Мария Зубарева
Лайнц. Протокол молчания

Глава 1: До того, как стены начали шептать.

Меня зовут Карл Вебер. Я обер-инспектор уголовной полиции Вены, и мой мир пахнет старыми бумагами, холодным кофе и ложью. Ложью разной консистенции: липкой и очевидной, как пот на лбу карманника, или утонченной, почти невидимой, как пыль на раме семейной фотографии в доме, где только что случилось убийство. Я научился ее различать. Чувствовать ее вкус – медный, как кровь.

Но этот случай, дело «Лайнц», началось не со лжи. Оно началось с тишины. С отчетов, которые были слишком чистыми, со статистики, которая складывалась в слишком правильную, слишком пугающую линию . Меня к нему привлекли не потому, что кто-то закричал «Убийство!». Нет. Меня привлекли потому, что слишком долго никто не кричал вообще.

Мой кабинет на Шоттенринге был завален папками с другими делами – грубыми, шумными, кровавыми. Разборки в порту, кража со взломом с нелепым ранением, семейная драма, закончившаяся кухонным ножом в живот. Обычный городской ад. А потом пришла эта тонкая папочка от санитарного надзора. Сухой запрос: «Просим дать оценку эпидемиологической ситуации в гериатрическом центре «Лайнц». Повышенный коэффициент смертности».

Эпидемиологическая ситуация. Я усмехнулся. Мы все смертны, это самая массовая эпидемия. Но цифры… они были не просто «повышенными». Они были неестественными. Смерть, казалось, облюбовала это конкретное место, эти конкретные палаты, предпочитая часы между двумя и четырьмя ночи. И она была избирательна. Только самые старые. Только самые беспомощные. Те, чьи голоса уже никто не услышит.

Я откинулся на спинку стула, заложив руки за голову. За окном моросил классический венский дождь, превращая фасады в размытые пятна детской акварели на холсте. Мне было пятьдесят два, и каждый прожитый год делал меня менее терпимым к абстракциям. К «ситуациям». Я верил в мотивы, в орудия, в отпечатки. А здесь был лишь холодный, безликий график…

– Опять твои графики смерти, Карл? – в дверях стоял мой напарник, молодой и еще не уставший от всего Эмиль Брандт. Он держал два стаканчика с капучино. Пена была у него на верхней губе.

– Не графики, – проворчал я, принимая стакан. – Констатация факта. Смерть в Лайнце работает с немецкой пунктуальностью и без всякой очереди.

– Старый дом… Старые люди… Что тут расследовать? – Эмиль плюхнулся на стул. – Они умирают. В этом и есть смысл таких заведений, нет?

Я посмотрел на него. Он не был циничен, он просто был молод. Для него смерть была громким событием, выстрелом, взрывом. Не тихим, ежедневным ритуалом, не такой, какой вижу ее я.

– Смысл – забота, Эмиль. А не конвейер. Посмотри: пневмония, остановка сердца, общая слабость… Все диагнозы штампуются одним и тем же врачом, почерк которого с каждым разом становится все небрежнее. Словно он сам уже не верит в то, что пишет.

– Может, ему просто надоело? – предположил Эмиль.

– Надоело? – Я ткнул пальцем в столбик цифр. – Когда у тебя в одной палате за месяц «надоедает» умирать три человека, это не усталость. Это закономерность. И закономерности, друг мой, редко бывают естественными.

Я решил поехать туда на следующий день. Без предупреждения. Хотел почувствовать место. Запах. Воздух. Во всех расследованиях меня всегда соправождало шестое чувство, оно ходило за мной по пятам – старый полицейский инстинкт, который содрогался где-то в районе солнечного сплетения, когда что-то было не так.

«Лайнц» встретил меня той самой тишиной. Это было не отсутствие звука. Это была тишина-сущность, тяжелая, как одеяло, наброшенное на все живое. Даже колеса каталок по линолеуму скрипели приглушенно, будто боясь нарушить порядок. Порядок угасания.

Директор, доктор Хубер, человек с лицом, как у добродушного бульдога, и потными ладонями, завел меня в свой кабинет. Его объяснения текли гладко, как заученная молитва: сложные пациенты, недостаточное финансирование, эпидемия гриппа прошлой зимой… Он улыбался. Слишком много улыбался. Его глаза бегали от меня к папке на столе и обратно.

– А персонал? – спросил я, глядя в окно на внутренний двор, где несколько стариков неподвижно сидели в колясках, укутанные в пледы, будто кукол выставили на холод.

– О, прекрасный персонал! Преданные, трудолюбивые женщины. Особенно наше ночное дежурство – настоящие ангелы. Ангелы-хранители.

Слово «ангелы» повисло в воздухе. Оно прозвучало так искренне, так тепло, что у меня по спине пробежал холодок. В моей работе ангелы не водятся. Только люди. Со всеми их грехами.

– Я бы хотел посмотреть палаты, – сказал я. – И, возможно, поговорить с этими… Ангелами.

Моя прогулка по длинному, светло-зеленому коридору стала первой пристрелкой к бездне. Пахло. Пахло отчаянием, замаскированным под чистоту. Антисептик, воск для полов, тушеная свекла… и под этим – сладковатый, едва уловимый запах разложения. Не физического. Душевного. Оно ощущается иначе. Ты его не видешь, его можно только почувствовать. В моменты ощущения этого запаха есть странное, незнакомое чувство, что твоя собственная душа начинает разлогаться…

И я увидел их. Они двигались неторопливо, как тени в аквариуме. Четверо женщин в белых халатах. Они не были похожи на монстров из триллера. Они выглядели… обыденно. Одна, полноватая, с мягким, материнским лицом (позже я узнаю – Мария Грубер), поправляла подушку старику, что-то тихо напевая. Другая, худая, с птичьими чертами (Стефания Майер), с невероятной аккуратностью заполняла график у поста. Третья (Вальтрауд Вагнер) просто смотрела в окно, и ее лицо было пустым, как чистый лист. Четвертая (Ирене Лайдольф), самая молодая, улыбалась, разливая лекарства по стаканчикам. Их движения были синхронными, отлаженными. Между ними существовала незримая связь, молчаливое понимание.

Одна из них, Грубер, почувствовав мой взгляд, обернулась. И улыбнулась. Улыбка была теплой, открытой. Но глаза… глаза не улыбались. Они были как два темных озера, спокойных и бездонных. В них не было ни любопытства, ни тревоги. Лишь тихое, всепонимающее наблюдение. Взгляд пастуха на случайно забредшую овцу.

В тот момент мое шестое чувство, тот самый инстинкт, издал тихий, но отчетливый щелчок. Как срабатывает затвор фотокамеры, фиксируя улику. Здесь что-то не так. Не так в самой основе вещей. Смерть была не гостем здесь. Она была соучастницей. Частью ритма. Частью безмолвной тишины.

Я вышел на улицу, под холодный дождь, и сделал глубокий вдох, чтобы очистить легкие от того больничного воздуха. Моя рука сама потянулась к пачке сигарет в кармане. Старая плохая привычка, от которой я, казалось, давно отказался.

Эмиль, ждавший меня в машине, увидел мое лицо.

– Ну что? Нашел своего серийного дедушкоубийцу?

Я завел двигатель, чтобы согреться.

– Нет, – сказал я, глядя на мрачное здание «Лайнца» в зеркало заднего вида. – Я нашел сад. Тихий, ухоженный сад. Где кто-то очень усердно пропалывает грядки.

В ту ночь я не спал. Графики и цифры плавали перед глазами. Но сильнее всего мне вспоминались их лица. Не злые, не жестокие. Спокойные. Уверенные. Лица людей, которые абсолютно уверены в своей правоте. И это было страшнее любой злобы.

Я понял, что стою на пороге. Не просто дела. А чего-то гораздо большего. Я собирался открыть дверь не в преступный замысел, а в целую вселенную искаженной морали, в мир, где милосердие переплелось с убийством, а молчание стало соучастником. И первой весточкой этого молчания был не директор Хубер, не эти женщины. Это были все остальные. Те, кто видел, но предпочел не видеть. Те, кто слышал, но заткнул уши.

Дело «Лайнц» началось. И началось оно с тишины, которая вот-вот должна была стать оглушительной.

Глава 2: Червь сомнения.

Следующие несколько дней я потратил на бумажную работу. Скучную, кропотливую, абсолютно необходимую. Я поднял историю болезни каждого умершего за последние три года. Сорок девять имен. Сорок девять историй, которые оборвались не точкой, а многоточием из нестыковок.

Эмиль, видя мою одержимость, перестал шутить.

– Карл, сорок девять. Даже если это… ну, ты понимаешь. Это гериатрия. Их могло сразить что угодно.

– Именно что «что угодно», – проворчал я, не отрываясь от бумаг. – Но здесь всегда «одно и то же». Острая сердечная недостаточность на фоне общего истощения. Церебральный инсульт. Внезапная пневмония. Никаких вскрытий. Никаких подробностей. Как будто они все умерли по шаблону. Скажи, Эмиль, ты веришь в совпадения?

– Верю в статистику. И статистика говорит, что старики умирают.

– Статистика, – я откинулся на стул, – это покров, под которым можно спрятать горы грехов. Я хочу эксгумации.

Эмиль присвистнул. Эксумация – это адский труд, море бумаг, сопротивление родственников, скандал в прессе. Особенно если речь о пожилых людях, чьи смерти никого, кроме измученных детей, уже не волновали.

– На основании чего? Графика?

– На основании инстинкта. И молчания. – Я посмотрел на него. – Когда все слишком тихо, Эмиль, это значит, кто-то очень громко хочет, чтобы ты ничего не услышал.

Получить разрешение было битвой. Мои начальники смотрели на меня, как на чудака, одержимого смертью стариков. «Вебер, у нас полно настоящих дел!» – слышал я. Но я уперся. Как баран. Я ссылался на процедуры, на аномалии, на долг перед законом, который должен быть слеп ко всему, даже к возрасту жертвы.

Пока бюрократическая машина скрипела шестеренками, я вернулся в «Лайнц». Теперь – официально, с Эмилем. Мы говорили с персоналом. Днем больница выглядела иначе: суетливо, шумно. Но подоплека оставалась той же.

Санитар, щуплый паренек с прыщами на лице, нервно теребил край халата.

– Ну, иногда… иногда они шутили.

– Кто? О чем?

– Ночные сестры. Грубер и Вагнер. Говорили: «Пойдем сделаем уборку в третьей палате» или «Надо проветрить пятую». – Он опустил глаза. – Но они всегда так говорили. Я думал, про мусор или окна…

– А потом? Что происходило после таких «уборок»?

– Потом… – он пожал плечами, – потом кто-то умирал. Но это совпадение, да? Должно быть совпадение.

В его голосе звучала не убежденность, а мольба. Он умолял меня согласиться, что это совпадение. Чтобы его мир не рухнул. Чтобы ему не пришлось признать, что он, видя и слыша, ничего не сделал.

Повар в больничной столовой, дородная женщина с красными от пара руками, была откровеннее.

– Они себя святыми мнили, эти четверо. Особенно Грубер. Смотрела на этих бедных стариков со своей мокрой жалостью, а в глазах… пустота. Как у рыбы на льду. А когда кого-то не стало, они были такими… спокойными. Умиротворенными. Будто работу сделали. Нормальные люди расстраиваются, даже если чужой дед помер. А они – нет. Шептались в уголке, пили кофе. Я однажды Лайдольф спросила: «Ирене, тебе не жалко?» А она улыбнулась и говорит: «Жалко, когда страдают. А теперь они не страдают».

Железная логика. Непререкаемая. Религиозная.

Самым трудным был разговор с врачом, тем самым, чей почерк кочевал из одного свидетельства о смерти в другое. Доктор Фельдер. Пожилой, уставший человек, в глазах которого поселилась постоянная тень.

– Они приходили ко мне, инспектор, – сказал он тихо, не глядя на меня. – Говорили: «Доктор, ему очень плохо. Он мучается. Не надо его больше мучить». И они смотрели на меня… Вы не понимаете этого взгляда. В нем не было угрозы. Была уверенность. Уверенность в том, что они делают благое дело. И я… я устал. У меня своих проблем полно. Они брали на себя эту… ответственность.

– Ответственность за смерть? – уточнил я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал.

Он вздрогнул.

– За прекращение страданий! – парировал он, но тут же сдулся. – А потом… потом стало страшно. Слишком часто. Я начал подозревать, но… что я мог сделать? Нет доказательств. Только взгляды. Шепот в коридоре. Я подумывал уволиться.

– Но не уволились.

– Нет, – он прошептал, – не уволился.

Молчание. Оно было повсюду. Оно было в потупленном взгляде санитара, в оправданиях повара, в трусливой усталости врача. Это молчание было живым, оно дышало и плодилось в стенах «Лайнца». Оно было пятым участником преступления. Самым главным…

И тем временем, разрешение на эксгумацию было получено. Для начала – трех тел. Самых «свежих» захоронений.

Морг. Вечная мерзлота и запах формальдегида. Патологоанатом, сухонький старичок с руками виртуоза, работал молча. Эмиль стоял у стены, бледный, стараясь дышать ртом. Я наблюдал. Наблюдал, как скальпель вскрывает историю, написанную ложью.

– Интересно, – пробормотал патологоанатом, исследуя ткани поджелудочной железы первого тела. – Очень интересно.

– Что? – я наклонился.

– Признаки гипогликемической комы. Резчайшего падения уровня сахара в крови. Но в истории болезни диабета нет. Никаких указаний.

– Что могло вызвать?

– Массивную, немедицинскую дозу инсулина, – ответил он, щелкая пинцетом. – Ужасный способ умереть, инспектор. Сознание медленно гаснет, тело корчится в судорогах, но кричать ты уже не можешь. Адская штука.

Второе тело показало следы несовместимых транквилизаторов в дозах, способных остановить сердце здорового мужчины. Третье – комбинацию того и другого.

Бумаги могут врать. Тела – нет. Они кричали правду из глубины могил. Кричали о муках, о боли, о неестественном, насильственном конце.

Когда мы вышли из морга, Эмиля вырвало в канализационный сток. Он вытер губы тыльной стороной ладони, его глаза были полны слез.

– БОЖЕ ПРАВЫЙ, КАРЛ… Они же мучили их. Своим «милосердием». Они заставляли их страдать.

– Да, – сказал я, закуривая. Рука слегка подрагивала. Внутри меня все кристаллизовалось в холодную, твердую ярость. – Они не ангелы смерти, Эмиль. Они санитары ада. И у них есть система.

Теперь у меня были не графики. У меня были улики. Трупы, которые говорили. Оставалось заставить говорить живых. Ту самую четверку. Но я понимал – они не сломаются от страха. Их можно будет сломать только одним: доказав, что их «милосердие» было пыткой. Что они не спасали, а мучили.

Я посмотрел на здание полицей-президиума, на его солидные, непоколебимые стены. А потом в сторону того района, где находился «Лайнц». Мне казалось, я чувствую исходящий оттуда холодок. Они еще не знали, что игра изменилась. Что ангелов собираются судить не за их благие намерения, а за крики, которые никто не услышал. их слышали, но они не были услышаны…

Но прежде чем идти к ним, мне нужна была одна деталь. Маленькая, но важная. Что-то, что свяжет их не просто с фактом смерти, а с орудием. Со шприцем. С ампулой.

И я знал, где искать. Молчание было всеобщим, но не монолитным. В каждом стаде есть слабейшая овца. В каждом сговоре – самое треснувшее звено. Нужно было его найти. И осторожно надавить.

Пока же я приказал установить круглосуточное наблюдение за «Лайнцем». Не за ними. А за всем. За подвозом медикаментов, за вывозом мусора, за сменами. Ангелы должны были почувствовать, что за ними наблюдают. Что их священный ритуал больше не защищен благодатной тишиной. Что в их тихий ад наконец-то пришел взгляд извне.

И я ждал. Ждал, когда они дрогнут. Или совершат ошибку. Ведь даже ангелы, уверенные в своей правоте, могут запаниковать, почувствовав, что их рай изоляции вот-вот рухнет.

Глава 3: Слабейшее звено в тихой цепи.

Наблюдение не давало сенсаций. «Ангелы» работали с пугающей "нормальностью" . Они приходили на смену, делали свою работу, уходили. Ни подозрительных встреч, ни выброса мешков с уликами. Их сила была в обыденности. Они были частью пейзажа, как те самые зеленые стены или скрипящие каталки. И это делало их невидимыми. Но теперь, зная, что искать, я видел детали.

Я видел, как Грубер, эта матрона со славянским лицом, могла зайти в палату к кричащему от деменции старику, и через минуту крики прекращались. Насовсем. Я видел, как Вагнер, молчаливая тень, подолгу стояла у шкафа с медикаментами, будто медитируя над выбором орудия. Лайдольф, самая молодая, была самым активным коммуникатором – она улыбалась родственникам, рассказывала о «спокойной кончине» их бабушки, и те уходили, утешенные ее искренним, как им казалось, участием. Майер была бухгалтером смерти – она вела записи, заполняла графики, стирала следы на бумаге.

Но давление нужно было наращивать. Системно. Я начал с периферии.

Мы вызвали на формальную беседу, «для уточнения деталей по поставкам медикаментов», сотрудника аптеки, обслуживающей «Лайнц». Небольшой, нервный человек по фамилии Крамер.

– Инсулин, – спросил я, разглядывая накладные. – Расход в вашем центре за последний год вырос почти на сорок процентов. При этом поставщик один и тот же— это вы, Крамер. При этом количество пациентов с диагностированным диабетом не увеличилось. Как так?

Крамер поперхнулся.

– Я… я не знаю. Запросы приходят от сестер. Я отпускаю. У них есть право. Они говорят «по назначению врача».

– А вы проверяете эти назначения?

– Это не моя работа! – в его голосе зазвучала паническая нота. – Я всего лишь кладовщик!

– Вы снабжаете оружием, Крамер, – холодно сказал я. – И сейчас помогаете нам выяснить, куда оно уходит. Или вы хотите, чтобы суд разбирался, почему вы годами отпускали сильнодействующие препараты без должного контроля?

Он сломался через десять минут. Не потому что был злодеем, а потому что был мелкой пешкой в этом деле, испуганной перспективой уголовной ответственности. Он выдал имена: основные запросы всегда шли от Грубер и Вагнер. Подписи врача Фельдера стояли, но… он признался, что иногда привозили уже подписанные бланки, а иногда «сестры говорили, что доктор одобрил устно, а бумагу принесут потом». И приносили. Всегда.

Это была первая ниточка, ведущая от препаратов к ним. Косвенная, но весьма осязаемая.

Следующим шагом стала работа с родственниками. Мы нашли дочь одной из жертв, Хельмер. Она сидела в своей уютной, пахнущей пирогами гостиной и плакала.

– Мама была слаба, но не умирала, инспектор, – говорила она, сжимая в руках платок. – В тот день, когда я ее навестила, она была… В здравом уме и рассудке. Говорила о том, как хочет весной погулять в парке. ПОНИМАЕТЕ, ИНСПЕКТОР? ВЫ ПОНИМАЕТЕ?…– она тихо заплакала от безысходности, а после продолжела свой рассказ сквозь слезы . Ночью мне позвонили. «Скоропостижная сердечная недостаточность». Медсестра, та, молодая, Ирене, сказала, что мама умерла во сне, спокойно. И я поверила. Я хотела поверить.

Я показал ей (с разрешения прокурора) выдержки из заключения патологоанатома. Не технические детали, а суть: смерть была вызвана внешним воздействием, она была мучительной.

Женщина побледнела, как полотно. Ее горе, усыпленное ложью о «тихом конце», проснулось с новой, яростной силой. Теперь это была не скорбь, а требование правды. В ее глазах не читалась жестокость или желание отомстить, в них скорее не было ничего… Пустота…

– Кто? – спросила она тихо, и в ее голосе зазвучала сталь. – Кто это сделал?

– Мы выясняем. Но ваше молчание, Хельмер, было им на руку. Молчание всех.

– Что я могу сделать?

– Дать официальные показания. О том, в каком состоянии вы оставили мать. О том, что вам сказали. И, возможно, поговорить с другими родственниками. Не все захотят услышать правду, многие предпочтут оставить все как есть. Но если найдутся те, кто засомневается… этого может быть достаточно.

Я создавал фон. Давление нарастало со всех сторон: от санитарного надзора, из прокуратуры (мои отчеты и результаты эксгумаций сделали свое дело), теперь и от родственников. В «Лайнце» начался тихий переполох. Доктор Хубер вызывал меня, пытаясь протестовать, говоря о «клевете на благородное учреждение». Но его уверенность дала трещину. Он больше не улыбался.

Именно тогда я решил, что пора. Не брать всех четверых. Нет. Нужно было разделить их. Выдернуть из уютного, молчаливого симбиоза.

Я выбрал Ирене Лайдольф. Самую молодую. Ту, что больше всех нуждалась в одобрении, в ощущении собственной значимости. Ту, что играла роль «доброй сестры» для родственников. В ее действиях было больше театра, больше потребности в признании ее «милосердия». А значит, в ней могло быть больше сомнений, больше страха, что эту роль у нее отнимут и покажут истинное лицо.

Мы пригласили ее на беседу. Не в участок с решетками на окнах, а в нейтральное помещение – в тот же кабинет в управлении полиции. Чтобы не напугать сразу. Чтобы дать ощущение, что это «уточнение».

Она вошла, держась прямо, в своем лучшем платье, не рабочем халате. Волосы уложены. Лицо – маска учтивого внимания.

– Фройляйн Лайдольф, спасибо, что пришли, – начал я, предлагая ей стул. Эмиль сидел в стороне, ведя протокол. – Мы уточняем некоторые детали по ведению медицинской документации в «Лайнце». Вы как раз много этим занимались, верно?

– Да, я помогала, – ее голос был мелодичным, почти девичьим. – Мы стараемся, чтобы все было в порядке.

– В порядке, – повторил я за ней, листая папку. – Вот, например, история болезни фрау Хельмер. Вы были дежурной медсестрой в ночь ее смерти.

– Да. Это была большая потеря. Она была милой старушкой.

– В записях указано, что вы ввели ей седативное в 22:00, потому что она находилась в возбужденном состоянии.

– Да, она плохо спала. Я хотела ей помочь.

– Какое именно седативное? Дозу?

Она назвала препарат. Доза была в пределах нормы. Она подготовилась.

– Странно, – сказал я, делая вид, что сверяюсь с другой бумагой. – В журнале учета медикаментов за тот день нет отметки о выдаче этого препарата в такой дозе. Зато есть отметка о выдаче инсулина. По вашему запросу.

Маска учтивости дрогнула. Всего на миллиметр.

– Должна быть ошибка, – сказала она чуть быстрее. – Возможно, я взяла из общего запаса палаты. Или… возможно, аптекарь ошибся.

– Аптекарь Крамер уже дал показания, – мягко вставил Эмиль, не глядя на нее. – У него очень хорошая память на запросы от «Лайнца».

Тишина повисла в кабинете. Я видел, как ее взгляд метнулся к двери, потом обратно ко мне. В ее глазах впервые промелькнуло не понимание, а животный страх. Страх быть пойманной на лжи. Не на убийстве еще – на лжи. Для таких, как она, это был первый шаг к краху.

– Я… я могла перепутать, – прошептала она. – Это было давно.

– Не так давно, фройляйн Лайдольф, – я закрыл папку и посмотрел на нее прямо. – Видите ли, мы эксгумировали тело фрау Хельмер. И тела еще двух пациентов. И знаете, что нам рассказали эти тела? Что они умерли не от старости или болезней. Их умертвили. Большими дозами инсулина и транквилизаторов. Они умирали в страхе и муках. Это не милосердие. Это пытка.

Я произнес это без пафоса, холодно, констатируя факт. Ее лицо стало абсолютно белым. Губы задрожали.

– Это… это неправда. Мы помогали. Они страдали.

– Нет, – я покачал головой. – Вы страдали. Вы страдали от их немощи, от их криков, от их существования. И решили избавиться от источника своего дискомфорта. Оформив это как благодеяние. Грубер и Вагнер, они, я думаю, истинные верующие в эту вашу сатанинскую религию. Майер – регистратор. А вы… вы просто хотели быть частью чего-то важного. Хотели, чтобы вас хвалили. Родственники благодарили вас за «тихую смерть» их близких, да? Это приятно, да? Чувствовать себя ангелом.

Я бил не в факты. Я бил в ее самоощущение. В ту хрупкую конструкцию из самооправданий и лжи, которую она выстроила.

– Я не… я не одна, – вырвалось у нее.

– Бинго, – тихо сказал Эмиль, записывая.

Я дал ей помолчать. Пусть страх разъедает ее изнутри.

– Вы молодая женщина, Ирене, – сменил я тон на почти отеческий. – Вся жизнь впереди. Они использовали вас. Грубер – ваша наставница? Она говорила вам, что вы делаете благое дело, самое тяжелое и благородное? Что врачи и родственники – глупцы, они не понимают, а вы, избранные, понимаете?

По ее лицу было видно, что я попал в точку. Ее вера была верой ученицы, апостола.

– Сейчас они бросят вас. Первую. Скажут, что это вы все сделали, что вы не поняли их «высоких» идей, что перестарались. Они уже старше, опытнее в своем безумии. А вы останетесь одна. С сорока девятью трупами. Не «ангелом». Маньяком-убийцей, мучившим стариков. Ваша жизнь кончится. Навсегда.

Она разрыдалась. Не театрально, а по-настоящему, с искаженным от ужаса лицом. Ее красивый образ разваливался на глазах.

– Что мне делать? – выдавила она сквозь рыдания.

– Начать говорить. Сейчас. Отделить свою правду от их лжи. Показать, как это работало. Кто принимал решения? Кто делал уколы? Где хранились лишние препараты? Какими кодами, какими фразами вы пользовались? Вам нужно перестать быть ангелом, Ирене. И стать свидетелем. Это единственный шанс увидеть те каштаны в парке не из тюремного окна.

Она смотрела на меня широко раскрытыми, полными слез глазами. В них бушевала война: между годами промывания мозгов и животным инстинктом самосохранения. Между извращенной верой и леденящим душу осознанием реальности.

Я пододвинул к ней блокнот и ручку.

– Начните с имен, Ирене. С самых первых. Кто был первым? И почему вы решили, что это правильно?

Эмиль перестал писать. В кабинете стояла тишина, нарушаемая только ее прерывистым дыханием и скрипом пера по бумаге. Это был звук ломающейся плотины. Звук того, как тишина «Лайнца» наконец-то собиралась закричать.

Я посмотрел в окно. Сумерки сгущались над Веной. Где-то там, в своем гериатрическом аду, три ее «сестры» готовились к ночной смене. Они еще не знали, что одна из ангельских хор уже начала петь не их гимн, а издала отчаянный, спасительный крик. И что скоро этот крик накроет их всех.

Но у меня не было чувства победы. Был лишь тяжелый, свинцовый холод в груди. Потому что я вытаскивал на свет не просто преступников. Я вытаскивал на свет самую неприглядную, трусливую и жестокую часть человеческой природы, прикрытую халатом милосердия. И от этого зрелища не было спасения.

Глава 4: Анатомия тишины.

Показания Ирене Лайдольф не были падением занавеса. Они были первой трещиной в толстом ледяном панцире, скрывавшем океан лжи. И из этой трещины хлынул не свет, а густая, удушающая жижа.

Она не сдавала всех разом. Она сдавала систему. По кусочкам. Со слезами, с истериками, с возвратами назад. Ее признания были похожи на карту минного поля, где она пыталась обвести безопасные для себя тропинки, указывая на чужие мины.

Блокнот заполнялся не именами жертв, а процедурами. Это было самое чудовищное.

«Если пациент крепкий, кашлевой рефлекс хороший – сначала «успокоение». Диазепам или фенобарбитал из общего запаса. Потом, когда он перестает глотать… «гигиена рта». Я… я обычно выходила. Это делала Вальтрауд или Мария. Они говорили, это чтобы не было пролежней во рту».

«Гигиена рта». Я знал, что это значит из других источников. Насильное заливание воды или молока в рот, приводящее к тихому утоплению. Осмотр показывал потом «аспирационную пневмонию» – идеальную маскировку.

«Слабые, которые уже плохо глотают – для них «гигиена» была основным. Или «подушка». Подушку использовали, если не было времени ждать, пока подействует «успокоение».

«Подушка». Короткое, емкое слово. Удушение.

«Если были родственники, которые приезжали и жаловались на боли… тогда нужно было «облегчение». Морфин. Чтобы все видели, что мы заботимся. Потом можно было добавить что-то, чтобы сон был глубже… навсегда».

Инсулин она упомянула мельком, с путаницей: «Это редко. Мария говорила, это для особых случаев, когда у человека и так сахар скачет. Чтобы не выделялось в анализах, если бы кто-то проверил… но проверок не было».

Это была не исповедь убийцы. Это был доклад о плохой работе сантехника, который использует то разводной ключ, то молоток, в зависимости от того, как течет труба. Их арсенал был импровизационным, адаптивным, ужасающе практичным. Они не искали «идеального яда». Они использовали все, что было под рукой и лучше всего имитировало естественную смерть в каждом конкретном случае. В этом и был гений их зла.

– Они не фанатики, Карл, – сказал Эмиль, его лицо было серым от усталости и отвращения. – Они… рационализаторы.

– Хуже, – прошептал я, разглядывая схемы, которые невольно выводила Ирене, объясняя распределение обязанностей. – Они менеджеры. А смерть – это KPI. И они оптимизируют процесс, минимизируя шум и максимизируя результат.

Теперь у нас был свидетель. Но ее слова против слов трех других – ничего. Нам нужны были вещественные доказательства, которые привяжут методы к конкретным людям. Труп фрау Хельмер умер от «воды». Но чьи руки держали чашку? Чей палец прижимал подушку?

Мы начали обратную работу. Брали каждый случай, на который указала Ирене, и сравнивали с графиками дежурств, с журналами выдачи медикаментов (где были скудные, но все же записи), с записями врача Фельдера. Мы искали узор. Алгоритм.

И он проступал. Как водяной знак на бумаге, если подержать ее против света.

Смерти концентрировались в ночные смены, где работали определенные пары: Грубер и Вагнер, Майер и Лайдольф. Пропажа небольших доз транквилизаторов совпадала с днями, когда Грубер забирала ключ от аптечного шкафа. «Всплески» смертности от «пневмонии» шли после дежурств Вагнер, которая, по словам Ирене, «очень тщательно проводила гигиенические процедуры».

Это была косвенная улика. Паутина совпадений, ставшая слишком плотной, чтобы быть случайностью. Но для ареста таких уверенных, хладнокровных женщин, для суда, который они, несомненно, превратят в театр своего милосердия, нужен был гвоздь. Один неоспоримый, осязаемый гвоздь.

И тогда я решился на риск. На авантюру, которая могла разрушить все дело, если бы провалилась.

Мы не могли поставить прослушку в палатах – это были не частные комнаты. Но мы могли кое-что сделать с постом медсестер. Под предлогом проверки противопожарной безопасности и старой проводки, наши специалисты (в действительности – оперативники с оборудованием) получили доступ на несколько часов в воскресенье, когда персонала было минимум.

Через два дня я сидел в наглухо закрытой комнате в другом здании и слушал. Запись была плохой, с фоновым гулом, скрипом. Но голоса… голоса были узнаваемы. Грубер и Вагнер.

Тихий, спокойный голос Грубер: «…в пятнадцатой не закончили. Еще шумит».

Голос Вагнер, плоский, без интонации: «Воды дать?»

Пауза. Предположительно, Грубер качает головой. «Нет, легкие слабые, сразу поймут. Лучше подушку. После укола. Я приготовлю, ты посмотри график, когда у Майер пересменка, чтобы она протокол писала. У нее почерк лучше».

Тишина. Потом Вагнер: «Хорошо. Сделаем уборку».

«Уборка». Кодовое слово, которое слышал санитар. Теперь оно было на пленке. Привязано к обсуждению конкретной палаты («пятнадцатая») и метода («подушка»). Это был прорыв. Но все еще не труп. Не отпечатки на этой самой подушке.

Давление нарастало. Слухи уже ползли по больнице. Остальные трое чувствовали неладное. Они стали осторожнее. Наблюдение показывало, что они больше не общаются кучкой, а действуют порознь, избегая прямых взглядов. Они чувствовали ловушку, но, как загнанные животные, не знали, в какую сторону бежать. Или, что страшнее, начинали готовить себе алиби, сваливая возможные будущие обвинения на сломленную Ирене.

Я понимал, что время работает против нас. Они могли остановиться. Залечь на дно. И тогда доказательств на десятки старых смертей нам никогда не собрать. Они должны были совершить ошибку. Или… мы должны были их спровоцировать.

Однажды утром, придя в кабинет, я нашел на столе конверт. Без марки, без обратного адреса. Внутри – единственная фотография. Старая, потрепанная. На ней – моя дочь, Катя, семи лет, кормящая голубей на площади Шварценбергплац. Фото было явно сделано несколько дней назад, судя по ее одежде.

На обратной стороне, аккуратным, женским почерком, было написано: «У всех есть своя боль, инспектор. Уделяйте больше времени своей. Оставьте нашу боль нам».

Легкий, изящный намек. Не грубая угроза, а холодное, точное напоминание: мы знаем о тебе. Мы знаем, где твоя слабость. Остановись.

Вместо страха во мне вскипела та самая, знакомая, холодная ярость. Они перешли черту. Они вторглись в мою жизнь. Теперь это было не только дело. Это была война.

Я положил фотографию в сейф, рядом с папкой «Лайц». Не сказал ни Эмилю, ни начальству. Сказал только жене, чтобы она и Катя неделю погостили у ее сестры в Граце. Под благовидным предлогом.

А сам составил новый план. Если они почувствовали опасность и решили припугнуть меня – значит, они паникуют. Значит, наша тихая осада работает. Пора переходить в контрнаступление. Не на их территории, в больнице. А там, где их уверенность могла дать трещину. В их собственном, маленьком, аккуратном мирке вне больничных стен. Нужно было найти то, что связывало их не как коллег, а как соучастников. Общую тайну, общую выгоду, общий страх.

И я знал, с кого начать. Не с Грубер, скалы. Не с Вагнер, тени. И не с Майер, бухгалтера. Нужно было найти точку напряжения в их, казалось бы, монолитном молчании. И у меня появилась идея. Слишком тонкая, почти отчаянная. Но другого выхода не было. Конвейер смерти нужно было останавливать, даже рискуя быть раздавленным его шестернями.

Глава 5: Тихая провокация.

План был тонким, почти неосязаемым, как хирургический разрез. Мы не могли вломиться к ним в дома с обыском без веских оснований – это спугнуло бы их окончательно и разрушило хрупкую конструкцию из косвенных улик и показаний Ирене. Но мы могли создать давление там, где они считали себя неуязвимыми – в зоне их личного комфорта и уверенности.

Я сосредоточился на Анне Майер. «Бухгалтер». Та, что вела протоколы молчания. Если Грубер была идеологом, а Вагнер – бездушным исполнителем, то Майер была архивариусом. Ее мотивация, как я предполагал, была иной: не фанатичная вера в «очищение», а потребность в порядке, в контроле, и, возможно, в скрытой власти. Она регистрировала смерти. Она была летописцем их ада. И летописцы иногда дорожат своими записями больше, чем самой историей.

Мы начали с внешнего периметра. Под благовидным предлогом (проверка налоговых вычетов для работников социальной сферы) инициировали тихую финансовую проверку всех четверых. Это была законная, но точечная процедура. Для троих – Грубер, Вагнер, Лайдольф – все было чисто. Скудные зарплаты, скромные счета.

Но у Анны Майер обнаружились интересные «нестыковки». Небольшие, но регулярные денежные поступления на ее счет из непонятного источника – через цепочку мелких частных переводов. Суммы были не огромными, но стабильными. Как будто она получала небольшой, но постоянный бонус. Премию за эффективность?

Это была зацепка. Возможно, она брала деньги у родственников «облегченных» пациентов за «особый уход»? Или это была внутренняя схема с поставщиками? Неважно. Важно, что у нее был секрет, не связанный напрямую с убийствами, но который она тщательно скрывала. Секрет, которым, возможно, не делилась с остальными. Это могло быть слабым местом.

Одновременно мы запустили вторую линию давления – то, что в оперативной работе называется «демонстрацией осведомленности». Через анонимные, но проверяемые каналы (например, звонок от «представителя страховой компании», уточняющего детали смерти конкретного пациента) мы дали понять каждой из трех оставшихся женщин, что интерес к смертям в «Лайце» стал глубоким, детальным и точечным. Что мы копаем не «вообще», а в сторону каждого конкретного случая. Мы не обвиняли их. Мы просто показывали, что знаем слишком много деталей, которые должны были кануть в лету.

Эффект не заставил себя ждать. Наблюдение зафиксировало нервные встречи Грубер и Вагнер в кафе вдали от больницы. Они говорили мало, сидели напряженно. Майер же стала заметно нервнее на работе. Она дважды совершила ошибки в заполнении графиков, что для педантичного «бухгалтера» было немыслимо. Она начала сторониться Грубер, что было очень заметно.

Именно тогда я решился на личную встречу. Не официальный вызов, а «случайную» беседу. Я подкараулил ее возле супермаркета, недалеко от ее дома. Она шла с сумкой, выглядела уставшей и постаревшей.

– Фрау Майер, – окликнул я, снимая шляпу. – Простите за беспокойство. Карл Вебер. Мы виделись в «Лайце».

Она замерла, словно наткнулась на невидимую стену. В ее глазах мелькнула паника, но она быстро взяла себя в руки, натянув маску холодной вежливости.

– Инспектор. Чем могу помочь?

– Задумался об одном моменте, – сказал я легко, делая вид, что размышляю. – В деле об уточнении отчетности. Видите ли, когда мы сравниваем журналы выдачи медикаментов с финальными отчетами о расходе, возникает любопытная картина. Есть небольшие, но системные расхождения. Как будто кто-то очень аккуратно, из месяца в месяц, корректировал цифры, чтобы они сходились. Работа ювелирная. Требует ума, терпения и… понимания системы изнутри. Почти как бухгалтерская работа.

Я смотрел на нее, не отрываясь. Она побледнела, пальцы стиснули ручку сумки так, что костяшки побелели.

– Я не понимаю, о чем вы. Я заполняла документы в соответствии с указаниями и фактическим расходом.

– Фактическим расходом, – кивнул я. – Вот в этом и вопрос. Иногда факт… опережает назначение. И потом нужен кто-то, чтобы аккуратно подогнать бумаги под этот факт. Чтобы не было вопросов. Это очень ответственная должность. Без такого человека… вся система дает сбой. Вся цепочка становится уязвимой.

Я говорил не об убийствах. Я говорил о бумагах. О ее роли. И давал ей понять, что я эту роль вижу и оцениваю по достоинству. А еще намекал, что без ее аккуратной руки «система» остальных беззащитна.

– Вы очень много на себя брали, фрау Майер, – продолжал я тише. – Исправляли чужие ошибки, сводили концы с концами. И, наверное, никогда не получали должной благодарности. Со стороны коллег. Их дело – принимать решения и действовать. А ваше – убирать последствия. Неблагодарная работа. Особенно если знаешь, какие именно «последствия» приходится убирать.

Она стояла, не двигаясь. Ее дыхание стало частым, мелким.

– У меня есть работа, инспектор. Мне нужно идти.

– Конечно, – я сделал шаг назад, давая ей путь. – Просто подумайте об одном. В любой системе тот, кто знает все цифры, держит ключ. И этот ключ может открыть одну дверь… или захлопнуть другую. Хорошего вечера.

Я ушел с ухмылкой на лице, оставив ее стоять на тротуаре с тяжелой сумкой и еще более тяжелыми мыслями. Я не ждал немедленного признания. Я сеял семя сомнения, страха и, что самое важное, обиды. Обиды «трудяги» на «идеологов», которые пожинали лавры «чистоты», пока она пачкала руки о бумаги, скрывая их грязную работу.

На следующий день в «Лайнце» случился инцидент. Во время утренней смены Анна Майер, разнося лекарства, уронила и разбила целый лоток с ампулами. Звон бьющегося стекла прокатился по коридору, за ним последовала истерика – тихая, сдержанная, но истерика. Она не кричала, она просто тряслась, глядя на осколки и растекающиеся жидкости, и не могла произнести ни слова. Ее увели из отделения.

Грубер и Вагнер наблюдали за этим со своих постов. Их лица были каменными. В глазах Грубер я увидел не сочувствие, а холодное раздражение. Как к бракованной детали, которая грозит сорвать работу отлаженного механизма.

Мое семя дало всходы. Трещина в монолите превращалась в раскол. И я понимал, что теперь они могут пойти одним из двух путей: либо постараются изолировать и обезвредить слабое звено (Майер), либо она, доведенная до предела, попытается спасти себя, сдав всех. В любом случае, тишина была обречена. Оставалось лишь ждать, чей голос прорвется первым – голос палача, убирающего соратника, или голос предателя, спасающего свою шкуру.

Но я недооценил третью возможность. Возможность полного, отчаянного молчания, которое хуже любого крика.

Через два дня Анну Майер нашли в ее собственной безупречно чистой квартире. Она была в бессознательном состоянии, с пустой упаковкой снотворного на тумбочке и аккуратно составленным рядом финансовых документов на столе – как будто готовилась к встрече с аудитором. Рядом не было предсмертной записки. Только идеальный порядок. Последний, совершенный отчет.

Ее спасли. Откачали в той самой больнице, куда ее доставили. Но когда она пришла в себя, она не сказала ни слова. Ни одного. Она просто смотрела в потолок, ее глаза были пусты, как вытертые дочиста грифельные доски. Она ушла в глухую, неприступную крепость молчания, которую не могла нарушить даже угроза тюрьмы. Возможно, это был ее последний, самый совершенный акт контроля. Аккуратное стирание самой себя из уравнения.

Теперь у меня на руках была сломленная свидетельница (Лайдольф) и живой, но немой артефакт (Майер). И две оставшиеся твердыни – Мария Грубер и Вальтрауд Вагнер, которые теперь, наверняка, чувствовали себя в большей безопасности, чем когда-либо. Они выдернули слабую шестеренку, и механизм, казалось, снова мог работать тихо.

Но я не собирался сдаваться. Тишина Майер была для меня не поражением, а новой уликой. Это была тишина, купленная ценой почти что жизни. А за такую цену всегда платят только за самый страшный секрет. Теперь мне предстояло найти тот рычаг, который заставил бы заговорить не людей. А стены. Бумаги.

Глава 6: Бесшумная ловушка.

Тишина Анны Майер была хуже любого крика. Она превратилась в идеальную, непробиваемую улику против самой себя и, парадоксальным образом, в щит для остальных. Врачи диагностировали тяжелейшую диссоциативную реакцию, возможно, необратимую. Допрашивать ее было бесполезно. Она стала живым памятником собственному молчанию, и Грубер с Вагнером, должно быть, торжествовали. Слабое звено самоустранилось, не проронив ни слова.

Но в этом отчаянном жесте я увидел не поражение, а новую, леденящую закономерность. Их система работала до конца. Она предусматривала не только ликвидацию пациентов, но и санацию собственных рядов. Майер не стала убивать – она совершила акт бесшумного самоуничтожения, идеально вписывающийся в их логику: минимум шума, максимум эффективности. Если она не могла больше контролировать ситуацию, она контролируемо удалила себя из игры.

Это заставило меня сменить парадигму. Я боролся не с четырьмя женщинами. Я боролся с алгоритмом, внедренным в плоть и кровь учреждения. Чтобы поймать алгоритм, нужно было заставить его работать в контролируемых условиях и записать ошибку.

Идея была рискованной и этически сомнительной. Но за спиной у меня уже висела фотография моей дочери. Это была грязная война, и я решил играть по их правилам – тихо и безжалостно.

Через доверенных лиц из санитарного надзора мы инициировали внеплановую, но рутинную проверку условий содержания. Цель – не запугать Грубер и Вагнер, а создать для них идеальные условия для действия. Мы дали им понять, через тот же анонимный канал, что проверка – формальность, ответный ход на «клевету» в прессе, и что после нее учреждение ждет «беспрецедентная очистка» от проблемного персонала и сомнительных пациентов. Мы создали у них иллюзию предстоящей «генеральной уборки». И нам было важно, чтобы они провели ее сами до прихода проверяющих.