Андрей Апухтин
Пропавший ключ

Переезд

Лада проснулась в новой комнате. За окном шумел незнакомый двор: старые клёны с жёлтыми листьями, песочница с облупленными бортиками, бельё на верёвках, натянутых между столбами. Солнце стояло низко, и тени от деревьев лежали на асфальте длинными полосами, как тёмные реки, текущие в никуда. Голуби ходили по крыше сарая, важные, неспешные, поклёвывая что-то невидимое. «Мы переехали, — вспомнила она, ещё не открывая глаза. — Это теперь наш дом. Наш новый дом. Наша новая жизнь».

Вчера они приехали поздно вечером, когда уже стемнело. Папа нёс коробки, мама мыла полы, а Лада просто сидела на полу в пустой комнате и слушала, как гудят трубы — старики-трубы, которые, казалось, разговаривают друг с другом на непонятном языке. Они распаковали только постельное бельё, чайник и кружки. Мама сказала: «Остальное завтра, Ладочка. Сейчас спать». Но «завтра» уже наступило, и Лада лежала, слушала незнакомые звуки: кто-то разговаривал на улице, смеялся, где-то стучала дверь, на верхнем этаже гремела вода, а потом — тишина, и в тишине — едва слышный скрип старого дома. Дома, как люди, скрипят по-разному. Этот скрипел тихо, как будто ворчал во сне.

В старой квартире было тише — там за окном был пустырь, а здесь — целый мир: двор, деревья, люди, кошки, собаки, пекарня. Лада не знала ещё ни одного соседа, ни одной кошки, ни одной собаки. Она знала только стены — новые, незнакомые, с другими трещинами и другими тенями. И Барсика.

Барсик спал на подушке, свернувшись рыжим клубком. Его уши слегка подёргивались — значит, он тоже слышал новые звуки, но не просыпался. Барсик умел спать сквозь всё — сквозь гром, сквозь пылесос, сквозь мамин фен. Но уши — уши работали всегда, как маленькие радары, ловящие мир. Лада протянула руку и коснулась его шерсти — тёплой, мягкой, привычной. Единственное, что было знакомым в этом незнакомом утре. Барсик приоткрыл один глаз, зелёный, с янтарной искрой, посмотрел на Ладу, как будто хотел что-то сказать, и снова закрыл. «Спи, — сказала Лада шёпотом. — Нам сегодня нужно всё разведать. Новый дом, новый двор, новые соседи. И кто знает, что мы найдём». Она ещё не знала, что первое, что она увидит за дверью квартиры, станет её первым делом. И что этот пасмурный осенний день окажется самым интересным утром в её жизни.

Лада встала, натянула любимый синий свитер с дыркой на локте — мама трижды говорила зашить, но Лада не давала, потому что через эту дырку, по её мнению, проходила удача, — и подошла к двери. Барсик потянулся, зевнул, показав розовый язык и мелкие белые зубы, и спрыгнул с кровати. Он шёл за Ладой неслышно, как всегда, — мягкие лапы на деревянном полу ни звука. Только когти тихо цокали, когда он переходил с доски на доску, как будто считал шаги.

Лестница была старая, с облупившимися перилами и кафельными ступенями, кое-где треснувшими. На стенах висели тусклые лампочки в проволочных клетках — по одной на этаж. Лада спускалась, и каждый этаж встречал её новым запахом: на третьем пахло жареной картошкой и луком — кто-то готовил завтрак. На втором — кофе и чем-то цветочным, сладким, как духи бабушки. А на первом — сыростью, землёй и старым камнем. Запах подвала. Лада знала этот запах — в старой квартире тоже был подвал, но туда пускал только дворник, и Лада никогда не была внутри.

На первом этаже, в торце коридора, Лада заметила тяжёлую дверь с вывеской «Подвал». Вывеска была железная, прикручена на два винта, буквы тусклые от времени, но читаемые. Дерево двери было тёмное, почти чёрное, с потёртостями и царапинами — следами ста лет. Рядом с дверью, на крючке, вбитом в стену, висел большой блестящий ключ. Латунный, с бородкой и длинным стержнем, он поблёскивал в тусклом свете лампочки, как единственное светлое пятно на всём тёмном этаже. «Интересно, что там?» — подумала Лада и потянулась к ключу, чтобы рассмотреть поближе. Ключ был тяжёлый, прохладный, с мелкими царапинами на бородке — следами времени. Барсик сел у её ног и задрал голову — смотрел то на ключ, то на дверь, то снова на ключ. Его хвост медленно качался из стороны в сторону, как маятник, который измеряет не время, а любопытство. Лада подумала: а что, если открыть дверь и заглянуть? Прямо сейчас, пока мама занята на кухне?

Лада только дотронулась до ключа — он был прохладный и тяжёлый, с лёгким запахом металла и пыли — как снизу, со второго этажа, раздался мамин голос: «Лада! Завтрак! Булочки остывают!» Мамин голос в новом доме звучал иначе — глуше, словно стены были толще, и эхо от лестницы разносило его по этажам, добавляя обертоны, которых не было в старой квартире. «Иду!» — крикнула Лада и бросилась вверх по ступенькам, на ходу спрятав руки в карманы. Ключ остался на крючке, слегка покачиваясь от сквозняка, который тянулся из подвала через щель под дверью. Латунь тихо звенела о стену — тоненький, едва слышный звон, который рассыпался по пустому этажу и таял.

Барсик не побежал за ней. Он задержался у двери подвала — и это было странно, потому что Барсик всегда бегал за Ладой, куда бы она ни шла. Но сейчас он сел, обвил хвостом лапы и остался. Он понюхал замочную скважину — длинно, вдумчиво, морщил нос и тихо фыркал. Потом обошёл дверь по кругу, как будто запоминая контур, и снова сел. Он смотрел на дверь, и в его зелёных глазах было что-то новое — не страх, не любопытство, а что-то среднее. Внимание. Так смотрят на загадку, которую ещё не умеешь решить, но уже знаешь, что она существует.

Что-то ему не понравилось — или наоборот, очень понравилось. Он не мог решить. Запах из-за двери был сложный: сырой земляной, с примесью старого дерева, и ещё что-то — едва уловимое, не знакомое, но как будто важное. Барсик фыркнул ещё раз и мотнул головой — стряхивал ощущение. Мамин голос снова: «Ла-да! Булочки!» — и Барсик, встрепенувшись, помчался вверх, тихо цокая когтями по кафелю. Лада не видела, как он задержался. Не знала, что кот её нового дома уже начал расследование без неё, в одиночку, как настоящий профессионал.

Завтрак был простой и вкусный: мама купила булочки с маком у дяди Глеба — он держал пекарню на первом этаже, и мама вчера, ещё до переезда, успела познакомиться. «Хороший мужик, — сказала тогда папа. — Печёт так, что соседи в очередь выстраиваются». Булочки были ещё тёплые, мак осыпался на стол, и каждый, кто откусывал, оставлял на губах чёрные крапинки, как веснушки. Мама налила чай — горячий, крепкий, в новых кружках, которые она достала из коробки первой, потому что без чая, по её словам, жизнь не жизнь.

За завтраком мама рассказывала план: «Сегодня разберём коробки. Ты, Ладочка, поможешь с кухней и своей комнатой. Папа соберёт шкаф в гостиной. Вечером — пойдём погуляем, посмотрим город». Лада кивала, ела и думала о ключе. Большой, блестящий, латунный — что в том подвале? Старые вещи? Сундуки? Может, там кто-то живёт — невидимый, ночной, кто прячется днём и выходит после полуночи? Или там спрятано сокровище, и ключ — единственный, кто знает, где оно? Лада представила, как открывает дверь, и из неё высыпаются золотые монеты. Потом представила, как открывает дверь, и оттуда вылетает сова. Потом — как открывает дверь, и там стоит старинный корабль. Фантазия разбегалась, как река в половодье.

После завтрака она схватила Барсика, который дремал на подоконнике, свернувшись в ровный круг, и помчалась обратно. «Барсик, пойдём посмотрим подвал! Ты со мной?» Барсик нехотя спрыгнул с подоконника и потащился следом — он любил спать после еды, это было свято, но Ладу не мог оставить. Она была его человеком, а человек — это ответственность, которую кот несёт двадцать четыре часа в сутки, даже когда хочется спать.

На первом этаже, у двери подвала, Лада остановилась. На крючке ничего не было. Ключ исчез. Лада обшарила пол, заглянула под коврик — маленький, пыльный, с вытоптанным узором — пусто. Поднялась на цыпочки, проверила крючок — может, ключ упал и закатился за трубу? Нет. Обошла дверь кругом — по бокам, снизу, сверху, за батареей, за стояком. Пусто. Абсолютно, безнадёжно, несомненно пусто. «Барсик, — сказала она тихо, и голос её дрогнул, — кто-то украл наш ключ. Пока мы ели булочки». Барсик сел рядом, навострил уши и посмотрел на пустой крючок так серьёзно, будто понял каждое слово. И не просто понял — согласился. Это была кража. Настоящая. Первая в его кошачьей практике.

Лада достала из кармана блокнот. Маленький, в синей обложке, с надписью «Блокнот сыщика» на лицевой стороне — она сама написала это фломастером, когда ей было семь, и с тех пор блокнот не расставался с ней ни на один день. Он был потёртый, с загнутыми углами, с пятном от шоколадки на третьей странице и с засушенным листом клёна между страницами двадцать второй и двадцать третьей. Внутри — исписанные и нарисованные страницы из старой квартиры: наблюдения за соседским голубем по имени Петрович (он прилетал каждый день в одно и то же время), схема двора с указанием «подозрительных мест» (три: кусты у забора, подвал, гаражи), список «подозрительных» котов на улице (пять штук, с описаниями). Это были не настоящие расследования — так, наблюдения. Но теперь, в новом доме, Лада чувствовала: здесь будет настоящее. Здесь что-то уже произошло.Теперь — новая чистая страница, и Лада раскрыла блокнот именно на ней. Она вывела аккуратным почерком, стараясь, чтобы буквы были ровными, как у мамы в тетрадях: «Дело 1. Пропавший ключ. Время: после завтрака, примерно десять утра. Место: дверь подвала, первый этаж, новый дом, город Старогорск. Квартира 5, второй этаж». Ниже нарисовала дверь — схематично, но похоже, с табличкой и крючком. На крючке нарисовала пустоту и обвела кружком. «Виновник: неизвестен. Улики: пока нет. Свидетели: пока нет. План: искать. Срочно. До того, как следы остынут». И ниже, мелким почерком, приписала: «Напарник: Барсик. Статус: на месте. Готов к работе».Барсик сел рядом, выпрямил спину и посмотрел на пустой крючок с таким выражением, будто давал показания. Лада усмехнулась: «Барсик, ты первый свидетель. Что ты видел? Ты ведь задержался у двери, когда мама позвала. Ты что-то видел? Что-то слышал? Запомнил?» Барсик моргнул и муркнул — тихо, невнятно, как человек, который знает больше, чем говорит. «Понятно, — кивнула Лада. — Ты не хочешь говорить. Или не можешь. Хорошо. Будем искать улики. Улики — они не молчат». Она закрыла блокнот, сжала карандаш, огляделась. Площадка была пустая, тусклая, тихая. Где-то наверху хлопнула дверь. Где-то внизу, за стеной, гудела печь пекарни. Лада сделала первый шаг — к двери подвала. Расследование началось.

Расследование начинается

«Итак, — сказала Лада, прохаживаясь по площадке, как настоящая следовательница, заложив руки за спину и хмуря брови. Она видела так делают в кино, и это помогало думать. — Что мы знаем на данный момент? Факт первый: ключ висел на крючке. Мы оба видели его — я тронула рукой, он был прохладный и тяжёлый, латунный, с бородкой. Факт второй: мы ушли на завтрак. Это заняло, скажем, двадцать минут — может, тридцать, если считать с мытьём посуды и мамиными разговорами. Факт третий: мы вернулись, и ключа нет». Она нарисовала в блокноте дверь, крючок и пустой кружок. «Значит, кто-то был здесь, пока мы ели. Кто-то, у кого хватило времени снять ключ с крючка и уйти незамеченным».

Барсик, сидевший на полу, навострил уши. Лада посмотрела на него. «Барсик, ты ведь задержался у двери, когда мама позвала. Не убежал сразу, а остался. Ты что-то видел? Что-то слышал? Или понюхал что-нибудь, что я не заметила?» Барсик зажмурился, потом открыл глаза и тихо муркнул — коротко, неопределённо. «Нет, — перевела Лада, — ты ничего не видел. Но что-то почуял, да? Ты нюхал замочную скважину. Я видела, хотя не придала значения. Ты что-то учуял». Она записала: «Барсик нюхал замок — возможно, учуял запах. Кто был у двери, оставил запах. Барсик может знать, кто это был. Но не может сказать. Нужно искать другие улики, которые скажут за него». И добавала: «Ищем! Барсик, ищи! Нос в дело!»

Барсик подошёл к двери, понюхал пол у порога — долго, тщательно, водя носом по кафелю, как пылесос по ковру. Потом стену вокруг крючка — снизу вверх, от пола до крючка. Его нос задвигался быстро-быстро — нюх, нюх, нюх — и он вдруг замер. Опустил нос к полу и пошёл кругами, как делают собаки, когда берут след, — хотя коты так почти не делают.

Лада смотрела на него, затаив дыхание, и думала: «Вот она, разница между котом и собакой. Собака берёт след и бежит. Кот берёт след и думает. А потом идёт. Тихо, медленно, как детектив, который знает, что спешка — враг результата». Барсик вёл расследование по-своему.

Барсик остановился у порога подвала и фыркнул — резко, громко, как будто нашёл что-то неприятное и не мог не сообщить. Его нос сморщился, уши прижались, и он отступил на шаг. Лада тут же присела рядом, на корточки, и посмотрела туда, куда указывал его нос.

На кафельной плитке, у самого порога, она увидела отпечатки. Грязные, ещё влажные, чёткие — кто-то наступил в грязь снаружи и принёс её на чистый кафель лестничной площадки. Лада наклонилась ниже, почти касаясь носом пола, и стала разглядывать.

Это были не отпечатки ботинок — никаких шнурков, подошв, каблуков, узоров протектора. И не кошачьи лапы — слишком большие, гораздо больше лапы Барсика, даже если бы Барсик был в три раза крупнее. Что-то круглое, с подушечками и следами когтей. Четыре подушечки — не пальцы, а именно подушечки — и следы когтей, тонкие, процарапавшие кафель. Лада обвела отпечаток пальцем в воздухе, не касаясь, запоминая форму и размер. Примерно сантиметров десять-двенадцать в ширину. Крупная лапа. Очень крупная.

Отпечатки шли цепочкой от двери подвала в сторону двора, но через несколько шагов становились светлее и терялись — грязь обсохла и осыпалась. Лада проследила взглядом весь путь: от порога — направо, к выходу из подъезда.

Кто бы ни был, он не входил в подвал, а наоборот — подходил к двери, взял ключ и ушёл. «Что это?» — прошептала Лада, и сердце у неё забилось быстрее. Не от страха — от волнения.

Первая настоящая улика. Не в книжке, не в кино, а в жизни. Она посмотрела на Барсика: кот сидел, уши вперёд, и смотрел туда, куда вели следы — в сторону выхода из подъезда. «Барсик, — сказала Лада тихо, — кто-то приходил. С большими лапами. И ушёл во двор. И мы найдём его». Барсик муркнул — тихо, но решительно. «Да», — сказал он хвостом.

Лада достала блокнот и быстро зарисовала отпечатки — форму подушечек, расположение когтей, размер, расстояние между отпечатками. Она прикинула на глаз: отпечаток был сантиметров десять в ширину, может, двенадцать — шире её ладони, если прижать пальцы. Расстояние между шагами — примерно тридцать сантиметров, не торопясь, спокойно. Кто-то шёл не бегом, а шагом. Уверенно, как хозяин, а не как вор. «Не человеческие, — сказала она вслух, загибая пальцы, как мама загибала, когда считала расходы. — И не кошачьи — слишком большие. Барсик, поставь лапу. Для масштаба».Барсик посмотрел на неё с подозрением — прищурился, отодвинулся. «Ну давай, — попросила Лада, — это как в настоящих детективах — масштаб. Рядом с уликой кладут линейку или монету. У нас нет линейки, но есть ты.

Твоя лапа — мерка». Барсик нехотя, с видом оскорблённого достоинства, подошёл и приложил лапу рядом с отпечатком. Его след был в три раза меньше. Чистый, аккуратный, розовые подушечки на белой плитке — а рядом грязный, мокрый, широкий отпечаток неизвестного.

Разница была такой комичной, что Лада невольно рассмеялась. «Спасибо, Барсик. Ты свободен. Ты очень помог». Барсик убрал лапу и отвернулся — обиделся. «Не дуйся, — сказала Лада. — Ты помогаешь. Просто твой отпечаток — для масштаба. Так делают в криминалистике, я читала.

Рядом с отпечатком ботука кладут монетку. Ты — моя монетка». Барсик фыркнул — «я не монетка» — и ушёл к двери. Лада подписала в блокноте: «Улика 1: отпечатки крупных лап. Ширина — около 12 см. Когти видны. Расстояние между шагами — 30 см. Идут от подвала к выходу. Не кошачьи, не человеческие. Предположительно — собачьи». И подумала: что за животное приходило за ключом? И зачем?

Лада поднялась к двери подъезда, чтобы проверить — может, кто-то входил или выходил, пока они были на завтраке. Она подумала: если кто-то приходил с улицы, значит, дворник мог его видеть, или соседи, которые гуляют с собаками. Нужно опросить всех, как в настоящем расследовании — систематически, не пропуская никого. В дверь как раз входил почтальон — дядя Костя, пожилой мужчина в синей фуражке, с кожаной сумкой через плечо, весь в озябшем утреннем воздухе.

От него пахло типографской краской — газетами, журналами, свежей почтой. Он улыбнулся Ладе: «О, новенькая! Как устраиваешься? Мама сказала, вы вчера приехали. Я ей газеты принёс — «Старогорские ведомости», может, читаете?» Лада не стала терять время на светские беседы. Это было расследование, а не приём гостей.«Дядя Костя, вы утром заходили в подъезд? Раскладывали почту?» — «Конечно, каждый день, в семь тридцать. Письма, газеты, один журнал тёте Вале на второй этаж — она выписывает «Сад и огород», уже пятый год». — «А к подвалу подходили? Или видели кого-нибудь у двери подвала? Может, слышали что-то?» Дядя Костя сдвинул фуражку на затылок, и она села набок, как уставшая птица.

Он задумался — долго, серьёзно, как будто решал уравнение. «К подвалу? Нет, дочка, не подходил. Я на свой этаж — письма в ящики — и обратно. А у подвала...» Он помолчал, поскрёб подбородок.

«Нет, не видел. Но знаешь что? Я рано был, в семь тридцать, а может, до меня кто-то и был. Я с другой стороны пришёл, через задний двор — там дорожка короче. Так что не скажу наверняка. Может, и был кто, а я не заметил».Лада записала в блокнот: «Свидетель 1 — дядя Костя, почтальон. Заходил в 7:30. К подвалу не подходил. Ничего не видел. Пришёл с заднего двора, через короткую дорожку. Время: 7:30 — ключ уже мог быть украден». И поблагодарила: «Спасибо, дядя Костя!»

— «Пожалуйста, дочка. Если что — я завтра опять приду, в то же время». Барсик в это время обнюхивал ботинки почтальона — основательно, не спеша, как таможенник на границе. Дядя Костя посмотрел на кота, потом на Ладу: «Хороший у тебя кот. Деловой. Сразу видно — не просто кот, а напарник». Лада кивнула: «Он и есть напарник». И подумала: первый свидетель опрошен. Нужны ещё.

Лада вернулась к двери подвала. Барсик уже сидел там — он прибежал первым, пока Лада допрашивала почтальона, и снова сидел у крючка, нюхая что-то с таким сосредоточенным видом, что Лада сразу поняла: он нашёл ещё одну улику. Коты не нюхают пустые крючки просто так. Если Барсик нюхает — значит, есть что нюхать.Она подошла. На металлическом крючке, там, где раньше висел ключ, застрял маленький клочок шерсти. Серый, жёсткий, длиной с мизинец — не пух, не волос, а именно грубая шерсть, как проволока. Он зацепился за заусенец на металле — крошечный, острый, как рыболовный крючок, — и висел, слегка покачиваясь от сквозняка. «Это не твой?» — спросила Лада, осторожно снимая клочок двумя пальцами. Барсик фыркнул и отвернулся — оскорблён, до глубины души. Конечно не его — он рыжий, а этот клочок серый. И к тому же мягкий, как шёлк, а этот — как щётка для обуви.Лада положила клочок на ладонь и рассмотрела при свете лампочки. Жёсткая, грубая шерсть, не похожая на кошачью — кошачья мягкая, шелковистая, приятная на ощупь, а эта как щетина, как проволока, как собачья шерсть. Лада потёрла её между пальцами — колется.

«Улика 2, — сказала Лада, бережно укладывая клочок между страницами блокнота, как ботаник укладывает редкий лист. — Серая жёсткая шерсть. Зацепилась на крючке, когда кто-то снимал ключ. Значит, у него серая шерсть. И он задел крючок — значит, снимал ключ не руками, а...»

Она замолчала. Зубами? Лапой? Как животное может снять ключ с крючка? Только если очень ловко пастью — ухватить, потянуть, снять. И если ключ его чем-то привлёк. Блеском? Звоном? Запахом? Каким-то инстинктом?

Лада записала: «Улика 2: серая жёсткая шерсть. На крючке. Принадлежит похитителю. Текстура: грубая, собачья. Цвет: серый. Способ снятия: зубами (предположительно)». И подумала: если это собака, то собака большая, серая и с большими лапами. Всё сходится — кроме одного: зачем собаке ключ?

Лает, кусает и в дом не пускает

Барсик оскорблённо фыркнул и отвернулся — медленно, демонстративно, всем телом. Конечно не его — он рыжий, а этот клочок серый, грубый и пахнет совсем не как кошачья шерсть. Пахнет собакой. Барсик знал этот запах — он встречал собак в старой квартире, и каждый раз они пахли одинаково: сыро, грубо, влажно. Не то что коты — коты пахнут тёплым молоком и сухими листьями.

Лада аккуратно разложила клочок на странице блокнота и обвела его карандашом — оставив контур, чтобы не потерять. Рядом записала: «Сравнить с шерстью Барсика — не совпадает. Цвет: серый. Текстура: жёсткая, как щетина. Размер: около 3 см. Источник: крючок у двери подвала. Предположение: собачья шерсть».

Она задумалась, глядя на два клочка шерсти — один на странице блокнота, и второй, невидимый — рыжий, сидящий рядом. «Кто у нас серый и с большими лапами?» — спросила она вслух, и Барсик поднял уши, как будто вопрос был обращён к нему.

В новом доме Лада ещё никого толком не знала. Кто живёт на третьем этаже? Кто во дворе гуляет с собакой? Есть ли здесь другие коты, кроме Барсика? Вопросов было больше, чем ответов — намного больше. Как в начале любого расследования, когда фактов мало, а неизвестного много.

«Ладно, — сказала Лада, закрывая блокнот. — У нас две улики: следы больших лап и серая жёсткая шерсть. И один свидетель — дядя Костя, который ничего не видел. Нужно больше свидетелей. Нужно больше фактов. Барсик, идём опрашивать соседей». Барсик встал, потянулся — длинно, с наслаждением, выгнув спину дугой — и пошёл за ней к лестнице. Он не возражал — вид у него был деловой, как у напарника, который понимает, что работа есть работа, даже в новое осеннее утро, когда можно было бы спать на подоконнике. Но спать можно потом. Сначала — дело.

Лада поднялась на второй этаж и постучала в дверь квартиры справа. Она постучала три раза — не сильно, но уверенно, как настоящий следователь, который приходит с вопросами. Дверь открыла тётя Валя — полная, добрая женщина в цветущем халате, с бигуди на голове и тёплыми карими глазами. Она улыбнулась так, будто Лада была её внучкой, которую она не видела неделю: «Ладочка! Новенькая! Я вчера видела, как вы переезжали — машина большая, коробок сколько! Заходи, заходи! У меня чайник на плите, печенье на столе, а вон там — кот ваш, я смотрю, рыжий, красивый!»

Лада улыбнулась, но не зашла. «Тётя Валя, спасибо, но я не надолго. У меня тут... расследование. Понимаете, у нас пропал ключ. От подвала. Большой, блестящий, висел на крючке у двери — и исчез. Пока мы завтракали». Тётя Валя ахнула: «Пропал?! Ключ?! Ой, а я и не знала! Что же делать?» — «Вот я и расследую, — сказала Лада. — Тётя Валя, вы утром видели кого-нибудь у подвала? Или слышали что-нибудь необычное? Может, кто-то проходил, или какой-то шум был?»

Тётя Валя прижала палец к губам и задумалась. Бигуди на голове слегка качнулись, как метеозонд. «Знаешь, — сказала она медленно, и голос её стал тише, как будто она вспоминала что-то важное и страшное. — Я в шесть утра выходила мусор вынести. Мусорные баки во дворе, и я иду через подъезд, чтобы не обходить вокруг. И вот, когда я спускалась на первый этаж, я видела... тень. У двери подвала кто-то стоял. Тёмный, крупный. Я даже испугалась чуть-чуть — подумала, вор. Потом подумала — дворник, может. Но дворник приходит в семь, а было ровно шесть». Лада почувствовала, как по спине пробежал холодок — приятно-страшный, как от хорошей загадки. Тень. Тёмный, крупный. В шесть утра.

«Тёмный, крупный, — повторила Лада, уже записывая в блокнот, стараясь не пропустить ни одного слова. — Свидетель 2 — тётя Валя, второй этаж. Видела тёмную тень у двери подвала в шесть утра. Тень крупная. Думала — дворник, но дворник приходит в семь». Она перечитала запись и нахмурилась. Шесть утра — это рано. Очень рано. Мама и папа ещё спали, Лада тоже спала — первый день в новом доме, не до пробуждений. Только Барсик бродил по квартире — он всегда просыпается первым, ещё до рассвета, и ходит, проверяя углы, как ночной сторож. Но Барсик не мог быть тёмной крупной тенью — он кот, а не привидение.«Тётя Валя, — продолжила Лада, наклонившись вперёд, — а эта тень — она стояла или двигалась? Вы хорошо рассмотрели? Может, запомнили рост, размер, какие-нибудь детали?» — «Стояла, — сказала тётя Валя, припоминая, и глаза её смотрели куда-то вверх и влево, как у всех, кто вспоминает. — Нет, двигалась. Медленно. К двери подвала. Я моргнула — и тени нет. Будто исчезла. Или в дверь вошла. Но дверь была закрыта, я проверяла — просто потрогала ручку. Закрыто». Лада записала: «Тень двигалась к двери подвала. Дверь была закрыта. Тень исчезла». И подумала: как можно исчезнуть, если дверь закрыта? Спрятаться? Или выйти из подъезда через двор? Или подняться по лестнице? Много вариантов, и все возможные.«Тётя Валя, а вы не видели — у тени были лапы? Или ноги? Может, хвост? Уши?» — «Лапы? — тётя Валя рассмеялась, и бигуди закачались. — Ладочка, это же тень, а не животное! Наверное, ноги. Хотя...» Она задумалась, и смех сошёл на нет. «Может, и лапы. Я не разглядела — темно было, шесть утра, лампочка тусклая. Просто тёмный силуэт. Крупный. Низкий, приземистый. Не высокий, как человек, а... ближе к полу. Вот всё, что я могу сказать». Лада поблагодарила её и спустилась на первый этаж. «Низкий, приземистый» — это не человек. Это животное. Крупное, серое, низкое. Собака? У неё было две улики и два свидетеля. Расследование набирало ход.

Лада села на ступеньки и стала думать. Первая версия родилась быстро и ярко, как вспышка: кто-то чужой проник в подъезд ранним утром, чтобы украсть ключ от подвала. Зачем? Что в подвале? Может, там спрятано сокровище — старые монеты, золото, драгоценности? Или там кто-то прячет контрабанду? Или там тайная лаборатория, и кому-то нужны замки, чтобы что-то достать? Лада нарисовала в блокноте маску, мешок с деньгами и связку ключей. Получилось немного похоже на мультик, но идея была ясна. «Грабитель, — сказала она, — в маске, с мешком. Пришёл в шесть утра, снял ключ и ушёл».

Но Барсик посмотрел на рисунок и закатил глаза — медленно, выразительно, всем своим кошачьим существом, как будто говорил: «Серьёзно? Сокровища? В нашем подвале? Грабитель в маске? Ты смотрела слишком много мультиков». Лада обиженно посмотрела на него. «А что? В настоящих детективах всегда есть сокровища! И грабители! И маски!» Барсик зевнул — широко, показав розовый язык и мелкие зубы — и лёг на ступеньку, положив морду на лапы. «Ладно, — вздохнула Лада, — версия не доказана. И вообще — у нас нет ничего, что указывает на грабителя. Ни маски, ни мешка. Только следы лап и серая шерсть. Грабители не оставляют шерсть. Грабители оставляют перчатки. Или отпечатки ботинок. Или отмычки. А у нас — лапы и шерсть. Животные, а не люди». Она зачеркнула маску и мешок в блокноте и написала: «Версия 1: грабитель. Доказательства: нет. Статус: отвергнута».

«Идём дальше, — сказала Лада, вставая. — Если это не грабитель, значит, это кто-то, кто живёт рядом. Кто-то, у кого серая шерсть и большие лапы. Кто-то, кто ходит на четырёх ногах и таскает блестящие вещи». Барсик встал и потянулся — будто сказал: «Ну наконец-то».

Лада и Барсик вышли во двор. Утро было тёплое, мягкое — типичное старогорское сентябрьское утро, когда ещё не холодно, но уже не лето, и воздух пахнет листьями, дымом и чем-то сладким, что нельзя определить.

Солнце светило сквозь кроны клёнов, бросая на асфальт золотые пятна, которые двигались, когда ветер шевелил ветки. Листья опадали медленно, кружась, и ложились на дорожки — жёлтые, оранжевые, с красными прожилками, как маленькие осенние парашютисты.

Где-то на соседней улице гудела машина, во дворе кто-то развешивал бельё — женщина в платке, молча, методично, — и пахло — нет, не осенью — свежим хлебом. Хлебом и корицей. Запах шёл из двери на первом этаже — пекарни дяди Глеба, который открыл её, и из неё валил тёплый, золотой свет, и пар, и запах, от которого Лада проголодалась, хотя только что позавтракала.

Лада решила, что опросит всех соседей по очереди. Систематически, как настоящий детектив. Список в блокноте: дядя Костя — опрошен. Тётя Валя — опрошена. Дядя Глеб — следующий. Кто ещё? Бабушка Нина на первом этаже, но она в палисаднике, к ней позже, когда будет больше информации.

Кто на третьем этаже — Лада ещё не знала. Кто живёт в соседних домах — тоже не знала.

Она записала: «План: 1. Дядя Глеб, пекарня. 2. Бабушка Нина, палисадник. 3. Жильцы третьего этажа — узнать, кто. 4. Дворник (приходит в семь, может, уже пришёл). 5. Соседние дома — если понадобится». Барсик шёл рядом, ступая осторожно, между листьями — он не любил мочить лапы о мокрую листву и аккуратно обходил каждый лист, как сапёр обходит мину. Лада подумала, что если бы коты умели говорить, Барсик бы сейчас сказал: «Не отвлекайся на листья, у нас дело». Она не отвлекалась. Шла к пекарне.