дронова, всех, кто верил, что правда когда-нибудь выйдет наружу.

Завтра они сделают ещё один шаг. И пусть цена молчания была высокой — теперь пришло время платить тем, кто так долго прятался в тени.

Глава 10. Голос из прошлого

Комната для опознания была маленькой и строгой: стол, три стула, звукоизолирующие панели на стенах, чтобы ни один посторонний звук не исказил запись. Лев Дронов сидел, вцепившись пальцами в край стола, будто это был единственный якорь в мире, который снова начал шататься. Варвара стояла чуть позади, не желая давить присутствием, но готовая в любой момент подать нужную бумагу или подсказать слово. Турчин расположился у аппаратуры — он отвечал за воспроизведение, за чёткость, за то, чтобы каждый вздох, каждая пауза прозвучали именно так, как были записаны.

Семёнова кивнула — сигнал, что всё готово.

— Лев, — тихо сказала Варвара, — сейчас вы услышите несколько фрагментов. Ваша задача — не анализировать, не вспоминать, не сомневаться. Просто скажите: этот голос или не этот. Если уверены — говорите сразу. Если не уверены — так и скажите. Нам важна любая степень уверенности, даже «кажется, похоже».

Дронов медленно кивнул, не поднимая глаз.

Турчин запустил первый фрагмент — короткий разговор двух мужчин о погоде и сроках поставки. Голос был спокойный, безликий.

— Не он, — сразу сказал Дронов. — Тот говорил иначе.

Второй фрагмент — резкий, нервный, с частыми перебиваниями.

— Тоже нет.

Третий — и в комнате будто стало тише. Голос был низким, с тем самым лёгким хрипом, о котором Дронов говорил накануне. И фраза, которую он столько раз слышал: «Пусть помнят».

Лев резко втянул воздух, пальцы побелели на столешнице.

— Это он, — прошептал он. — Точно он. Я бы этот голос даже во сне узнал.

Варвара посмотрела на Турчина — тот уже делал пометку: «опознано, совпадение по ключевым интонациям и фразеологии».

— Вы уверены? — уточнила она, хотя видела по его лицу, что сомневаться тут не в чем.

— Уверен, — твёрже повторил Дронов. — Это тот, кто мне звонил. Тот, кто заставлял меня оставлять записки.

В кабинете Холстова запись слушали уже вчетвером: сам Холстов, Варвара, Турчин и представитель управления, тот самый, что приходил вчера. Когда фраза «Пусть помнят» прозвучала в третий раз, гость едва заметно поморщился — будто услышал что-то личное, неприятное.

— Мы сверили, — сказал Холстов, отодвигая наушники. — Голос принадлежит Виктору Зыбину. Запись сделана в его кабинете, дата — через два дня после обнаружения тела третьей жертвы.

Представитель управления постучал пальцами по столу — коротко, нервно.

— У нас проблема, — наконец произнёс он. — Зыбин умер три года назад. Официально — от инсульта. То есть предъявить обвинение мы ему не можем. Но у нас есть голос, есть схема, есть список. И у нас есть люди, которые всё это исполняли. А значит, мы должны идти дальше — к тем, кто остался.

— Соснин уже дал показания, — вставил Турчин. — Он назвал ещё двоих: начальника смены того времени и одного из охранников, который потом ушёл в частную охрану. Мы можем их проверить.

Холстов посмотрел на Варвару — в его взгляде было не столько одобрение, сколько признание: она вытащила на свет то, что годами лежало под слоями молчания.

— Хорошо, — сказал он. — Оформляем опознание. Дронов подпишет протокол. И запускаем проверку по названным фамилиям. Но будьте готовы: как только мы начнём стучаться в эти двери, система начнёт сопротивляться.

После совещания Варвара вышла во двор прокуратуры — ей нужно было просто постоять, подышать, дать голове немного пространства между всеми этими именами, датами и голосами. Дождь закончился, но асфальт ещё хранил влагу, отражая серые облака. К ней подошёл Турчин, протянул бумажный стаканчик с кофе — уже остывшим, но всё равно нужным.

— Ты думаешь, они будут сопротивляться? — спросила она, глядя не на него, а куда-то в сторону, на старые деревья у ограды.

— Будут, — спокойно ответил он. — Потому что для них это не просто дело. Это репутация. Это карьера. Это деньги. И они знают: если мы дойдём до конца, всё это рухнет.

Она кивнула. Слова не делали легче, но делали понятнее.

Телефон в кармане завибрировал — незнакомый номер. Варвара на секунду замерла, потом всё-таки ответила.

— Морозова? — голос был незнакомым, сухим, будто человек старался звучать официально даже в личном разговоре. — Меня зовут Кирилл Веденеев. Сын Геннадия Веденеева. Я видел, что вы запрашивали материалы по делу о пожаре. И… я хочу с вами поговорить. Не по телефону. Сегодня. В кафе «Маяк», в шесть. Если сможете.

Варвара сжала телефон крепче. Веденеев — тот самый, который мелькал на фото у склада ГСМ. Тот, чьи подписи стояли на контрактах.

— Я буду, — сказала она. — В шесть.

Когда она закончила разговор, Турчин уже понял по её лицу, что случилось что-то важное.

— Кто это был? — спросил он.

— Сын Веденеева, — тихо ответила она. — Хочет поговорить.

Турчин нахмурился.

— Один на один — плохая идея. Пусть даже он сын. Слишком много связей, слишком много тайн.

— Знаю, — сказала Варвара. — Но я должна его выслушать. Если он пришёл сам — значит, что-то внутри этой системы треснуло.

— Тогда я буду там, — решил Турчин. — Не рядом за столиком, но в зале. Чтобы видеть.

Кафе «Маяк» находилось на первом этаже старого дома, в полуподвале, с тусклым светом и запахом свежего хлеба. В шесть вечера там было немноголюдно: пара студентов с ноутбуками, пожилая женщина с газетой и у окна — молодой мужчина в тёмном пальто, который поднял глаза, когда Варвара вошла.

— Морозова? — спросил он, вставая. — Я Кирилл. Спасибо, что пришли.

Они сели. Он не стал тянуть.

— Мой отец умер полгода назад, — сказал Кирилл, глядя на чашку, которую перед ним поставили. — Перед смертью он почти ничего не говорил. Только повторял одну фразу: «Я не хотел, чтобы так вышло». И оставил мне конверт. Внутри — копии каких-то документов и записка: «Если придёт время — отдай Морозовой. Она поймёт».

Он достал из сумки тонкую папку и положил на стол.

— Там не всё, — добавил он. — Только то, что он смог спрятать. Но там есть подписи. И даты. И ещё — письмо, которое он писал, но так и не отправил. Оно адресовано вашему отцу.

Варвара осторожно открыла папку. Внутри — копия служебной записки с пометкой «лично», список отгрузок и письмо на трёх листах, написанное неровным, торопливым почерком.

«Павел, если ты это читаешь, значит, я всё-таки решился. Прости, что молчал столько лет. Я знал про хранилище. Знал, кто отдал приказ. И я молчал, потому что боялся за семью. Но теперь я понимаю: молчание — это тоже преступление. Держи эти документы. Они доказывают, что пожар был подстроен, чтобы скрыть хищения и убрать свидетелей. И знай: Зыбин не один. Есть ещё люди. Те, кто сейчас при власти. Не дай им уйти».

Варвара подняла глаза — в них стояли слёзы, но она не дала им пролиться.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Это очень важно.

Кирилл сжал губы, будто сдерживал собственные эмоции.

— Я не хочу, чтобы имя отца осталось в истории как имя соучастника, — прошептал он. — Пусть лучше правда будет тяжёлой, чем ложь — удобной.

На выходе из кафе Турчин ждал её у двери — не навязчиво, просто стоял, будто знал, что ей понадобится опора, даже если она не попросит.

— Ну что? — спросил он.

— Он принёс документы, — сказала Варвара, протягивая папку. — И письмо. От Веденеева к моему отцу.

Турчин быстро пролистал, кивнул.

— Это меняет всё, — сказал он. — Теперь у нас не просто улики. У нас есть признание. Пусть и посмертное.

Они шли по улице, и город вокруг казался другим — не таким серым, не таким безразличным. Как будто он наконец начал дышать вместе с ними.

В прокуратуре Холстов принял документы без лишних слов — просто кивнул, положил папку в сейф и сказал:

— Завтра утром собираем группу. Будем закрывать эту цепочку. По всем звеньям.

Варвара кивнула. Завтра они пойдут туда, где всё началось, и закончат то, что её отец пытался закончить двенадцать лет назад.

Глава 11. Решение

Ночь перед тем днём, когда всё должно было измениться, выдалась на удивление тихой. Не было ни дождя, ни ветра — только ровная, плотная темнота, которая словно прижала город к земле, не давая ему шевелиться. В окнах домов Заречья мерцали редкие огни, и Варваре, наблюдавшей за ними из окна своей квартиры, казалось, что за каждым из этих огней — своя история, своя тайна, своё молчание. Кто-то не досчитался близких. Кто-то знал и боялся. Кто-то прожил двенадцать лет с тяжестью на сердце, не смея признаться даже себе.

Она стояла у окна уже, наверное, полчаса, держа в руке остывший чай и не делая ни глотка. Мысли не складывались в ровную линию — они прыгали: то к отцу, к его запискам, к его молчанию, то к Дронову, к его тетради, к его дрожащим рукам, то к Соснину, который наконец решился говорить, то к Зыбину — человеку, который столько лет считал себя вправе распоряжаться чужими судьбами.

На столе лежала папка — та самая, что принёс Кирилл Веденеев. Варвара перечитала письмо его отца уже четыре раза, и каждое прочтение открывало новый слой. «Не дай им уйти» — эти слова звучали в голове, как набат, как будто Геннадий Веденеев и после смерти продолжал стучать в дверь, которую при жизни так и не решился открыть.

Она отставила чашку, закрыла папку и убрала в сумку. Завтра всё это окажется на столе у Холстова, а оттуда — в управление. Но прежде чем это произойдёт, ей нужно было сделать ещё одно. То, чего не было ни в планах, ни в протоколах, ни в приказах. Ей нужно было поговорить с дочерью.

Алиса позвонила сама — в одиннадцатом часу, когда Варвара уже думала, что та не выйдет на связь. Голос у дочери был сонным, но не раздражённым — скорее настороженным, будто она чувствовала: мать звонит не просто так.

— Мам, ты опять не спишь, — сказала Алиса без вопроса, просто констатируя.

— Не сплю, — признала Варвара. — Алиса, мне нужно с тобой поговорить. Не по телефону. Ты завтра свободна?

Алиса, видимо, пыталась понять, насколько серьёзно.

— Свободна до обеда. А что случилось?

— Ничего плохого. Но важное. Это про деда. Про то, что он делал, когда работал. Я наконец нашла то, что он прятал.

Снова тишина — длинная, такая, что Варвара уже хотела сказать «не надо, если не хочешь», но Алиса опередила:

— Приезжай к десяти. Я буду дома.

Утро было светлым — после ночной темноты и вчерашнего дождя город выглядел вымытым, чистым, будто кто-то провёл мокрой тряпкой по всем улицам и крышам. Варвара приехала к дому дочери заранее, но не стала подниматься сразу. Постояла у подъезда, вдохнула холодный воздух, посмотрела на небо — высокое, прозрачное, с редкими облаками, похожими на мазки белой краски по голубому холсту.

Алиса открыла дверь в домашнем — растянутый свитер, тёмные волосы собраны в небрежный пучок. Она выглядела моложе своих лет, и Варвара каждый раз удивлялась этому: будто дочь не взрослеет, а остаётся в том времени, когда всё было проще.

На кухне пахло кофе и тостами. Алиса молча налила две чашки и села напротив, сложив руки на столе, — жест, который она переняла у матери и который означал: я готова слушать.

Варвара не стала ходить вокруг да около. Она начала с того, что всегда было: с отца.

— Дед работал по делу о пожаре на заводе «Красный факел», — сказала она, глядя Алисе в глаза. — Он знал, что это был поджог. Знал, кто за этим стоит. Но ему приказали закрыть дело. И он подчинился — не потому что не хотел правды, а потому что боялся за нас. За тебя, за меня. Он спрятал все доказательства. В фундаменте завода, у напарника на даче. И оставил мне письмо, где написал: «Спроси про угол фундамента».

Алиса слушала, не перебивая. Только пальцы чуть сжались — едва заметно, но Варвара увидела.

— Я нашла эти доказательства, — продолжила она. — Фотографии, документы, аудиокассету. И ещё — под землёй, в хранилище под заводом, мы нашли списки. С подписью человека, который отдавал приказы. Записи, где расписано, кто знал, кто молчал, кто контролировал.

— Кто? — тихо спросила Алиса.

— Виктор Зыбин. Бывший прокурор района. Он умер три года назад, но его люди — живы. И завтра мы начинаем их проверку. Официально, по всем правилам.

Алиса помолчала, потом спросила — не резко, а с той особой осторожностью, с какой спрашивают о том, чего боятся:

— Мам, а тебе не угрожают?

Варвара хотела сказать «нет» — просто, коротко, чтобы не волновать. Но вместо этого сказала правду:

— Было. Один звонок. Анонимный. Но я зафиксировала, и Турчин рядом. Всё под контролем.

Алиса встала, подошла к окну, постояла спиной к матери. Варвара видела, как напряглись её плечи, как она сцепила руки за спиной — жест, который она делала с детства, когда пыталась не заплакать.

— Я помню деда, — наконец сказала Алиса, не оборачиваясь. — Он приходил к нам, садился на кухне, пил чай. Никогда не говорил о работе. Но я помню его руки. Они всегда немного дрожали. Я думала — возраст. А теперь понимаю: он боялся.

— Он не боялся, — тихо сказала Варвара. — Он выбрал. Выбрал защитить нас, а потом — спрятать правду, чтобы однажды кто-то мог её найти. Он выбрал меня. И я не могу его подвести.

Алиса обернулась. Глаза были сухими, но выражение лица — таким, будто она прошла через целую жизнь за эти пять минут.

— Я хочу помочь, — сказала она. — Если смогу.

— Пока — просто будь рядом, — ответила Варвара. — И не рассказывай никому. Никому, Алиса. Пока всё не закончится.

Алиса кивнула, и Варвара увидела в её глазах то, что всегда видела в зеркале у себя: упрямство, которое не даёт остановиться, даже когда страшно.

К полудню Варвара была в прокуратуре. В кабинете 214 её ждала коробка — не из архива, а новая, прозрачная, с надписью «Дело №1742 (доп.)», которую она не заказывала. Внутри — копии всех материалов, собранных за эти дни, систематизированные и подшитые в едином порядке. На обложке — штамп: «Координирующему прокурору Холстову И.Д.».

Турчин уже сидел в её кабинете, с планшетом и телефоном.

— Холстов собирает совещание на два часа, — сказал он. — Будут представитель управления и два следователя из отдела по особо важным. Я отправил им все материалы заранее. И ещё: я проверил фамилии из списка Зыбина. Двое из них до сих пор работают. Один — в министерстве. Другой — в городской администрации.

— Как реагировали, когда получили материалы? — спросила Варвара.

— Пока никак. Но я думаю, к вечеру начнутся звонки.

Варвара кивнула. Она знала: как только материалы уйдут выше, у заинтересованных людей останется мало времени. И они могут попытаться что-то сделать — уничтожить улики, надавить на свидетелей, запугать. Нужно было действовать быстро, пока они не успели среагировать.

— Нам нужно успеть допросить всех ключевых свидетелей до конца дня, — сказала она. — Соснин уже дал показания. Бирюков — пока нет. И ещё — Дронов. Его показания должны быть формализованы как можно скорее, пока кто-нибудь не попытался оспорить его дееспособность.

Турчин встал.

— Я оформляю вызовы. Бирюкову — повестку. Дронову — приглашение. Бирюков, кстати, не в городе. Но я нашёл его адрес — живёт в пригороде. Если поедем сейчас, успеем вернуться к двум.

— Едем, — решила Варвара.

Дорога в пригород заняла сорок минут. Дома здесь были новее, чем в Заречье, с ровными крышами и ухоженными дворами, но дорога шла через старый лес, и деревья смыкались над машиной так, что казалось — они проезжают через тоннель из листьев и веток.

Бирюков жил в небольшом доме, обшитом сайдингом, с верандой, где сохли яблоки на поддоне. Дверь открыла женщина — пожилая, с усталым лицом и руками, пахнущими тестом.

— Олег? — спросила она, будто не веря, что кого-то может интересовать её муж. — Он в гараже. Что случилось?

— Нам нужно поговорить с ним, — спокойно сказал Турчин, показывая удостоверение. — Это ненадолго.

Женщина молча кивнула и показала на задний двор, где стоял гараж из белого кирпича. Дверь была приоткрыта, изнутри доносился стук и негромкое бормотание — Бирюков чинил что-то старое, ржавое, привыкшего заполнять тишину работой.

— Олег Васильевич, — окликнул Турчин. — Прокуратура. Есть вопросы.

Бирюков поднял голову — и в его взгляде не было ни удивления, ни страха. Была усталость человека, который давно ждал этого момента.

— Я знал, — тихо сказал он, вытирая руки. — Знал, что рано или поздно придут. Проходите.

Они сели на веранде. Бирюков не стал делать чай — просто сел, сложил руки на коленях и посмотрел на Варвару так, будто ждал, что она начнёт.

— Олег Васильевич, — начала она. — Вы работали в охранной структуре, которая обеспечивала безопасность завода «Красный факел» в 2001 году. Вы были на территории в ночь пожара.

— Был, — кивнул Бирюков. — И видел.

— Что вы видели?

Бирюков вздохнул — медленно, будто выпускал воздух из баллона.

— Я видел двух человек у склада ГСМ. Они спорили. Один — Веденеев, заместитель директора. Второй — Соснин, охранник. Веденеев размахивал руками, Соснин стоял тихо, но не уходил. Потом Веденеев ушёл, а Соснин остался. Через минут двадцать начался пожар — сначала в одном месте, потом в другом. Не от короткого замыкания. От двух очагов. Я доложил наверх. Мне сказали: «Забудь». Я и забыл. На двенадцать лет.

— Почему вы не пошли к следователю? — спросила Варвара. — К моему отцу?

Бирюков посмотрел на неё — долго, внимательно.

— Потому что к тому времени, когда я собрался, вашего отца уже не было, — сказал он. — Он погиб при обстоятельствах, которые никто не объяснил. И я понял: если я заговорю, следующая «необъяснимость» будет моей.

Варвара молча кивнула. Внутри поднялось что-то горячее, колючее, но она не дала этому выйти. Сейчас нужно было не чувствовать, а фиксировать.

— Вы готовы дать официальные показания? — спросила она. — Под протокол, с фиксацией?

— Готов, — ответил Бирюков. — Я слишком долго молчал. И если правду можно сказать только так — через прокуратуру, через протокол, через людей, которые не побоятся — то я скажу.

В прокуратуру они вернулись к половине второго. Бирюков дал показания в зале для следственных действий, с видеофиксацией, под протокол. Турчин записывал, Варвара задавала вопросы. Каждое слово ложилось на бумагу, и каждое слово было ещё одной ниточкой в ткани, которую кто-то рвал двенадцать лет.

К двум часам в кабинете Холстова собрались все: сам Холстов, Варвара, Турчин, Семёнова, представитель управления — теперь уже не один, а двое, и следователь по особо важным делам — женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и взглядом, от которого хотелось выпрямиться.