Андрей Кобелев
Протокол "Чистый горизонт"

Глава

Туман поднялся в четыре утра и к завтраку никуда не делся.

Миллер стоял на мостике с кружкой, которую забыл выпить. Кофе остыл, и на поверхности затянулась плёнка — тусклая, как на глазу у дохлой рыбы. Он смотрел на неё и думал, что за тридцать один год на воде разучился пить горячее. Всегда что-то мешало. Вначале всегда — вахта.

За стеклом — молоко. Не белое: серое, с желтизной, как несвежая простыня. Нос «Элизиума» уходил в него метров на двадцать и дальше просто кончался. Восемьдесят два метра судна, а видно — двадцать. Остальное приходилось держать в голове.

Внизу, на главной палубе, звенело стекло. Завтрак. Через приоткрытую дверь на трап поднимался запах: жареный бекон, апельсиновый сок, чей-то тяжёлый парфюм с нотками ванили. И голос — женский, высокий, с той особенной интонацией, которую Миллер за шесть месяцев контракта научился распознавать, как радист распознаёт помеху.

— …второй день! Второй день, вы понимаете? У меня переговоры.

— Мэм, спутниковая связь в этих широтах…

— Мне не нужны широты. Мне нужен вайфай.

Миллер поставил кружку. Плёнка на кофе дрогнула и легла обратно.

— Коул.

— Сэр.

Старпом подошёл — быстро, по-молодому, с той пружиной в шаге, которая ещё не знает, что её ждёт та же судьба, что ожидает весь мир. Двадцать девять лет. Академия, два контракта на контейнеровозах, безупречная характеристика. Хороший парень. Из тех, что верят, будто море — это просто вода. Хоть и Большая.

— Что радар?

— Чисто, сэр. Ни отметки. Ледовая карта на восемь утра — ближайший айсберг класса «А» в сорока милях к северу. Идём восемь узлов, как вы сказали.

— Эхолот?

— Триста двенадцать. Ровно.

Миллер кивнул. Триста двенадцать — правильно. Он сам выбирал маршрут по этой ложбине между двумя банками. Закрытая акватория, никакого траффика, никаких рыбаков, никаких пограничных катеров. «Эксклюзивный тур к ледникам». Двенадцать пассажиров, у каждого — свой этаж в списке «Форбс» или в вечерних новостях. Корпорация платила за тишину. Тишины было в избытке.

Он вышел на открытое крыло мостика.

Холод взял сразу — не ветром, ветра не было — просто влажностью, которая забралась под воротник и лежала на шее мокрой тряпкой. Миллер посмотрел вниз, за борт.

И задержался.

Вода шла вдоль корпуса без пены.

Он смотрел ещё секунд десять, чтобы убедиться. Восемь узлов. Восемьдесят два метра стали режут воду. Должен быть бурун, шипение, белая кайма вдоль скулы. Её не было. Вода расходилась от борта гладко, тяжело, как расходится масло в кастрюле, когда в него опускают ложку. И смыкалась за кормой без следа. Кильватерная струя, которую он привык видеть на полмили назад, обрывалась метрах в тридцати. Дальше — гладь. Серая, плотная. Не блестит.

Он вернулся в рубку.

— Коул. Скорость по лагу?

— Восемь и одна десятая.

— По GPS?

Пауза. Коул нагнулся к монитору.

— GPS… ищет спутники, сэр.

— Давно?

— Я… точно не заметил, когда пропали. Ещё полчаса назад было четырнадцать спутников.

Миллер снял фуражку, положил на штурманский стол. Провёл ладонью по волосам — они были мокрые, хотя он не выходил под дождь. Дождя не было.

— Радар.

Коул посмотрел. Потом посмотрел ещё раз.

Экран был не пустой — это было бы нормально. Экран был серый. Не чёрный фон с зелёной развёрткой, а ровный сплошной серый, будто кто-то закрасил его изнутри. Развёртка ходила по кругу и ничего не находила, потому что находить было нечего: ни горизонта, ни помех, ни дождевой засветки. Ничего.

— Перезагружаю.

— Давай.

Радар моргнул, погас, зажёгся. Серый.

Миллер услышал, как внизу кто-то засмеялся. Смех прошёл по трапу вверх и оборвался, не долетев до рубки. Обрубился. Как топором по тонкой куриной шее.

Он поймал себя на том, что прислушивается к собственному дыханию. Оно было. Просто звучало как чужое.

Туман начал синеть в девять сорок.

Не разом. Сначала Миллер решил, что это солнце — поднялось, пробивает пелену, и она берёт цвет неба. Он даже почувствовал что-то похожее на облегчение: разойдётся, спутники вернутся, вайфай вернётся, дама с переговорами получит свою почту. Потом понял, что солнце должно быть за кормой, а синева шла спереди. Снизу. Из воды.

Она поднималась в туман, как чернила поднимаются в промокашку: медленно, от кромки, неровно. Через десять минут вся передняя полусфера была синей — глубокой, холодной, как пламя газовой конфорки, если убавить до минимума. Свет этот не освещал. Лица в рубке стали землистыми. Белая рубашка Коула — сизой.

— Сэр. Эхолот.

Миллер подошёл.

Прибор показывал минус.

Прибор показывал минус. Минус триста. Минус восемьсот. Минус две тысячи. Цифры бежали вниз ровно, как секундомер.

Миллер проверил индикатор сонара — потеря дна. Красный значок мигал. Но рядом, в строке барометра, цифры тоже менялись: давление падало. Прибор не сломался. Он просто перестал быть эхолотом — он стал альтиметром. Теперь он показывал высоту.

— Он сломался, — сказал Коул. Ровно, спокойно — так говорят, когда очень хотят, чтобы это было правдой.

— Да, — сказал Миллер.

Он не верил в это. Он видел, как ломаются приборы. Они врут случайно, скачками, выдают нули или предельные значения. Этот не врал. Этот считал. Аккуратно, с одинаковым интервалом. Как будто где-то там, куда он посылал импульс, действительно что-то было — и это что-то было бесконечно далеко и одновременно прямо под килем.