Александр Зимин
Лёд идёт на север, Ваше Сиятельство

Глава 1. Письмо

Стук в дверь был такой, будто хотели выбить её вместе с петлями. Я знал этот стук. Два года назад так же ломился приказчик с векселем. Тогда я проснулся в чужом теле. Сейчас — в своём. Но ощущение то же: беда пришла без стука.

Я открыл. На пороге стоял курьер. Мокрый. Грязный. Дышит так, будто бежал от самой столицы. В руке — письмо. Без печати. Без подписи. Только имя на обороте: «Графу Шереметеву. Лично».

— От кого?

— Сказали — граф поймёт.

Я развернул. Одна строка. Почерк дрожащий. Но я узнал бы его из тысячи. «Приезжай. Пока я не умер. Громов». Я стоял и смотрел на эти слова. Три дня пути. Если он ещё жив. Если письмо не опоздало. Если я успею.

«В 2025-м я бы просто позвонил», — пронеслось в голове. И я усмехнулся. Здесь телефонов нет. Здесь только лошади. И время, которого нет. Я обернулся к Егору. Он стоял у двери. Левой рукой придерживал правую — как всегда, когда уставал. Молчал. Ждал.

— Лошадей. Самых быстрых. «Срочно», —сказал я Егору.

— Сейчас, немедля. Громов при смерти.

Егор кивнул. Ушёл. Я надел перстень. Повертел в пальцах. Потом сжал в кулаке. «Пока я не умер».

Значит, ещё жив. Значит, успею.

Глава 2. Сборы

— Лошадей. — Егор кивнул. Ушёл. Через десять минут я услышал во дворе голоса. Кузьма уже седлал.

Я поднялся в кабинет. Быстро. Без свечей. На ощупь. Стол. Бумаги. Векселя. Контракты. Всё — в папку. Одна бумага выпала. Поднял. Всё по делу. Убрал в папку.

Деньги. В шкафу. За книгами. Тайник. Двести рублей серебром. Перстень. На руке. Фамильный. Шереметевых.

Я посмотрел в окно. Снег. Ровный. Без ветра. Пора.

Я вышел на крыльцо. И остановился. Имение жило.

Склады новые. Крепкие. Три. Вместо сгоревшего амбара. С льдом. Двери открыты. Люди ходят. Грузят. Работа кипит.

Двор чистый. Метён. Снег укрыл — но видно: работали. Строили. Жили.

За складами — озеро. Дымка. Лёд. На льду — люди. Много. Не трое. Не пятеро. Бригада. Пилы. Пешни. Лошади. Сани.

Они вырубали лёд. Ровные блоки. Клали на сани. Увозили. Кипела работа. Ещё два года назад здесь было пепелище. Теперь — дело.

Егор стоял у двери. В левой руке — лист. Смотрел в него. Хмурился. Губы шевелились — читал по слогам.

— Барин, а вы долго?

— Не знаю. Проведаю Громова. Решу дела в Петербурге. – Имение пока на тебе.

— От Лосева письмо. Про лёд. Я прочитал. Вроде к марту просят. Но тут слово одно не понял. Вон, третье сверху.

Я взял лист. Посмотрел. — «Обеспечение».

— Ага. Его.

— Это значит — чтобы лёд был готов вовремя. Чтоб не подвели.

— А. Понял.

Егор кивнул. Перечитал ещё раз. Медленно. Потом посмотрел на меня.

—Пиши ответ — сказал ему я. — Сам? – переспросил Егор с удивлением.

— Сам. Ты уже полгода учишься. Пора.

— Дак я же не всё ещё...

— И я не всё. Никто не всё. Пиши.

Егор усмехнулся. Первый раз за утро. — Ладно. Напишу. Если что — перепишу. — Он ушёл. В дом. Писать.

У ворот стоял человек. Немолодой. В аккуратном сюртуке. С папкой. Ждал. От Анны Павловны.

Я подошёл. Приказчик поклонился. Протянул папку.

— Ваше сиятельство, Анна Павловна велела передать документы. По складам. По озеру. Ждут подписи.

Я открыл папку. Бумаги ровные. Почерк аккуратный. Не её. Писаря. Но пометки на полях — её. Короткие. Точные. «Проверить». «Уточнить». «Отказать».

Я закрыл папку. — Скажи — подпишу по возвращении.

Я посмотрел на него. — Как её дела?

— Работает. С утра до ночи. Мужики слушают. Купцы довольны тем, как ведет дела. Не все, правда. Есть пара старых. Работали еще с князем. Говорят — баба не указ.

Я кивнул. Приказчик ушёл. Я смотрел вслед.

Кузьма подвёл лошадь. Молча. Готов. Я вскочил в седло. Оглянулся на имение. На Егора. На озеро. На людей на льду.

Кузьма уже сидел верхом. Ждал. Молча. Мы выехали через ворота. Снег хрустел под копытами. Имение осталось позади.

Я не обернулся.

Глава 3. Дорога. Громов.

Первые вёрсты — молча. Кузьма рядом. Дышит ровно. Смотрит вперёд. Не спрашивает ничего. Ему не надо.

Лес. Снег. Тропа узкая. Лошади идут гуськом. Я не оглядываюсь. К вечеру первого дня — тракт.

Широкая дорога. Обозы. Мужики в тулупах.

Мы не останавливаемся. Лошади храпят. Пар изо рта. Время не тратим на постой. Только ночлег и снова в дорогу.

К ночи первого дня добрались до постоялого двора. Кузьма спешился первым. Пошёл к хозяину. Я остался в седле. Двор был полон. Обозы. Лошади. Люди у костра. Едят. Кто-то спит прямо на сеновале.

Кузьма вернулся быстро. — Две лошади. Свежие. К утру будут готовы.

— Комната?

— Нет комнат. Все заняты.

— Не надо.

Я слез с лошади. Ноги гудели. Спину ломило. Я прислонился к ледяному бревну стены, закрыл глаза и впервые за три дня почувствовал пульс в висках.

Через час он толкнул меня в плечо. — Пора, барин.

Я открыл глаза. Лошади стояли осёдланные. Хозяин держал повод. Кузьма кинул ему монету. Тот поймал. Кивнул. Мы выехали в темноту.

Снег. Тишина. Только копыта.

На третий день — город уже близко. К полудню — развилка. Указатель. «Петербургъ».

Кузьма кивает в сторону. Мы поворачиваем. Дома. Заборы. Церковь. Люди.

Он впервые за дорогу подаёт голос: — К вечеру будем на месте, барин.

Я только кивнул — К вечеру успеем.

---

Петербург встретил нас шумом. Мостовые. Кареты. Лошади. Крики торговцев. Дым из труб.

Мы проехали по окраинам. Мимо фабрик. Мимо складов. Мимо людей, которые не смотрели на нас.

Кузьма свернул в переулок. Потом ещё раз. Потом на улицу, где дома были выше. Богаче.

Я узнал дом Громова сразу. Бархат. Позолота. Часы в человеческий рост за окном. Вкуса нет. Зато размах.

Мы остановились у ворот. Кузьма спешился. Постучал. Дверь открыл старик в ливрее. Он оглядел нас. Задержал взгляд на перстне. Потом на тулупе Кузьмы. Кивнул.

— Ваше сиятельство. Гаврила Петрович ждёт.

Он провёл нас через сад. Потом по коридору. Потом вверх по лестнице. Двери. Ковры. Свечи. Пахло лекарствами.

Старик остановился у двери. Обернулся.

— Гаврила Петрович слаб. Много не говорите. Врачи запрещают

— Понимаю. — Сказал ему я.

Он открыл дверь. Я вошёл. Комната тёмная. Только свеча у кровати. На кровати — Громов. Худой. Бледный. Глаза закрыты.

Я подошёл. Сел на стул рядом. Он открыл глаза. Посмотрел на меня. Долго. Потом улыбнулся. Еле-еле.

— Ты знаешь, что я тебе скажу?

— Нет.

— Ты дурак, граф. Но ты — мой дурак. И я тебе верю.

Он закрыл глаза. Я думал — всё. Но он открыл их снова.

— Женись на моей дочери. Или я тебя прокляну. — И снова попытался улыбнуться.

Он замолчал. Смотрел в потолок.

— Два года назад я тебя не знал. Ты пришёл с льдом и словами. Много слов. Я не поверил. Потом поверил. И не пожалел ни разу об этом.

Он усмехнулся. Кашель. Долгий. — Я тогда понял: этот — не дурак. Этот — опасный человек. Но честный опасный человек. Редкость.

Он помолчал. — Теперь слушай.

Я наклонился вперёд.

— Я умираю. Не сегодня. Не завтра. Но скоро. Месяц. Может, два.

— Гаврила Петрович... Что такое говоришь — Попытался возразить я, он перебил.

— Молчи. Слушай.

Громов перевёл дыхание. — У меня дочь. Одна. Настя. Двадцать лет. Умная. Но одна. Без меня её съедят. Наследники — племянники мои.

— Они уже здесь. Сидят внизу, пьют мой коньяк. Ждут, когда я начну остывать, чтобы опечатать кабинет. Если ты не поможешь — то я не смогу защитить дочь и дело всей жизни.

— Что вы хотите? — Чтобы ты на ней женился. Я молчал. Смотрел на него.

— Не по любви. По расчету. Ты получаешь моё дело. Связи. Людей. Дом. Она получает защиту. Имя. Тебя не съедят.

— А если я откажусь?

— Тогда я умру спокойно. Зная, что ты — дурак. Но честный дурак.

Он смотрел на меня. Ждал. Он снова попытался улыбнуться. Губы дрогнули, обнажив зубы. Но глаза остались холодными. Только сухой, холодный расчёт.

Я встал. Пошёл к двери. Рука легла на медную ручку.

— Граф. — Голос Громова ударил в спину хрипом. — Она не знает. Я замер. Обернулся через плечо. — Скажи ей сам.

Я кивнул. Вышел.

---

В коридоре — тихо. Только свечи горят. Из первого этажа поднимались голоса. Звон стекла. Смех. Хозяин при смерти — значит, праздник начался. Я прошёл мимо лестницы. Не обернулся. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта. Я постучал костяшками пальцев. Толкнул, не дожидаясь ответа.

Настя стояла у окна. Спиной ко мне. Смотрела на снег во дворе. Когда дверь скрипнула, она даже не вздрогнула.

Просто сказала, не оборачиваясь: — Я слышала голос отца. И ваши шаги. Тяжелые. Он кричал?

— Нет. Говорил.

Она обернулась. Молодая. Строгая. Тёмные волосы собраны в простой узел на затылке. Серые глаза смотрели прямо, не мигая. Не красавица. Лицо слишком резкое, скулы острые. Но взгляд умный, цепкий. Как у счетовода.

— Догадывалась, — сказала она. — Последние три дня он только ваше имя повторяет. Лёд. Озеро. Шереметев.

— Сделка будет, — сказал я сразу. Без предисловий. — Брак. Расчет.

Она не отвела глаз. Кивнула едва заметно. — Хорошо. — Я так и думала. Он позвал меня час назад. Дал договор. Сказал читать.

— Я не дура. Отец умирает. Мои кузены внизу уже делят его состояние. Мне нужна защита. Вам — дело. Всё честно.

Она кивнула на стол. Там лежал развёрнутый лист. Почерк знакомый — отцовский, размашистый. Но весь правый край был испещрён пометками. Резкими. Угловатыми.

Я шагнул ближе. Наклонился. Пробежал глазами текст. Всё верно. Титул за капитал. Стандартно. Пока взгляд не упал на пункт о приданом.

Строка перечёркнута крест-накрест. Жирно. Навылет. Рядом, её рукой, твёрдым почерком выведено одно слово: «Исключить».

— Приданое — моё, — сказала она, заметив мой взгляд. — Инвентарь льдохранилищ, векселя поставщиков, доля в бирже. Мои деньги. Мой риск. Я вела книги два года. Мужу они не принадлежат. Она положила перо. Медленно. Звук прозвучал как выстрел.

— Вы согласны на такие условия? — спросил я.

— Одно условие взамен, — она подошла ещё ближе. Остановилась в полушаге. Протянула руку.

— Я буду вести дела сама. Склады. Контракты. Бухгалтерию. Не как жена. Как управляющий. Ваше слово?

Она протянула ладонь. Сухая. Пальцы ледяные от близости окна. Но пожатие оказалось крепким, мужским. Никаких перчаток.

— Согласен.

— Анастасия.

— Максим.

Мы стояли так секунду. Потом она отпустила первой. Разжала пальцы. Отступила назад, к окну. Границы были установлены.

— Отцу скажете сами? — спросила она. — Скажу. — Хорошо.

Я вышел. Закрыл дверь плотно, щелкнув замком. В коридоре всё так же тихо. Свечи. Запах воска. Голоса снизу стали громче — кто-то затянул пьяную песню.

Я пошёл обратно к Громову.