Егор Конюшенко
Кровь На Лепестках

Я узнала о смерти бабушки из короткого звонка от Григория. Он говорил тихо, будто боялся, что его услышат мёртвые стены, и сказал только: «Софья Марковна отошла ночью, приезжайте, Вера». Я не плакала. Просто села в машину и поехала, хотя дорога заняла почти пять часов.

Дом встретил меня тем же запахом — старого дерева, пыли и чего-то сладковатого, что я помнила с детства. Только теперь к нему примешивалась сырость, как из погреба после дождя. Григорий ждал на крыльце, сгорбленный, в заношенной куртке. Он не обнял меня, только кивнул и взял мою сумку. Мы зашли внутрь, и он повёл меня не в комнаты, а сразу через заднюю дверь к оранжерее. Я не спрашивала зачем. Ноги сами шли за ним, как в тумане.

Внутри было душно, хотя стёкла местами потрескались и сквозняк гулял по щиколоткам. Вдоль длинных деревянных столов стояли горшки и ящики, но я не видела ничего живого, кроме серых стеблей, скрюченных, как старые пальцы. Григорий остановился у самого дальнего ряда и показал рукой.

— Вот они, — сказал он и отступил на шаг, словно не хотел подходить ближе.

Кусты чёрных роз. Бабушка всегда говорила, что они особенные, но я думала, что это просто её выдумки. Теперь передо мной торчали голые ветки с редкими тёмными листьями, скрученными в трубочки. Бутонов не было, только сухие почерневшие завязи, как будто цветы умерли, не успев родиться. И всё же воздух вокруг них был густой, тяжёлый. Я вдохнула и чуть не закашлялась — пахло железом, как от старой водопроводной трубы, и ещё сырой землёй после того, как выкопали глубокую яму.

— Они давно не цвели? — спросила я, и голос прозвучал глухо, будто из-под одеяла.

Григорий помолчал, потеребил край рукава.

— С тех пор, как Софья Марковна слегла. Лет пять, а может, и больше. Я поливал, землю менял, а они всё сохли. Будто ждали чего-то. Или кого-то.

Он посмотрел на меня искоса, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на страх. Я хотела спросить, что он имеет в виду, но Григорий уже отвернулся и зашагал к выходу, бросив через плечо:

— Не задерживайтесь тут долго, Вера. Воздух здесь нехороший.

Я осталась одна среди кустов. Где-то под потолком скрипнула рама. Я снова вдохнула этот запах — железо, сырая земля, и ещё что-то еле уловимое, как сладковатый дым. И вдруг мне показалось, что ближайший сухой стебель чуть качнулся, хотя сквозняка я не чувствовала.

Вечером я долго не могла уснуть, ворочалась под старым одеялом, слушала, как дом оседает и вздыхает. А наутро всё-таки заставила себя зайти в бабушкину спальню. Пахло лавандой и старой бумагой, на кровати лежало аккуратно сложенное покрывало, будто Софья Марковна только встала и вышла на минуту. Я открывала ящики по одному, не зная, что ищу, но руки сами наткнулись на толстую тетрадь в тёмно-зелёном переплёте, спрятанную под стопкой носовых платков. На обложке не было ни имени, ни даты, только выдавленный узор — роза с длинным изогнутым стеблем.

Я села на край кровати и раскрыла тетрадь. Почерк у бабушки был мелкий, с наклоном влево, а чернила местами выцвели до бледно-коричневого. Сначала шли записи о погоде, о садовых работах, о ценах на удобрения, но ближе к середине характер текста менялся. Появились рисунки чёрных роз, зарисовки лунных фаз и длинные абзацы о каком-то «пробуждении». Я читала медленно, шевеля губами, как в детстве.

«Эти розы не живут без крови, — было написано на одной странице, и слово „крови“ было подчёркнуто дважды. — Обычная вода им не нужна. Они спят, пока не почувствуют тёплую человеческую кровь на своих корнях или лепестках. Тогда бутон набухает за минуты, а цветок держится до тех пор, пока не выпьет всё до капли. Чем больше отдашь, тем дольше он будет смотреть на тебя своей ало-чёрной сердцевиной».

Дальше шли предупреждения: не давать сразу много, не оставлять открытых ран, не подходить к кустам после заката. Я усмехнулась, но губы почему-то пересохли.

Я отложила дневник и спустилась в оранжерею, чтобы проверить вчерашние кусты. Дневной свет пробивался сквозь мутные стёкла, и тени от веток лежали на полу чёрными трещинами. Григория не было видно. Я подошла к дальнему ряду и наклонилась, разглядывая сухой стебель. На нём, среди серой коры, торчал один-единственный шип — длинный, острый, похожий на обломок иглы. Я потянулась, чтобы отломить засохшую веточку с краю, и почувствовала резкий укол в указательный палец.

Было не столько больно, сколько неожиданно. Я отдёрнула руку и увидела, как из крошечного прокола выступила тёмно-красная капля. Она задрожала на кончике пальца, а потом сорвалась и упала прямо на серый стебель у основания куста. Капля растеклась по сухой коре, как по промокашке. Ничего не произошло. Я стояла и смотрела, зачем-то затаив дыхание.

А потом из глубины куста, из самой сердцевины сплетённых веток, начал подниматься бутон. Сначала он был размером с ноготь, тёмный, почти чёрный. Я не верила своим глазам. Стебель под ним слегка набух, как будто внутри что-то побежало вверх. Бутон рос медленно, но заметно, и его лепестки начали расходиться. Края оставались чёрными, но изнутри, из самой глубины, проступал густой алый цвет. Как кровь, которую разбавили чернилами. Воздух вокруг меня стал плотным, и снова этот запах — железо, сырая земля и сладковатый дым.

Я слышала, как за спиной скрипнула дверь, но не обернулась. Роза раскрывалась дальше, и мне казалось, что она смотрит на меня.

Та роза провисела ровно четыре дня. Я приходила к ней каждое утро и каждый вечер, садилась на перевёрнутый ящик и просто смотрела. Она была красивая, как живое существо, — лепестки изнутри отливали тёмным алым, а по краям оставались чёрными, будто обожжёнными. Я ловила себя на том, что разговариваю с ней шёпотом, спрашиваю, не нужно ли ей что-нибудь. Она молчала, но, кажется, слушала.

На пятый день лепестки начали сморщиваться с краёв. Я заметила это утром, когда пришла с лейкой, хотя уже знала, что вода ей не нужна. Роза склонилась на стебле, как уставшая голова, и от неё больше не пахло железом — только прелой листвой. Я стояла и смотрела, как она умирает, и внутри поднималась злость, непонятная, глухая. Я не хотела, чтобы эта красота исчезла. Не после того, как я увидела её рождение.

Я вернулась в дом и нашла в ящике кухонного стола маленький нож с тёмной деревянной ручкой. Бабушка резала им травы. Лезвие было старым, но острым. Я сунула нож в карман и снова пошла в оранжерею. Кусты стояли неподвижно, будто ждали. Я села прямо на землю, взяла нож и провела лезвием по левой ладони. Сначала ничего не почувствовала, только холод металла, а потом по линии пореза побежала кровь. Густая, тёплая. Я перевернула руку и дала ей капать на землю у корней.