Анна Мараско
Дочь Императора

Пролог

Поцелуй был таким, будто он очень долго сдерживался. Вероятно, так и было.

Отступив на шаг, она прильнула спиной к закрытой двери. Где-то за стенами комнаты ещё не спала резиденция: караул сменялся, слуги изредка проходили в коридорах, а из открытого окна доносились далёкие голоса со стороны лазарета.

Здесь было тихо. Свет догорающих свечей дрожал в высоком зеркале напротив двери.

Она слышала его дыхание и своё, слишком частое.

От него едва заметно пахло табаком и деревом.

Пальцы коснулись шёлковой ленты её корсета и остановились.

— Мы можем остановиться, — сказал он.

Она почти рассмеялась.

«Сейчас. После всего, что уже произошло».

— Можем.

Не верилось, что он действительно убрал руку.

— Я не просила тебя останавливаться.

— Ты сказала, что можем.

— Можем — не значит должны.

На этот раз она сама притянула его к себе.

Поцелуй оказался жадным, почти злым. Не раз она представляла себе этот момент раньше. Но в её воображении он никогда не пытался остановиться именно тогда, когда остановиться уже было невозможно.

«Нет, так нельзя».

Нужно было помнить, кто он и что связывает его с её семьёй. Но об этом стоило подумать куда раньше, чем сейчас, когда всё уже происходило.

Пальцы неуверенно расстегнули верхнюю пуговицу его рубашки. Затем вторую.

Он перехватил её руку.

— Ты уверена?

Она подняла глаза.

Возникло острое желание сказать что-нибудь насмешливое или колкое. Возможно, так снова получилось бы спрятаться за словами. Именно так они и провели последние несколько недель, делая вид, что способны держать друг друга на расстоянии.

Но вместо этого она прошептала:

— Нет.

Он нахмурился, словно не сразу понял, что именно она имеет в виду.

Она высвободила руку.

— Я никогда этого не делала. Откуда мне знать, уверена я или нет?

Она сама сделала оставшийся шаг.

— Но я хочу, чтобы ты остался.

Её ладонь накрыла его, и она повернула голову, коснувшись губами его пальцев.

Его губы коснулись её виска, щеки, снова нашли её губы. Она запустила пальцы в его длинные волосы и сжала пряди на затылке.

Он тихо выдохнул.

Она снова взялась за его рубашку. Третья пуговица поддалась не сразу, четвёртая — легче. На этот раз он не стал ей мешать, даже не попытавшись помочь.

Просто наблюдал, и от этого она вдруг сбилась, хотя ещё минуту назад была уверена, что знает, что делает.

— Не смотри на меня так.

— Как?

Она подняла на него глаза.

— Ты прекрасно знаешь как.

Уголок его рта дрогнул.

— Тогда зачем мне останавливаться?

Она не нашлась с ответом и вместо этого потянула рубашку в стороны. Ладони легли на его грудь.

До этого она касалась его десятки раз. Хватала за руку, поправляла мундир, однажды сама перевязывала ему рану. Однако прежде ей не приходило в голову следить за тем, как меняется его дыхание от её прикосновения.

Он медленно выдохнул. И она замерла, отчётливо осознав, что именно она заставила его так отреагировать.

Её ладони скользнули выше, по плечам.

Теперь он уже не улыбался.

Его руки вернулись к её корсету.

— Теперь моя очередь.

— Не помню, чтобы мы устанавливали очереди.

— С тобой вообще трудно что-то установить.

— И всё же ты здесь.

На это он ничего не ответил.

Первая лента выскользнула из петли. За ней последовала вторая.

Корсет понемногу ослабевал.

Он посмотрел на неё, и она сама повернулась к нему спиной.

Несколько секунд ничего не происходило.

— Ты собираешься заставить меня пожалеть об этом? — спросила она.

— Я пытаюсь не сделать того, о чём ты могла бы пожалеть.

Его дыхание у её плеча. Эти руки — ещё недавно поправлявшие ей плащ, перелистывавшие страницы книг в библиотеке. Такие привычные и почти незаметные. Сейчас они осторожно касались ленты её корсета, словно он боялся причинить ей вред больше, чем боялся самого этого шага.

Он потянул последнюю ленту.

Она услышала шорох ткани, почувствовала, как корсет стал свободнее, и закрыла глаза.

Когда она снова повернулась, расстояния между ними не осталось совсем.

Она поцеловала его первой.

С этого мгновения думать стало ещё труднее.

За дверью слышались редкие шаги, напоминающие о том, что внешний мир ещё существует где-то здесь, рядом. Мысли об этом перемешивались с теми, что твердили вернуться в свои покои, прежде чем её отсутствие заметят. Они захлёстывали её, но тут же растворялись каждый раз, когда она слышала стук его сердца.

В какой-то момент она тихо засмеялась.

Он отстранился.

— Что?

— Ничего.

— Тогда почему ты смеёшься?

Она покачала головой.

— Если бы мне год назад сказали, что однажды я окажусь здесь с тобой…

— Ты бы не поверила?

— Я бы приказала арестовать того, кто это сказал.

— Всего лишь?

— Возможно, сначала залепила бы пощечину.

— Вот это уже больше на тебя похоже.

Он снова её поцеловал.

Горьковато-сладкий вкус его губ кружил голову. Ей хотелось забыть о времени, о правилах, о том, что за этой дверью вообще существуют кто-то и что-то кроме них двоих.

Она сама подалась к нему навстречу и только тогда поняла, насколько сильно ждала этого.

Это было странное, почти невозможное чувство — не нужно было соответствовать чьим-то ожиданиям.

Здесь и сейчас это решение принадлежало только ей.

Глава 1. Княжна

— Больно?

Светловолосый солдат посмотрел на неё снизу вверх и поморщился.

— Нет, Ваше Высочество.

Она затянула бинт немного сильнее и почувствовала, как он дёрнул рукой.

— А теперь?

— Тоже нет.

Анна подняла на него глаза и прищурилась.

Солдат был совсем молодым. Наверное, ненамного старше неё. Белёсые волосы слиплись на лбу, на щеке остался след от подушки. Он лежал в лазарете четвёртый день и всё это время уверял её, что у него абсолютно ничего не болит. Если верить ему, лежал он здесь вообще по какому-то недоразумению.

— Вы ужасно врёте, — заметила она, улыбнувшись.

— Не могу же я сказать великой княжне, что она делает мне больно.

— Можете. Иначе я никогда не научусь.

Он задумался.

— Тогда больно.

— Вот видите.

Складки вокруг его глаз стали глубже, и он не без усилий изобразил самый кошмарный приступ боли:

— Очень.

Разобрать, действительно ли ему настолько больно или она как последняя неумеха не справилась даже с простой повязкой, было трудно.

— Настолько?

С соседней койки послышался смех.

— Не слушайте его, Ваше Высочество. Он со вчерашнего дня всем рассказывает, что помирает.

Солдат приподнялся на подушке:

— Я не говорил, что помираю. Я сказал, что рука отвалится.

А рука вообще могла отвалиться?

— Уверяю вас, ваша рука останется на месте. Доктор обещал.

Она закрепила повязку и отошла на шаг, разглядывая результат.

Получилось немного криво, но Анна без долгих раздумий поправила край бинта — теперь было куда лучше.

Первые две недели в лазарете ей казалось, что она никогда не привыкнет к запаху лекарств и крови. Иногда Анна меняла платье, потому что была уверена: от неё всё ещё пахнет лазаретом. Потом перестала.

С ранами было иначе. Сначала Анна уговаривала себя, что всё это похоже на театр. В Андреевском старый режиссёр императорского театра минут десять бранил актёра за то, что тот неправильно умирает. Актёр падал, вскакивал, снова падал, пока Анна не выдержала абсурдности происходящего и не рассмеялась так громко, что мать велела ей выйти. Здесь никто не вскакивал.

А вот к стонам по ночам привыкнуть так и не получилось.

Лазарет устроили в одном из корпусов летней резиденции ещё в начале войны. Потом мест перестало хватать, и в парке появились дополнительные постройки. Раньше из окон верхнего этажа был виден почти весь парк. Теперь между липами белели длинные крыши бараков, а по дорожкам с утра до вечера шныряли санитары, врачи и сёстры.

Этим летом Императрица решила, что старшая дочь достаточно взрослая, чтобы участвовать в этой работе. Война шла уже третий год, и конца ей пока не было видно, а, по убеждению матери, приятная внешность старшей дочери Императора могла хотя бы немного скрасить суровые будни раненых офицеров.

Анна не спорила. Особенно когда от неё требовалось быть приветливой и хорошо выглядеть. И то и другое давалось ей без особого труда.

Если мужчины их семьи воевали, заседали в штабах и принимали решения, то женщинам оставалось делать то немногое, что было в их силах. Перевязывать раненых, читать им письма, писать ответы под диктовку, раздавать табак, а иногда просто находиться рядом.

Последнее было сложнее всего. Особенно когда человек уже понимал, что домой не вернётся, а Анна ещё не знала, что ему говорить.

— Ваше Высочество.

Она обернулась.

У входа стояла Наталья с выражением лица, которое всякий раз означало одно и то же: «Я же говорила». Произнести это вслух она, разумеется, не могла, но по её лицу было видно, чего ей это стоило.

— Который час?

— Тот самый, о котором я напоминала вам полчаса назад.

Анна глянула на часы и сняла передник.

— Её Величество сердится?

— Пока нет.

— Значит, у нас есть время.

— Поэтому я пришла за вами сейчас, и, если мы поторопимся...

Анна жестом попросила её подождать за дверью.

Она ещё раз прошла вдоль коек. Слева лежали поручик Белов, штабс-капитан Розанов и корнет Оболенский.

Корнета Оболенского звали Евлампием. Анна знала это уже четвёртый день и всё ещё считала, что родители могли поступить с ним добрее.

У окна спал капитан Вяземский, поэтому его она тревожить не стала. Остальным пожелала спокойного вечера и наконец покинула лазарет.

Снаружи стояла откровенная жара. Солнце ещё было высоко, хотя день давно перевалил за середину. От лазарета к главному дворцу шла широкая дорожка, по обе стороны которой росли липы.

Навстречу им прошли два офицера. Оба остановились и поклонились.

Анна ответила привычным кивком.

«Правда — Евлампий? Хуже был бы только Порфирий».

Наталья наклонилась ближе:

— Тот, что справа, был красивый.

Анна на всякий случай оглянулась. Офицеры уже успели отойти достаточно далеко, чтобы разглядеть можно было разве что два мундира.

— Я не заметила.

— Конечно.

— Правда не заметила.

— Вы никогда ничего не замечаете, когда выходите из лазарета.

Анна посмотрела на неё в упор.

— А должна?

— Вам уже не шестнадцать.

— Наташа.

— Я молчу.

Она действительно молчала почти целую минуту, что для Натальи можно было считать приличным достижением.

— Но красивый.

Анна рассмеялась.

Война изменила жизнь двора сильнее, чем хотелось замечать. Больших балов почти не устраивали. Приёмы стали редкими и скучными, многие мужчины были на фронте, а разговоры за столом всё чаще заканчивались военными сводками. Даже платья мать теперь советовала выбирать скромнее.

Анна посмотрела на своё бледно-лиловое платье. Одно из двух, что она привезла сюда.

Следующее приличное платье светило только к именинам.

Иногда ей хотелось, чтобы война наконец закончилась хотя бы поэтому.

Из всех возможных причин эта была, пожалуй, самой стыдной.

Вслух, естественно, Анна её никогда не называла.

***

К ужину Анна успела переодеться в то самое сменное платье — с более нарядными манжетами и воротником из гипюра. Его нельзя было назвать последним писком моды, но оно было куда приличнее того, что она носила днём.

Татьяна Андреевна уже сидела за столом, когда дочь вошла в малую столовую.

Анна поцеловала мать в щёку и заняла своё место напротив.

— Ты опять была в лазарете дольше положенного? — спросила Императрица.

Анна посмотрела на Наталью.

Та абсолютно невинно опустила глаза.

— Немного.

— Анна.

— Полчаса.

— Почти час, — уточнила Наталья.

Анна метнула на фрейлину острый взгляд, означавший: «предательница».

— Я просила тебя заканчивать вовремя, — сказала мать.

— Я перевязывала руку.

— В лазарете есть кому перевязывать руки и без великой княжны.

— Тогда зачем я туда хожу?

Татьяна Андреевна посмотрела на неё в упор, и Анна сразу осознала, что сказала не то.

— Я не это имела в виду.

Татьяна Андреевна развернула салфетку и положила её на колени.

— Надеюсь.

Анна успела отвыкнуть от этих взглядов за те несколько недель, что провела в Весеннем без матери.

— Я исправлюсь.

— Хорошо бы. Особенно завтра.

— А что будет завтра?

— Граф и графиня Воронцовы прибудут до завтрака.

Анна едва не застонала.

Воронцовы приезжали всегда вдвоём и почти всегда с каким-нибудь новым увлечением графа. Однажды этим увлечением оказались выхухоли.

Зачем графу понадобились именно они, Анна не знала, но он добрых четверть часа объяснял ей, чем одна отличается от другой.

Анне тогда было двенадцать, и различий она не нашла.

Графиня в тот же приезд трепала её за щёки и называла «милым дитя» с таким восторгом, словно Анна была первым ребёнком, которого ей позволили рассмотреть вблизи.

Собственных детей у Воронцовых не было, и обращаться с чужими они, кажется, так и не научились.

Становилось понятно, почему Императрица приехала именно вчера.

— Надолго?

— Они — до послезавтра. Я останусь ещё на несколько дней.

— А потом снова в Андреевский?

— Разумеется.

Анна машинально провела пальцем по краю салфетки.

Жаль. С матерью здесь было сложнее, зато стоило Императрице появиться в лазарете, как всё почему-то начинало двигаться быстрее.

Врачи внимательнее слушали, служащие быстрее находили нужное, а её собственные просьбы переставали воспринимать как обычные девичьи прихоти.

Это немного раздражало.

И немного нравилось.

— Вы могли бы остаться до конца месяца.

Лакей налил матери вина, и она сделала небольшой глоток.

— Могла бы, — согласилась мать. — Если ты объяснишь Александре, почему ей снова придётся завтракать без меня.

— Аликс всё ещё сердится?

— Теперь уже нет. Но вчера сообщила, что я люблю раненых офицеров больше собственных детей.

— На неё похоже.

— А Иван решил, что раз отца и братьев нет во дворце, то он теперь старший мужчина в семье.

— О нет.

— Именно.

Александра ещё весной требовала взять её в Весеннее и была совершенно уверена, что девяти лет вполне достаточно для работы в лазарете.

Ивану было тринадцать, и примерно то же самое он думал о возрасте, необходимом для управления императорской семьёй.

Матушке, судя по всему, скучать в Андреевском тоже не приходилось.

В любом случае совсем одной её здесь никто не оставлял. Вокруг было столько фрейлин, что иногда ей казалось: мать могла спокойно уехать ещё на месяц, а количество замечаний в её жизни нисколько бы не уменьшилось.

На столе появился ужин. В резиденции даже кухня подчинялась военному времени: подавали меньше блюд, чем прежде, и Императрица однажды заметила, что было бы неприлично устраивать императорской семье пиры, пока половина страны училась обходиться без привычных вещей.

Анна тогда согласилась.

Правда, отсутствие любимых пирожных всё равно считала совершенно излишней жертвой.

— Помогать раненым похвально, — продолжила Императрица. — Но это не освобождает тебя от остальных обязанностей.

— Я знаю.

— Завтра ты должна присутствовать при встрече Воронцовых. И постарайся не смотреть на часы каждые пять минут.

Просьба была не совсем беспочвенной. В прошлый приезд Воронцовых Анна дождалась первого удобного случая, ускользнула из гостиной и была обнаружена только к обеду.

— Разве я так делаю, матушка?

Мать посмотрела на неё поверх бокала.

Анна улыбнулась.

— Постараюсь.

По большому счёту ничего против Воронцовых Анна не имела.

Княгиня Воронцова неизменно говорила, как сильно Анна выросла с их последней встречи, даже если встречались они месяц назад. Князь обычно спрашивал об учёбе.

Но на этом темы для разговора исчерпывались.

Ничего ужасного. Просто два дня предстояло много сидеть, много улыбаться и время от времени подтверждать, что да, она действительно выросла.

В лазарете было интереснее.

Впрочем, подобные вещи Анна всегда считала частью своей жизни. Мать принимала людей, которых видеть не хотела, отец часами сидел на совещаниях, а братья теперь и вовсе были в ставке.

На этом фоне пережить Воронцовых казалось вполне посильной задачей.

Когда-нибудь и от неё будут ждать чего-нибудь посерьёзнее улыбок за чаем.

С детства она знала, что однажды выйдет замуж и уедет из Андреевского дворца. Возможно, даже из страны, если этого потребуют интересы семьи.

К этому Анна тоже относилась спокойно.

Муж наверняка окажется человеком приличным. Матушка проследит. Отец тем более.

Главное, чтобы не старый.

Пока всё это казалось достаточно далёким.

***

Рукава были почти прозрачными. Тонкое кружево собиралось у запястий, по лифу шёл мелкий жемчуг, а юбка ниспадала совершенно ровными складками до самого пола. На фотографии всё это выглядело так легко, словно платье ничего не весило.

Анна задержалась на странице. Потом перевернула её, посмотрела на следующее платье и вернулась обратно.

Она сидела перед зеркалом в одной сорочке, пока Наталья расчёсывала ей волосы.

Окно оставили открытым. Из ночного сада тянуло прохладой, а где-то далеко играл патефон. Музыка доносилась еле слышно и время от времени совсем пропадала.

— Вот это красиво.

Она повернула журнал к Наталье.

— Платье?

— Разумеется.

— Я думала, мужчина.

Анна снова посмотрела на фотографию и на этот раз рассмотрела что-то, кроме наряда.

Рядом с женщиной в кружевном платье действительно стоял мужчина.

— Его я даже не заметила.

— Это начинает меня беспокоить.

Наталья провела гребнем по её волосам.

Анна снова посмотрела на платье. Теперь первым почему-то замечался мужчина. На нём был бархатный берет с таким длинным пером, что Анна несколько секунд рассматривала уже только его.

«Нелепый берет».

Она перевела взгляд обратно на платье.

— Как думаешь, когда всё закончится?

— Война? — удивлённо спросила Наталья.

— Нет, причёсывание.

— Если будете вертеться, Ваше Высочество, то — никогда.

Анна закатила глаза.

— Конечно, война.

Наталья пожала плечами.

— Скоро.

— Ты это говорила прошлым летом.

— Потому что прошлым летом вы задали тот же вопрос.

Анна закрыла журнал.

— Я хочу домой, в Андреевский.

— Мы были там весной.

— Это не считается.

— Почему?

— Потому что ничего не происходит. Ни балов, ни нормальных приёмов. Изо дня в день я проживаю одно и то же: подъём, завтрак, лазарет, обед...

Она сразу почувствовала себя неловко и отвернулась от зеркала.

Наталья убрала гребень.

— Звучит ужасно, да?

— Немного.

Анна посмотрела в открытое окно.

— Я знаю, что людям там хуже.

— Знаю, что знаете.

— Просто иногда кажется, что настоящая жизнь всё время откладывается.

Наталья положила гребень на стол.

— А какая она, настоящая?

Анна задумалась.

— Не знаю. Балы. Театры. Поездки. Люди.

— Кавалеры.

— Почему ты сегодня всё сводишь к мужчинам?

— Потому что вам уже пора.

Анна рассмеялась.

— Хорошо. Допустим, и кавалеры тоже. Но сначала ведь война должна закончиться.

— А потом?

Анна пожала плечами.

— Потом отец и матушка найдут кого-нибудь подходящего.

Мысль о будущем муже не пугала её. Скорее вызывала любопытство. Иногда Анна пыталась представить его: непременно умного, хорошо воспитанного, достаточно красивого и, желательно, не слишком старого.

— А если он вам не понравится? — спросила Наталья.

Анна посмотрела на неё через зеркало.

Из-за её плеча выглядывало маленькое лицо Натальи: чёрные волосы, тёмные глаза и вздёрнутый нос, который делал особенно убедительными все её неодобрительные взгляды.

— Почему он должен мне не понравиться?

— Такое случается.

— Только не в моём положении, Наташа. Её Величество не станет выбирать человека, которого я не смогу терпеть.

— А если сможете терпеть, но не полюбите?

Будущий брак никогда не казался Анне чем-то особенно страшным.

Возможных женихов было не так уж много, и большинство она хотя бы видела: сыновья королей, великих герцогов и князей, приезжавшие в Андреевский с родителями или встречавшиеся на семейных праздниках.

Кто-то был красивее, кто-то скучнее, один ужасно потел во время танцев, а другой говорил почти исключительно о лошадях.

Выбирать кого-нибудь из них прямо сейчас Анне совершенно не хотелось.

Если бы выбирать разрешили совсем без правил, она предпочла бы Сергея Ланского из Императорской оперы. Он был знаменит, прекрасно пел и на фотографиях казался добрым.

Анна видела его на сцене дважды.

Этого пока вполне хватало.

— Наверное, полюблю со временем.

Фрейлина улыбнулась и снова взяла гребень.

— Я просто надеюсь, что вам повезёт.

— Мне всегда везёт.

Она сказала это без хвастовства. Просто у неё действительно не было причин думать иначе.

Наталья разделила её волосы на две части.

— Кстати, завтра ещё прибывают ваши родственники по линии отца.

Анна снова открыла журнал.

— Отца?

— Кажется, княгиня Ольга Владимировна с сыном.

— Каким сыном?

Наталья посмотрела на неё через зеркало.

— Полем.

Анна наконец оторвалась от страницы.

— Поль возвращается? А где же он был?

— Проходил военную службу, предполагаю.

Перед глазами почему-то сразу возник круглолицый мальчик в слишком тесном сюртуке, которого несколько лет назад заставляли танцевать с ней на семейном празднике.

Кузен неумело держал её на расстоянии вытянутых рук и ни разу не попал в такт музыке.

Тогда он дважды наступил ей на ногу.

— Боже милостивый, — сказала Анна.

— Что?

Анна отрицательно покачала головой.

— Давно вы не виделись?

— Очень.

— Интересно, каким он стал.

Анна вернулась к журналу.

— Наташа, это совершенно не имеет никакого значения.

Взгляд нашёл ещё одно изумительное платье рядом с тем, которое она рассматривала раньше.

На этот раз тёмно-синее, с открытыми плечами и узкой серебряной вышивкой по краю лифа. Юбка была собрана с одного бока и там же перехвачена большой атласной розой. Сзади начинался шлейф, но не такой длинный, чтобы мать сразу сказала «нет».

Анна представила себя в нём на первом же возможном балу.

К нему требовались длинные перчатки. И сапфировое ожерелье матушки, которое, по правде, ей пока ни разу не разрешали надеть.

Однозначно, это платье было лучше первого.

Глава 2. Поль

О том, что Воронцовы прибыли точно к завтраку, стало понятно по движению во дворе. Под окнами остановился экипаж, послышались голоса лакеев и, наконец, хлопнула входная дверь.

Подтверждая догадки Анны, Наталья заглянула в малый зал.

— Ваше Высочество, граф и графиня Воронцовы прибыли, — сообщила она. — Её Величество уже спустилась.

Анна отложила книгу, которую весь последний час то начинала, то откладывала. Это было старое руководство по уходу за ранеными. На открытой странице автор советовал лечить воспаление хлебным мякишем, размоченным в молоке. Анна уже минут десять пыталась понять, какую именно часть этой процедуры следовало считать медициной.

— Они не опоздали?

— Боюсь, нет.

— Какая неприятная пунктуальность.

Наталья подошла ближе, улыбнулась и поправила складку на платье Анны.

— Вы сами вчера сказали, что они безобидные.

— Безобидные люди тоже могут быть скучными.

— Только не говорите этого Её Величеству.

Анна сделала вид, что не услышала последних слов.

Через несколько минут она уже была в малой гостиной. Воронцовы успели устроиться за столом и теперь рассказывали матери о дороге. Судя по всему, Анна пропустила не так уж много.

При её появлении граф поднялся и поклонился, графиня последовала его примеру, присев в коротком реверансе.

Анна машинально осмотрела гостиную.

Ни клеток, ни корзин, ни подозрительных свёртков.

Даже немного странно.

Она присмотрелась к графу внимательнее, но и при нём ничего необычного не обнаружилось.

— Ваше Императорское Высочество.

Анна наконец оставила поиски, ответила лёгким наклоном головы и заняла своё место рядом с матерью.

— Как ваше здоровье? — поинтересовалась графиня, когда все снова уселись. — Говорят, вы проводите в лазарете почти каждый день.

Лакей положил перед Анной нечто, напоминавшее густую склизкую кашу, и Анна поморщилась.

— Не каждый. Но стараюсь бывать часто.

Присмотрев на столе булочку и масло, она потянулась к ножу.

— Удивительно, — произнесла графиня. — Я бы, признаться, не смогла.

Анна замерла и задумалась.

Ещё весной она рассуждала так же. В первый день резкий запах карболки преследовал её даже за ужином, а ночью она долго не могла уснуть. Теперь Анна уже сама снимала пропитанные кровью повязки и накладывала свежие.

Рассказывать об этом за завтраком, пожалуй, не стоило.

Особенно графине Воронцовой.

Ей нравилось, когда об этом спрашивали. В лазарете она действительно была нужна, и это приятно отличалось от множества других обязанностей старшей дочери Императора.

Лакей убрал тарелку с кашей, и Анна одарила графиню понимающей улыбкой.

— Первое время действительно непросто.

Графиня сочувственно кивнула.

Кажется, именно такого ответа от неё и ждали.

Граф Воронцов обратился к Императрице:

— Если Ваше Величество позволит, я хотел бы сегодня посетить лагерь. Там находится мой двоюродный племянник. Он был ранен две недели назад.

— Разумеется, граф, — ответила Татьяна Андреевна. — Анна сможет вас проводить.

Лицо графа заметно оживилось.

— Прекрасно! Ваше Высочество, тогда я наконец покажу вам новую складную походную печь. Я привёз её с собой. Совершенно замечательное устройство — расходует почти вдвое меньше дров.

Анна повернулась к матери.

Та едва заметно улыбнулась.

«Вот и ещё одно применение старшей дочери».

— Там особая система тяги, — продолжал граф.

Анна кивнула.

Печь становилась всё интереснее с каждой минутой.

На столе успели сменить чай, когда в гостиную вошёл камер-лакей. Он остановился у дверей и поклонился.

— Прошу прощения, Ваше Величество. Прибыла княгиня Ольга Владимировна.

Анна перевела взгляд с вошедшего на мать и обратно.

— Сейчас? — спросила Императрица.

— Так точно, Ваше Величество.

Татьяна Андреевна посмотрела на часы.

— Мы ожидали княгиню вечером.

— Кучер княгини сообщил, что Её Светлость распорядились ехать без остановки после последней станции.

Графиня Воронцова поставила чашку на блюдце.

— Надеюсь, ничего не произошло?

— Думаю, Ольга Владимировна просто изменила планы, — спокойно ответила Императрица.

Анна вспомнила вчерашний разговор с Натальей.

«Поль».

На несколько секунд вернулась светлая гостиная Андреевского дворца. Музыка, уроки танцев, взрослые вдоль стен. Поль тоже был там — один из детей, с которыми её время от времени ставили в пару.

Дальше воспоминания путались. Родственники приезжали и уезжали постоянно, и запоминать каждого из них ей тогда не приходило в голову. Зато от неё требовали другого: помнить даты рождения, степени родства и все те подробности, благодаря которым великая княжна должна была без запинки ответить, кем ей приходится человек, даже если её разбудят среди ночи.

«Поль — троюродный брат, именины пятого марта по новому стилю, пятнадцатый в очереди на престол».

Анна засмотрелась в окно.

Интересно, изменился ли он вообще? Представлялся всё тот же полненький мальчик, только выросший и в военной форме.

Она поймала взгляд матери, который прекрасно знала. Именно так Татьяна Андреевна смотрела, когда просьба уже была решением.

— Анна, ты не могла бы встретить Ольгу Владимировну?

Вот и представится возможность проверить.

Из двух зол, очевидно, нужно было выбирать меньшее.

— Разумеется, мама.

— Благодарю.

Анна поднялась.

Граф Воронцов, кажется, был искренне раздосадован тем, что лишился такого благодарного зрителя. Анна даже почувствовала лёгкий укол совести. Всё-таки человек привёз целую печь.

Его супруга проводила Анну любезной улыбкой. По правде сказать, ничего дурного в них действительно не было. Но это ничуть не мешало им быть скучными.

— Прошу меня извинить.

За дверью её уже ждала Наталья.

— Ни слова, — предупредила Анна.

— Я ничего не сказала.

— Но собиралась.

— Я всего лишь хотела напомнить, что приезд княгини совершенно не имеет никакого значения.

Анна бросила на неё взгляд.

— Именно так. И именно поэтому эту повинность отбываю я. Но знаешь, сегодня это даже хорошо.

Фрейлина сдержала улыбку и потянулась к выбившейся у виска пряди.

— Стойте.

Наталья поправила Анне волосы, затем сняла с подола приставшую нитку.

Анна посмотрела в зеркало между окнами.

Последние недели волосы ей укладывали проще, чем обычно. Такая причёска меньше мешала в лазарете, хотя к середине дня несколько светлых прядей всё равно выбивались у висков. Сегодня к ним добавились бледное лицо и едва заметные тени под глазами.

Рядом с Натальей, свежей и явно прекрасно выспавшейся, они были особенно заметны.

«Несправедливо».

— Теперь я достаточно похожа на великую княжну?

Наталья окинула её взглядом.

— Теперь да.

— Какая удача.

Анна отошла от зеркала, и они направились в сторону малой приёмной.

Ольгу Владимировну должны были проводить именно туда. Там уже приготовили чай.

Но княгиня до приёмной не дошла.

По дороге Анну перехватил управляющий, и выяснилось, что Ольга Владимировна, едва переодевшись после дороги, пожелала осмотреть лазарет. Ей напомнили о предстоящей встрече с великой княжной, однако та заверила, что успеет вернуться.

Анна посмотрела на часы, отметив, что до назначенного времени оставалось ещё больше получаса.

Это было даже удобно. По крайней мере, скучнейшее утро за столом отменялось само собой.

— В таком случае не будем ей мешать. Когда княгиня вернётся, доложите мне.

— Слушаюсь, Ваше Высочество.

Анна повернулась к Наталье.

— Кажется, повинность откладывается.

— Вы расстроены?

Анна снова посмотрела в зеркало — теперь уже на губах появилась улыбка.

— Ужасно.

***

— Значит, мы всё-таки увидим княгиню там, — заметила Наталья.

Ближе к полудню Анна переоделась и, как обычно, отправилась в лазарет. Ольга Владимировна к этому времени во дворец так и не вернулась, но теперь это уже было заботой управляющего, а не Анны.

После ночного дождя земля ещё не просохла. Анне приходилось придерживать юбку, обходя лужи, а между деревьями уже виднелись крыши лагерных построек.

— Если она ещё не осмотрела весь лагерь, — ответила Анна.

— И её сына.

Анна посмотрела на Наталью.

— Так вот в чём дело.

— В чём? — невинно спросила та.

— Вчера Поль совершенно не имел значения для меня. Я почему-то решила, что и для тебя тоже.

— Я этого не говорила.

Анна рассмеялась.

— Тогда, ради тебя, надеюсь, разлука с родиной пошла ему на пользу.

Наталья слегка покраснела и отвернулась.

Это было уже интереснее.

Теперь Анне и самой стало любопытно увидеть Поля. Хотя бы затем, чтобы потом вынести окончательный приговор для Натальи.

До лагеря от дворца было не больше четверти часа пешком. Анна давно привыкла к этой дороге: сначала аллея, потом поворот у старой липы, и почти сразу между деревьями показывался лазарет.

Он состоял из двух длинных деревянных корпусов. За ними располагались кухня, склад и остальные лагерные постройки, а между всем этим тянулся широкий двор, по которому целыми днями ездили повозки, ходили санитары и носили раненых.

После дождя именно двор страдал больше всего. Колёса разбивали землю, вода собиралась в глубоких колеях, а от кухни к грязи добавлялись зола, щепки и всё, что успевали растащить сапогами за день.

Кто-то из офицеров однажды назвал этот двор «сранью». Анна тогда сделала вид, что не расслышала. Но, естественно, ещё как расслышала.

Первый корпус стоял ближе всего к дороге из дворца, и нужные Анне палаты находились именно в нём. С этой стороны у корпуса была боковая дверь, которой она обычно и пользовалась. Главный вход находился с противоположной стороны — со двора. Чтобы попасть туда, пришлось бы обойти корпус и пройти через ту самую срань. Поэтому Анна всегда выбирала боковую дверь.

Сегодня прямо перед ней стояли две повозки. Санитары разгружали ящики, кто-то громко требовал освободить дорогу, а мимо Анны уже пронесли первые носилки.

Она дождалась, пока санитары пройдут, и направилась к двери.

— Прошу прощения, Ваше Высочество.

Анна остановилась.

Перед ней стоял молодой офицер. Высокий, худой, с чёрными волосами почти до плеч. Он оказался ровно там, куда Анна собиралась пройти: между повозкой и стеной корпуса, в нескольких шагах от боковой двери.

Офицер поклонился и быстро произнёс:

— Боюсь, сейчас здесь пройти нельзя.

Анна посмотрела на дверь за его спиной.

Она ведь была совсем рядом.

Потом глянула на повозку. Та перегораживала почти весь проход. С одной стороны стена, с другой — лошади и ящики. Оставалось либо ждать, пока всё это уберут, либо возвращаться назад, обходить корпус и идти к главному входу через лагерный двор. Точнее, через ту самую срань.

Анна снова посмотрела на офицера.

— Почему?

— Только что привезли раненых. Проход освободят через несколько минут.

— Я вижу.

Она сделала шаг вперед, и обычно одного этого хватало. Люди замечали её намерение пройти гораздо раньше и освобождали дорогу сами.

Но этот — нет.

— Мне нужно в лазарет, — сказала Анна и сама услышала твёрдость в своём голосе.

— Если позволите, Ваше Высочество, сейчас лучше воспользоваться главным входом. Он с другой стороны корпуса.

Он произнёс это спокойно и почтительно, но с дороги так и не отошёл.

Напоминание о расположении входов, которое Анна за последние недели успела выучить лучше любого новичка, окончательно убедило её, что отступать рано.

— Я хожу здесь почти каждый день, — настойчиво продолжила она.

— Что лишний раз подтверждает: вы наверняка знаете, где находится главный вход.

Рядом Наталья кашлянула.

Анна глянула на фрейлину, а затем снова медленно посмотрела на офицера. Ещё минуту назад он был просто незнакомым человеком, загородившим ей дорогу. Теперь ей захотелось как следует его рассмотреть. Ничего особенно приятного в лице она не нашла: слишком худое, слишком серьёзное, а взгляд — чересчур прямой.

— Я лишь хотел сказать…

— Я поняла, что вы хотели сказать.

За его спиной распахнулась дверь. Офицер тут же отступил к стене и жестом остановил Анну. Из дверного проёма показались двое санитаров с носилками. В узком проходе они заняли почти всю ширину — Анне самой пришлось прижаться ближе к повозке, чтобы пропустить их.

Следом появились вторые. На белой простыне проступало тёмное пятно.

Спор вдруг стал выглядеть довольно глупо.

Анна отошла к краю дорожки.

Офицер посмотрел на неё так, словно успел решить, что дочери Императора непременно требуется пройти именно там, где ей только что сказали не ходить.

«Прекрасно. Пусть теперь решает обратно».

Через несколько минут проход действительно освободили, и новичок подался в сторону.

— Прошу, Ваше Высочество.

Анна прошла мимо с гордо поднятой головой, не удостоив его ни ответом, ни взглядом.

Только оказавшись внутри, она поняла, что всё ещё думает о его реплике: «Тогда вы знаете, где находится главный вход».

«Невыносимый человек».

Анна сняла перчатки и уже собиралась пройти в палату, когда из дальнего конца коридора донёсся женский голос:

— Нет-нет, непременно запишите. Именно шерстяные, и никакие другие.

Ольга Владимировна шла по коридору вместе со своей престарелой компаньонкой и старшей сестрой милосердия, на лице которой застыло выражение, похожее одновременно на усталость и обречённость.

— Здесь по вечерам ужасно холодно, — продолжала княгиня на весь коридор.

Маленькая, худенькая, в светлом дорожном платье, княгиня держала на руках крохотную белую собачку. Её спутницу невозможно было сразу определить: по наряду она могла быть и компаньонкой, и камеристкой. Слишком скромное платье для первой, слишком аккуратное для второй.

Сухонькая седая женщина в тёмном платье и старомодном чепце семенила рядом, прижимая к груди небольшой блокнот и торопясь записывать всё, что княгиня успевала придумать на ходу.

Анна задумалась: существовал ли вообще возраст, когда камеристке разрешалось наконец перестать бегать за хозяйкой с блокнотом.

Судя по всему, даже восемьдесят лет не были достаточной причиной.

— И ещё одеяла, — продолжала княгиня. — Хорошие. Не те, что присылали в прошлый раз. Они совершенно ужасны на ощупь.

Взгляд невольно скользнул к одному из таких на ближайшей койке. До этой минуты ей ни разу не приходило в голову проверить его на ощупь. Совершенно некстати захотелось пощупать его рукой.

Увидев Анну, Ольга Владимировна остановилась.

— Ваше Высочество!

Княгиня присела в приветствии, настолько низко, насколько позволяла собачка на руках.

— Княгиня, — ответила Анна. — Полагаю, осмотр лазарета оказался обстоятельнее, чем вы рассчитывали.

— Ах, Анна, прошу простить меня. Я была совершенно уверена, что успею вернуться. Но здесь столько всего оказалось необходимо посмотреть.

Анна подозревала, что большая часть необходимого уже была записана старшей сестрой задолго до приезда княгини, но говорить этого не стала.

— Ничего страшного. Её Величество просила передать, что присоединится к нам позже.

— Конечно. Я сама виновата. Нужно было предупредить Татьяну Андреевну.

Собачка потянулась к Анне.

— Осторожно, она сегодня совершенно невыносима.

Анна протянула руку, и маленький влажный нос ткнулся ей в пальцы.

— Как её зовут?

Ольга Владимировна назвала имя, но в этот момент неподалёку что-то с грохотом упало. Собачка разразилась звонким лаем, на который обернулись все поблизости. Одна из сестёр милосердия даже заметно поморщилась.

Княгиня прижала её к себе.

— Ну что ты, маленькая? Никто тебя не тронет.

Анна поймала себя на улыбке. Ольга Владимировна почти не изменилась с их последней встречи.

— Мы привезли бельё, бинты и ещё несколько ящиков. Я, правда, не помню, что именно в последних. Поль занимался списками.

«Поль».

Анна вспомнила о сыне княгини.

— Кузен приехал с вами?

— Конечно. Я бы одна не добралась. То есть добралась бы, разумеется, но Виктор настоял.

Позади послышались шаги.

Анна обернулась.

По коридору шёл тот самый офицер с чёрными волосами почти до плеч, который утром преградил ей дорогу к боковой двери.

«Прекрасно. Значит, одной встречи на сегодня оказалось недостаточно».

Офицер как ни в чём не бывало остановился рядом с ними и поклонился сначала Анне, затем княгине.

Ольга Владимировна улыбнулась.

— А вот и он. Поль, дорогой, ты ведь помнишь Её Высочество?

Анна посмотрела на офицера.

Потом на Ольгу Владимировну.

И снова на него.

— Поль?

Теперь она попыталась найти в его лице хоть что-нибудь знакомое. Тот мальчик был круглолицым, нескладным и казался ещё полнее в тесном сюртуке. Перед ней стоял высокий худой мужчина с длинными волосами.

Утром она представляла выросшего Поля совсем иначе.

Впрочем, длинные волосы она точно не предусмотрела.

— Павел, Ваше Высочество.

В тёмных глазах мелькнула улыбка.

Ольга Владимировна вздохнула.

— Он теперь всегда меня поправляет. За границей его все звали Павлом, а с тех пор, как он вернулся, Поль ему почему-то разонравился.

— Мне уже не десять лет, мама.

— Я знаю, дорогой.

Анна продолжала его рассматривать.

Сходства она так и не находила. Разве что глаза. Возможно, глаза были те же. Хотя она совершенно не была уверена, что вообще помнит глаза десятилетнего Поля.

— Я вас не узнала.

— Я понял.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— А вы меня, очевидно, узнали.

— Сразу.

Вот это уже было любопытно.

— Откуда?

Только спросив, Анна поняла, что вопрос получился довольно глупым. Она всё-таки была дочерью Императора.

Павел чуть приподнял брови.

— Вы не слишком изменились, Ваше Высочество.

Анна не сразу решила, был ли это комплимент. И почему-то не стала спрашивать.

Ольга Владимировна уже снова повернулась к сестре милосердия:

— Так сколько вам всё-таки нужно одеял?

Анна непроизвольно провела пальцами по краю ближайшего одеяла. Шерсть и правда оказалась грубой. Она ещё раз потёрла ткань между пальцами и посмотрела на Ольгу Владимировну, которая уже требовала показать ей остальные палаты.

По дороге княгиня успевала расспрашивать обо всём, что видела, и то и дело обращалась к своей старушке, чтобы та добавила что-нибудь в список. Приехала Ольга Владимировна тоже не с пустыми руками: кроме белья и перевязочных материалов, она привезла лекарства, несколько ящиков продуктов и вещи для выздоравливающих.

Так они и переходили из палаты в палату почти час.

Сомневаться в желании княгини помочь не приходилось. Правда, представления Ольги Владимировны о необходимом иногда оказывались неожиданными.

— А цветы? — спросила она возле одной из палат. — Здесь совсем нет цветов.

Старшая сестра милосердия растерялась.

— Цветов, Ваша Светлость?

— Конечно. В комнате сразу становится приятнее.

Анна посмотрела на Павла.

Ей стало интересно, что он скажет. Почему-то она уже была уверена, что промолчать он не сможет.

— Мама, — произнёс он, — думаю, им сейчас нужнее то, что записано в начале списка.

Так и есть.

— Да, конечно. Я просто подумала…

— Цветы тоже можно прислать, княгиня, — сказала Анна.

Ольга Владимировна сразу оживилась.

— Вот видишь, Поль.

Павел посмотрел на Анну, и на этот раз в его взгляде совершенно точно было осуждение.

Через несколько минут княгиня вместе со старшей сестрой милосердия перешла в помещение для офицеров.

Анна задержалась у выхода.

Павел остался рядом.

Теперь, когда она знала, кто он, молчать рядом с ним оказалось почему-то странно.

— Значит, вы всё это время были за границей? — спросила она.

— Почти всё.

— Долго вы там были?

— Несколько лет.

Когда-то ей наверняка рассказывали, почему он уехал. Теперь Анна не могла вспомнить даже самого разговора.

В детстве подобные вещи мало её занимали.

Языки, музыка, пение, танцы. Летом — прогулки и верховая езда. Зимой — каток и спектакли. Родственники, дети знакомых родителей, иностранные гости появлялись во дворце постоянно. Одни уезжали, другие приезжали. Поль как раз был одним из многих.

И только сейчас Анне пришло в голову, что для него её семья, возможно, выглядела совсем иначе.

— Вы действительно меня помните? — спросила она.

— Да.

— Хорошо?

— Достаточно.

Это было интересно.

— И что именно вы помните?

На этот раз он впервые за весь день улыбнулся.

— Вы отказались танцевать со мной второй раз.

— Я?

Анна постаралась придать голосу настоящее удивление, хотя память уже услужливо подсовывала ей пухлые мальчишеские ладони и круглые розовые щёки.

— Вы.

Она отогнала картинку.

— Почему? — с самым невинным видом спросила Анна.

— Потому что в первый раз я дважды наступил вам на ногу.

Вот теперь воспоминание стало совсем отчётливым. Анна выдержала короткую паузу. Гувернантка, годами учившая её сохранять лицо при любых обстоятельствах, могла бы ею гордиться.

— Так это были вы!

— Рад, что хоть что-то сохранилось.

Анна уловила насмешку.

— У нас было очень много родственников.

— У меня тоже.

Ответ заставил её замолчать.

Она почему-то никогда не думала об этом с такой стороны.

Павел спокойно встретил её взгляд.

— Вы всегда были таким?

— Каким?

— Не в меру серьёзным.

Он ненадолго задумался.

— Не помню.

— А я, кажется, помню.

— Несколько минут назад вы не помнили меня вообще.

Анна поняла, что выдала себя, но выражения лица не изменила. Только чуть прищурилась, словно действительно пыталась добраться до какого-то давнего воспоминания.

— Теперь начинаю.

Он едва улыбнулся.

На этот раз улыбка задержалась чуть дольше. Анна неожиданно заметила, что она ему идёт.

Из соседнего помещения донёсся голос Ольги Владимировны:

— Поль!

Павел на мгновение прикрыл глаза.

Анна всё-таки рассмеялась.

— Кажется, вас зовут.

Он поклонился и отошёл к матери.

— Ваше Высочество, — голос Натальи прозвучал совсем рядом.

Анна обернулась:

— Что?

— Это Поль?

Анна посмотрела ему вслед.

Вчера за этим именем ещё стоял смутный образ мальчика, которого она едва помнила. Теперь с ним почему-то совсем не вязался.

— Нет, — сказала Анна.

Наталья удивлённо моргнула.

Анна поправила перчатку и равнодушно произнесла:

— Его зовут Павел.