Пролог

— Вставай, ведьма! Рассвет! Тебя ждут! – грубый окрик ворвался в мой сон, разрывая его в клочья.

Я дёрнулась, ударившись спиной о холодную каменную стену. Глаза слипались, но страх уже пробрался под кожу, разливаясь ледяной волной по венам. Вчерашний день — нет, уже целую вечность назад — я ещё надеялась, что это ошибка. Что госпожа Лирани объявится, придет и скажет: «Это была ошибка. Отпустите, Александру».

Но госпожа Лирани д’Арвиль исчезла. А я сидела в её бархатном маскарадном платье, которое теперь было измято и пропахло сыростью тюрьмы. Красный, как кровь. Как закат в тот вечер. Как пятна крови которыми была испачкана вся ее комната.

Лязгнул засов. Дверь распахнулась, и на пороге выросли две фигуры стражников. Их латы тускло блестели в свете масляной лампы, лица были грубыми, равнодушными.

— Вставай, сказано. Не заставляй ждать палача.

Один из них шагнул вперёд и грубо схватил меня за локоть. Я попыталась вырваться, но силы покинули меня ещё ночью, когда я проплакала до хрипоты, доказывая свою невиновность стенам.

— Пожалуйста… Я никого не убивала, — прошептала я, но они лишь усмехнулись.

Меня выволокли в коридор. Ноги подкашивались, красный подол платья волочился по грязному каменному полу. В ушах стучала кровь. Я слышала, как где-то далеко уже гудит толпа — они пришли смотреть. Они ждали.

Выход из тюрьмы ударил по глазам ярким утренним светом. Я зажмурилась, но тут же услышала их. Гул. Сотни, тысячи голосов слились в единый рёв.

— Убийца! Ведьма!

— Смерть ей!

— Отрубить голову!

Я открыла глаза. Площадь перед ратушей была забита людьми. Они теснились, перелезали друг через друга, чтобы лучше видеть меня. Кто-то кричал, кто-то плевался, а потом в меня полетел первый тухлый помидор. Он ударил меня в плечо, брызги гнилой мякоти попали на лицо. Я взвизгнула, но стражники лишь сильнее сжали локти.

— Так тебе и надо, красавица! — заорал кто-то из толпы, и в меня полетел огрызок яблока, затем ещё один помидор, горсть какой-то дряни.

Меня вели сквозь этот ад. Я спотыкалась, красное платье было уже испачкано, волосы растрепались, на глаза наворачивались слёзы. Я не хотела умирать. Я не хотела, чтобы всё закончилось вот так.

Меня втащили на деревянный помост. Он пах сырой землёй и железом. Палач стоял рядом — высокая фигура в капюшоне, с топором в руках. Этот топор блестел на солнце так, что у меня подкосились ноги.

Глашатай развернул свиток и прокричал на всю площадь:

— Александра. Ты признана виновной в убийстве своей госпожи, благородной Лирани д’Арвиль! Приговор — смерть через отсечение головы! Привести приговор в исполнение немедленно!

Толпа взревела.

Я рухнула на колени. Слёзы хлынули по щекам, смешиваясь с грязью и помидорным соком. Я подняла голову, оглядывая эти злые, торжествующие лица. Я искала хоть один взгляд сочувствия, но видела только жажду крови.

— Я никого не убивала! — закричала я, и мой голос сорвался на хрип. — Клянусь жизнью! Я не убивала госпожу Лирани!

Толпа взорвалась возмущённым гулом. Кто-то засвистел, кто-то заорал: «Лгунья! Тварь! Смерть!» В меня полетел комок грязи, ударив прямо в щёку.

Стражник подошёл сзади, схватил меня за волосы и дёрнул вниз, заставляя наклонить голову. Дерево плахи было холодным и шершавым, я чувствовала запах крови — старой, въевшейся в древесину. Чей-то сапог грубо наступил мне на ногу, фиксируя тело.

Я зажмурилась изо всех сил. В голове пронеслось лицо госпожи Лирани, её улыбка, её последние слова: «Ты же меня не бросишь, Саша?»

Простите меня. Простите.

Я сжала зубы, молясь всем богам, в которых уже не верила. Я услышала, как палач шагнул ближе. Лязгнул металл. Толпа затихла, затаив дыхание.

И в этой звонкой, дрожащей тишине раздался мужской голос. Спокойный, уверенный, он перекрыл площадь, как удар колокола:

— Я готов взять приговорённую в жены.

Толпа ахнула. Я распахнула глаза, не веря своим ушам.

А потом, словно эхо, словно насмешка судьбы, другой голос, низкий и бархатный, подхватил:

— И я готов сделать приговорённую своей женой.

Я замерла. В груди оборвалось что-то. Я попыталась поднять голову, но стражник всё ещё держал меня за волосы. Я видела только дерево плахи, свои сжатые кулаки и чьи-то сапоги в грязи.

Глава 1.

Где я? — первый и единственный вопрос, разрывающий пустоту в голове. Ответа нет. Я в легких джинсах и тонкой футболке, абсолютно беспомощная и связанная.

Сознание возвращается не мягкой волной, а резким ледяным ударом. Нет переходов. Нет воспоминаний. Есть только сейчас: тугое жжение грубой веревки на груди и животе, дерево, впивающееся в спину, и всепроникающий, сырой запах леса — земли, прелых листьев и чего-то звериного. А из черной глубины леса вырываются голоса. Грубые, с хриплой похабностью.

– Брось, Грак, я первый её заметил! Она моя!

– Твоя? Да с чего это вдруг?

– А с того, что я ее и заметил, и по голове ударил, пока вы от страха тряслись, думали — Дам Бланш с озера шастает!

– Да какая разница, кто первый, – вставляет третий, нетерпеливый. – Делаем по-быстрому и концы в воду. Потом уберем.

Слова пробиваются сквозь страх медленно, как ледяные иглы. Насилие. Смерть. Это мой конец, назначенный в непонятном лесу.

Инстинкт вспыхивает ярче мысли. Трясясь от холода и адреналина, я метнула взгляд в сторону. В метре от моих связанных ступней, в грязи, лежит нож. Грязный, с широким, затупленным лезвием. Возможность. Единственная.

Мысли исчезают. Тело действует. Я вытягиваю ногу, дрожащую и почти не слушающуюся, подцепляю носком кроссовка холодный металл. Скованные руки бессильны, но ноги — ещё свободны. Мучительно, медленно, зажав нож между ступнями, поднимаю его, подтягиваю к виткам веревки на груди. Втискиваю пальцы в рукоять и благодарю небеса, что руки связаны спереди, а не за спиной.

Щёлканье ножа по волокнам. Не плавный рез, а яростное рвание, трение, борьба за каждое отдельное волокно. Веревка сопротивляется, жжется, но страх — лучшая смазка.

Первые волокна на правой руке лопаются. Я вырываю кисть, схватываю нож теперь уже пальцами, вонзаю лезвие в узлы на груди. Что-то порвалось с хрустящим звуком. Я почти падаю, но дерево держит меня спиной. Последний виток на животе. Я рванула себя со звериной силой и тут мои манипуляции заметили.

Тело, свободное, рушится на колени в холодную грязь.

– Эй, она что, шевелится?

Больше осторожничать нет смыслы. Надо бежать пока в ногах есть силы.

– Держи её!

Времени нет. Я вскакиваю, нож всё ещё в руке, и бросаюсь бежать — не туда, где голоса, а в глухую, чёрную чащу. Ноги шлепают по грязи, тело бьётся о ветки, страх выжигает из горла крик, который я зажимаю зубами. За спиной взрыв ругательств, топот, яростная погоня.

– Вот же тварь. Лови её, не дай уйти!

Я бегу, не видя пути. Лес — чёрный лабиринт, где каждое дерево становится стеной. Ветви цепляются за толстовку и кажется кое-где даже порвали ее, но я не обращаю внимание. Я бегу, а в голове крутится одна мысль: Как я сюда попала? Где я, почему здесь, почему эти люди говорят на понятном, но таком диком языке?

Топот приближается, дыхание преследователей уже почти рядом. Я вижу единственное светлое пятно в темноте — просвет между деревьями. Дорога. Или тропа. Я бросаюсь туда, выскакиваю из последних зарослей на грунтовую дорогу, утоптанную колесами.

И сразу на меня — из за поворота, с грохотом и гулом — выносится что-то огромное, темное, движущееся. Карета. Массивная, черная, с блестящими металлическими частями, которые отражают тусклый свет ночи. Я застываю, замираю в последнем шаге от гибели под тяжелыми колесами.

Лошади взвивают от неожиданности.

Кучер выкрикивает резкое:

– В сторону!

Карета резко останавливается, с визгом тормозящих колес, почти касаясь моего тела.

И тут из леса вырываются они. Три человека. Грубые, в потрепанной одежде, с ножами в руках и глазами, полными злой, хищной радости.

– Ага! Вот она, беглянка! Попала прямо под колеса!

Кучер спрыгивает с козлов. У него в руках тяжелая дубинка. Я испуганно пячусь, но понимаю, что он направляется не ко мне, а к разбойникам. Быстро шмыгнула в сторону кареты, из-за которой выходят еще двое мужчин. Они были верхом на лошадях и теперь спешившись, спешат на помощь кучеру.

Без слов, с холодной, профессиональной быстротой, они встают между мной и разбойниками.

– Отойди от господской кареты, — говорит один из них.

Начинается короткая, яростная схватка. Звуки ударов мечей, крики разбойников, которые быстро превращаются в крики боли и отчаяния. Я стою, прижатая к холодной стенке кареты, всё ещё держу свой грязный нож, не в силах двинуться.

И затем дверца открывается.

Внутри, в свете небольшой масляной лампы, стоит девушка. Молодая, почти моя ровесница. Лицо с четкими, изящными чертами, большие глаза, которые сейчас выражают не страх, а острый, живой интерес. Она одета в платье — сложное, многослойное, темное с кружевами и лентами. Ткань кажется одновременно богатой и немного поношенной, будто пережившей множество событий.

Девушка выглядывает, быстро оценивает ситуацию: своих охранников, которые уже заканчивают дело с разбойниками, и меня, стоящую здесь в странных порванных штанах и толстовке, с диким взглядом и ножом в руке.

– Не бойся, — говорит она. Голос чистый, твердый, но без высокомерной холодности. Она протягивает руку. – Заходи. Быстрее.

Все решения уже приняты страхом. Я бросаю нож в грязь, шагаю вперед, беру протянутую руку. Рука теплая и сильная. Я позволяю себе быть втянутой внутрь кареты, на мягкую, темную скамью.

Дверца закрывается с тихим щелчком. Внутри тихо, тепло, и пахнет деревом, кожей и чем-то сладким, как цветы — возможно, лаванда или жасмин. Девушка, которая меня пригласила, смотрит изучающим взглядом, но без угрозы.

– Ты… откуда ты такая ? — спрашивает она. Она шарит взглядом по моей одежде, а на лице написан вопрос и недоумение.

Я открыла рот, но голос не слушался, застревая где-то в горле комом. Я сглотнула, пытаясь собрать мысли в кучу. Они разлетались, как испуганные птицы.

– Меня… меня зовут Саша, — наконец выдавила я, и собственное имя прозвучало странно, будто из другой жизни. — Александра, если полностью. А откуда я…

Я замолчала, сжала руки в кулаки, чтобы они не тряслись. Как объяснить то, чего не понимаешь сам? Я начала медленно, с трудом подбирая слова.

– Я не знаю, как здесь оказалась. Я просто… очнулась. Там, в лесу. Привязанная к дереву. И в голове — пустота. Как будто кто-то вынул все воспоминания последних… даже не знаю, часов? Дней? Последнее, что я помню…

Я зажмурилась, пытаясь поймать хоть какой-то образ.

– Я шла домой. Был обычный вечер. Дождь. А потом… провал. И вот это. Лес, эти люди, веревки…

Я посмотрела на свою одежду, на тонкую синтетическую ткань толстовки, на прочную джинсовую ткань, такую привычную и такую нелепую здесь. И на ее платье — настоящее, сложное, сшитое, кажется, из настоящей шерсти и шелка.

– Ты… ты не с костюмированной вечеринки? — спросила я слабо, уже почти зная ответ. Никакая вечеринка не объяснила бы этой кареты, этих мечей, этого воздуха, пахнущего не выхлопами и асфальтом, а лесом, конским потом и воском.

Она медленно покачала головой, и в ее глазах мелькнуло что-то сложное — не насмешка, а скорее растущее понимание какой-то невероятной загадки.

– Нет, — тихо сказала она. — Это не костюм. Это… обычная одежда. Здесь. В Леории. А то, что на тебе…, – она осторожно протянула руку и чуть дотронулась до манжеты моей толстовки. - Эта ткань… Я такой не видела. Она какая-то… иная. И застежка эта блестящая…

Ее слова повисли в воздухе, тяжелые и неотвратимые. Я почувствовала, как холодная уверенность, что я попала в какой-то другой мир, страшнее любого страха, поползла по спине.

– Саша, — девушка произнесла мое имя мягко, будто пробуя его на вкус. — Ты сказала, что шла домой. А какой был… год?

Вопрос прозвучал так просто и так ужасно. Я прошептала ответ, прежде чем успела осознать его значение. Цифры, которые были для меня обыденностью, здесь повисли в воздухе странным, чуждым сочетанием звуков.

Она замерла. Ее глаза расширились, но не от страха. В них вспыхнул тот самый «острый, живой интерес», смешанный теперь с леденящим изумлением.

– Две… тысячи…, — она медленно повторила за мной, будто проверяя слух. Затем она откинулась на спинку сиденья, ее взгляд стал отстраненным, смотрящим сквозь меня, вглубь какой-то своей мысли. – Этого года… еще не было. И даже близко не было. По нашим летоисчислениям… сейчас идет 1272 год от Завета Предков.

Тишина в карете стала абсолютной, густой, как смола. Я слышала только стук собственного сердца в ушах и скрип колес по дороге, увозящей меня все дальше от всего, что я когда-либо знала. Я не просто заблудилась в лесу. Я провалилась сквозь время. И теперь сидела напротив девушки из далекого прошлого, которая смотрела на меня не как на беглянку, а как на пришельца. На ходячую тайну.

– Значит, это правда, — наконец прошептала она, больше глядя на темное окно, чем на меня. — Правда про Разломы…

Потом ее взгляд снова нашел меня. В нем уже не было просто интереса. Была решимость.

– Меня зовут Лирани, — сказала она. — Лирани д’Арвиль. И, боюсь, Саша, твои проблемы только начинаются. Ты попала не просто в другую страну. Ты попала в другой мир. И люди вроде тех, что были в лесу… они здесь далеко не самые страшные существа, – она наклонилась чуть ближе, и свет лампы выхватил серьезные черты ее лица. – Тебе нельзя здесь оставаться одной. Ты поедешь со мной.

Глава 2.

Прошло полгода. Шесть месяцев с того момента, как я, спотыкаясь и дрожа, ввалилась в карету Лирани д'Арвиль. Шесть месяцев, как я перестала быть Александрой, студенткой третьего курса филфака, и превратилась в Сашу — служанку обедневшей аристократки.

Я стояла в комнате Лирани, держа в руках тяжелый деревянный гребень с костяными зубьями. Вечерний свет струился сквозь узкое стрельчатое окно, затянутое мутным слюдяным листом, и падал на каменный пол, покрытый потертым тканым половиком. Комната — спальня моей госпожи — некогда была, должно быть, великолепна. Стены были украшены выцветшими гобеленами, на которых все еще угадывались сцены охоты и пиров. Высокий потолок сохранил остатки росписи — голубые небеса и золотые звезды, но краска давно облупилась, и сквозь нее проступала серая штукатурка. Тяжелые шторы из бархата, когда-то вишневого, выцвели до грязно-розового, а на подоле виднелись аккуратно заштопанные дыры.

Лирани сидела на низкой скамье перед туалетным столиком — единственной более-менее сохранившейся мебелью в комнате. Столик был старым, из темного дерева, с инкрустацией перламутром, но половина перламутровых пластинок отсутствовала, оставляя зияющие пустоты в узоре. Потертое серебряное зеркало стояло криво, опираясь на треснутую подставку.

— Ты сегодня задумчива, Саша, — сказала Лирани, не оборачиваясь. Ее голос звучал мягко, но с той спокойной уверенностью, которую я успела узнать за эти месяцы.

— Я просто… думала, — ответила я, проводя гребнем по ее длинным темным волосам. Они были густыми, с легкой волной, и за полгода я научилась расчесывать их аккуратно, не дергая и не причиняя боли. Сначала у меня дрожали руки — от страха сделать что-то не так, от общей неуклюжести в мире, где все было чужим. Теперь движения стали уверенными, почти привычными.

Волосы Лирани мягко скользили между зубьями гребня. Я работала медленно, сверху вниз, как научилась — сначала распутывая кончики, потом поднимаясь выше.

— О чем? — спросила она.

— О том, что могло бы быть, если бы ты не остановилась тогда, — тихо сказала я. — Если бы проехала мимо.

Лирани слегка повернула голову, но я мягко коснулась ее плеча, прося замереть.

— Я уже говорила тебе, — ответила она. — Ты стояла на дороге с таким видом, будто сама судьба бросила тебя под колеса моей кареты. Я не могла не остановиться.

Она говорила так, будто это было очевидно. Но я знала, что это не так. Аристократки не подбирают с дороги замарашек в странной одежде, не рискуют, не ввязываются в драку с разбойниками из-за незнакомки. А Лирани — ввязалась.

Я помню тот вечер так, будто он был вчера. Черный лес, холод, запах крови и пота, хриплые голоса разбойников. И потом — ее лицо в свете лампы, внимательное, решительное, без тени страха. Она впустила меня в свою жизнь, не зная, кто я, откуда, и что за мной может стоять.

— Ты рисковала, — сказала я, проводя гребнем до самых кончиков. — Ради меня. Незнакомки.

— Рисковала, — спокойно согласилась Лирани. — И не жалею.

Она протянула руку и взяла с туалетного столика маленький пузырек из темного стекла — масло для волос, которое мы готовили сами из каких-то местных трав и цветов. Я приняла его, отлила несколько капель на ладонь и втерла в концы ее волос. Запах был легкий, травянистый — я научилась его любить.

— Ты знаешь, — снова заговорила Лирани, глядя в мутное зеркало, — когда я впервые увидела твою одежду, я подумала, что ты из северных земель. У них там странные ткани, я слышала. Но потом… тот разговор о годе… Я поняла, что это нечто иное.

— Разломы, — тихо сказала я.

— Разломы, — подтвердила она.

Я узнала об этом на второй или третий день своего пребывания здесь. Лирани пришлось рассказать, потому что я не могла перестать спрашивать — о ее мире, о существующей здесь магии, о том, как такое возможно. Она рассказала мне о Разломах — трещинах в ткани мира, которые иногда открывались между землями, между мирами, между временами. Большинство из них были мелкими, бесполезными или смертельно опасными. Но иногда — редко, но достаточно, чтобы стать легендой — через Разлом проходил человек. Или существо.

— У нас говорят, что Разломы — это раны Старых Богов, — сказала Лирани в тот вечер, когда я впервые услышала эту историю. Мы сидели в ее комнате, и она пила горячий травяной чай, а я куталась в плащ, который она мне одолжила. — Разрывы между тем, что есть, и тем, что могло бы быть. Через них приходят чужаки. И почти всегда — с бедой.

— Почему с бедой? — спросила я тогда.

— Потому что они нездешние, — просто ответила она. — Их мысли, их знания, их тела — все другое. И они приносят хаос. Поэтому… — она помолчала. — Поэтому тех, кого находят у Разломов, отправляют на каторгу. В рудники Эйсвальда, где от тяжелой работы умирают за год. Или на стены Северного Тракта, строить оборонительные башни. Живыми оттуда не возвращают.

У меня похолодела спина, когда я это услышала. Тогда я впервые поняла, насколько близка была к смерти — и не только от рук разбойников в лесу. Если бы меня нашел кто-то другой, если бы меня привели в город, к властям… Меня бы ждала каторга. Или что-то похуже.

— Ты могла сдать меня в храм, — сказала я тогда, глядя на Лирани. — Или стражникам.

— Могла, — кивнула она. — Но я не стала.

— Почему?

Она посмотрела на меня долгим взглядом — тем самым, пронизывающим, от которого мне казалось, что она видит меня насквозь.

— Потому что я увидела твои глаза, — просто сказала она. — Не безумные глаза убийцы или беглого каторжника. Глаза девочки, которую выбросило в чужой мир и которая не понимает, что происходит. Я не могла сделать вид, что не видела этого.

Сейчас, полгода спустя, я расчесывала ее волосы, и эта сцена стала нашим ежевечерним ритуалом. В этом замке, в Леории, где я была никем — Самозванцем, Чужачкой, Другой — я нашла не просто убежище. Я нашла человека, который не смотрел на меня как на заразу.

— Знаешь, — сказала я, откладывая гребень и начиная заплетать ее волосы в косу, — я ведь не умела ничего, когда появилась здесь. Ни готовить, ни стирать, ни заплетать косы. Твоя экономка, Агнесс, чуть не выгнала меня из кухни в первый же день, когда я сказала, что не умею чистить рыбу.

Лирани тихо засмеялась — низким, грудным смехом, который я редко слышала, но который любила больше всего.

— Агнесс всех так встречает, — сказала она. — Она сурова, но справедлива. Она научила меня управляться с хозяйством, когда матушка умерла.

Я не знала, что ответить. За эти полгода я узнала многое о Лирани, но о своей семье она говорила редко и скупо, с какой-то горькой осторожностью. Я знала, что ее мать умерла от долгой болезни, когда Лирани была совсем юной. А отец, лорд д'Арвиль — был жив. И это, пожалуй, было хуже, чем если бы он погиб.

Жив, здоров и почти всегда пьян. Когда-то родовое поместье д'Арвилей процветало: земли давали хороший урожай, в конюшнях держали породистых лошадей, а замок славился своими приемами. Теперь от былого великолепия остались только пыльные портреты предков в галерее да протекающая крыша, которую нечем чинить. Лорд д'Арвиль проиграл почти все: сначала урожайные поля, потом леса, потом право на торговлю с соседями. Карты, кости, дешевое вино и сомнительные компании — вот во что ушли золото и земли. Лирани осталась одна, с титулом и долгами, с пустыми закромами и отцом, который теперь требовал только одного: чтобы она нашла себе богатого мужа и поправила положение семьи.

— Ты не обязана оставаться, — вдруг сказала она, перебивая мои мысли. — Если захочешь уйти — я не стану держать.

Я замерла. Коса почти готова, оставалось завязать ее лентой. Я взяла с туалетного столика ленту — выцветшую, голубую, застиранную до бледности, но все еще красивую. Обернула вокруг конца косы, затянула узел.

— Уйти? — переспросила я, встретившись с ее взглядом в мутном зеркале. — Куда, Лирани?

Она молчала.

— В этом мире меня ждет только каторга, — продолжила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Или смерть. Ты знаешь это лучше меня. Если я выйду за стены этого замка без твоей защиты… меня найдут. И отправят на рудники. Или к ворожеям Багрового Храма, чтобы узнать, откуда я.

Лирани вздохнула. Ее плечи опустились — я видела это даже в отражении.

— Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной, — сказала она тихо. — Это нечестно по отношению к тебе. У меня… у нас здесь скоро может не остаться дома. Отец вчера снова приезжал из города. — Ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Он нашел кандидата. Лорда Эшворда. Вдовца, которому пятьдесят два, с тремя детьми и дурной репутацией. Но у него золотые прииски на севере. Отец сказал, что если я откажусь, он продаст последние земли и вышвырнет нас обеих на улицу. Меня — и тебя вместе со мной.

Я опустилась на колени рядом с ее скамьей, так, чтобы видеть ее лицо. В полутьме комнаты ее кожа казалась бледной, а глаза — темными и глубокими, как вода в колодце.

— Лирани, — сказала я, беря ее руки в свои. Ее пальцы были прохладными, с мозолями у основания — от перьев и бумаги, потому что она вела счета сама, экономя на писцах, и от тяжелой работы — потому что в конюшне давно не было конюха, а на кухне — повара. Только Агнесс, которая состарилась на службе у д'Арвилей, и я, которую Лирани подобрала на дороге. — Ты не держишь меня как пленницу. Ты дала мне кров, еду, одежду. Ты научила меня всему, что я знаю об этом мире. Ты рисковала ради меня. И если твой отец решит выгнать нас обеих — мы что-нибудь придумаем. Вдвоем.

Она посмотрела на меня. Ее взгляд был серьезным, изучающим — как в самую первую ночь, когда она втянула меня в карету.

— Ты правда останешься? — спросила она. — Даже если я стану женой старика с приисками и меня увезут на север?

— Если ты станешь его женой, — медленно сказала я, — то я поеду с тобой. Как служанка. Как подруга. Как кто угодно. Ты не избавишься от меня так легко.

Она слегка улыбнулась — не той широкой улыбкой, которую я иногда видела, когда она смеялась над шутками Агнесс, а той маленькой, уголками губ, которая означала настоящее тепло.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда, служанка моя, собери мне постель. Завтра рано вставать. Отец сказал, что лорд Эшворд приедет на смотрины через три дня. Надо успеть подготовить замок — хотя бы парадный зал, чтобы он не развалился у гостя на глазах.

Я улыбнулась в ответ, хотя на душе скребли кошки.

— Слушаюсь, госпожа.

Я встала и подошла к кровати — массивной конструкции из темного дерева, с высокими резными столбиками, которые когда-то поддерживали балдахин. Сейчас балдахин сняли — ткань истлела, и ее не на что было заменить. Остался только деревянный остов, да тяжелые шерстяные одеяла, которые мы застилали поверх соломенного тюфяка.

Я взбила подушку — на ней была свежая наволочка, которую мы с Агнесс постирали позавчера. Поправила простыни, расправила одеяло.

Лирани подошла к кровати, скинула домашние туфли и забралась под одеяло. Я помогла ей устроиться, укрыла до подбородка.

— Спокойной ночи, Саша, — сказала она, закрывая глаза.

— Спокойной ночи, Лирани, — ответила я.

Я задула масляную лампу — единственную в комнате, потому что свечи стоили дорого и их берегли. Тьма накрыла комнату, только тонкая полоска лунного света пробивалась через ставни.

Я вышла, прикрыв дверь, и прижалась спиной к холодной каменной стене коридора. В замке было тихо, пахло сыростью и старой древесиной. Где-то внизу, в кухне, еще возилась Агнесс — я слышала приглушенный звон посуды. А где-то в восточном крыле, наверное, уже храпел лорд д'Арвиль, вернувшийся из города в очередном угаре.

Полгода. Полгода, как я перестала быть человеком своего мира. И полгода, как стала чьей-то служанкой.

Я спустилась вниз, в маленькую комнатку рядом с кухней — мою комнату. Она была крошечной, с узкой койкой, деревянным стулом и сундуком, в котором лежала моя одежда — два платья, сшитых на заказ деревенской портнихой, поношенный плащ Лирани и пара башмаков. В углу стоял глиняный кувшин с водой.

Я села на кровать, обхватив колени руками. И позволила себе думать о том, что прятала глубоко внутри все эти месяцы.

Мой мир. Моя семья. Моя жизнь.

Я помнила улицы, залитые дождем, помнила запах кофе по утрам в студенческой столовой, помнила голос мамы, когда она звонила по вечерам. Помнила, как переписывалась с однокурсниками, как ругалась с преподавателями, как засыпала под шум города за окном.

И я никогда уже этого не увижу. Не вернусь. Даже если Разлом откроется снова — они отправят меня на каторгу. Я не могу вернуться. Я навсегда здесь.

— Ты справишься, Саша, — прошептала я в темноту. — Вы справитесь. Вдвоем.

Глава 3.

На следующее утро я проснулась от запаха каши и дыма. Сквозь щели в ставнях пробивался серый утренний свет — небо за окном было тяжелым, низким, обещало дождь к обеду.

Я быстро умылась, натянула платье — то, что попроще, для работы по дому — и поднялась наверх, чтобы разбудить Лирани. Но ее комната уже была пуста: постель аккуратно застелена, подушка взбита, а на туалетном столике стояла пустая кружка из-под воды.

Значит, она уже встала. Я спустилась в кухню.

В кухне было жарко — Агнесс разожгла очаг еще затемно, и сейчас над огнем висел закопченный котелок с кашей. Сама Агнесс, грузная седая женщина с морщинистыми руками и вечно недовольным лицом, резала черствый хлеб на деревянной доске.

Лирани сидела за длинным столом, подперев щеку рукой, и рассеянно водила пальцем по трещине в столешнице. Перед ней стояла миска с кашей, почти нетронутая.

— Доброе утро, — сказала я, садясь напротив.

— Доброе, — отозвалась она, не поднимая глаз.

Я взяла свою миску — Агнесс молча плеснула туда каши и поставила рядом ломоть хлеба. Я поблагодарила кивком. Мы с Агнесс давно научились понимать друг друга без слов.

— Ты не спала? — спросила я тихо, чтобы Агнесс не слышала.

— Спала, — ответила Лирани. — Плохо. Думала.

Я понимающе кивнула. Я тоже думала полночи, ворочаясь на жесткой койке, пока не услышала, как где-то в восточном крыле запел петух. Только тогда провалилась в короткий, тревожный сон.

— Он приедет через три дня, — сказала Лирани, понижая голос. — Эшворд. Я не знаю, как мне быть. Если я откажусь, отец действительно вышвырнет нас. А если соглашусь… — она замолчала и сжала ложку так, что костяшки побелели.

— У нас есть три дня, — тихо сказала я. — Может, что-нибудь придумаем.

Она горько усмехнулась и наконец подняла на меня глаза. Под ними залегли тени — видно, она и правда почти не спала.

— Что мы можем придумать? У нас нет ни денег, ни влияния, ни оружия. Только старый замок с дырявой крышей да долги, которые копятся быстрее, чем я успеваю их записывать.

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь кухни распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

На пороге стоял лорд д'Арвиль.

Я видела его всего несколько раз за эти полгода — он редко показывался в замке, предпочитая пропадать в городе или уезжать по делам, которые, как я подозревала, большей частью состояли из карточных партий и попоек. Но сейчас он стоял перед нами — высокий, когда-то, видимо, статный мужчина, но теперь обрюзгший, с красным лицом и мутными глазами. Одежда на нем была дорогая, но мятая, от него разило перегаром и потом.

— Доброе утро! — объявил он с порога, широко улыбаясь. Улыбка вышла кривой, неровной — не хватало нескольких зубов.

Агнесс фыркнула и отвернулась к очагу. Лирани напряглась и выпрямилась на скамье.

— Отец, — произнесла она ровным голосом, в котором не было ни радости, ни приветствия. — Ты рано вернулся из города. Я думала, ты пробудешь там до конца недели.

— Дела, дела! — лорд д'Арвиль прошел к столу и тяжело опустился на скамью напротив дочери, едва не опрокинув мою миску. Я поспешно отодвинулась. Он даже не взглянул на меня — для него я была пустым местом, мебелью, которую Лирани притащила неизвестно откуда. — У меня для тебя хорошие новости, девочка моя!

Лирани медленно положила ложку.

— Ты вчера уже обрадовал меня новостью о лорде Эшворде, — сказала она с плохо скрываемой горечью. — Если это еще одна такая же «хорошая новость», я, пожалуй, не выдержу.

Но отец только отмахнулся толстой рукой. Он расстегнул ворот камзола — видно, ему было душно — и полез во внутренний карман.

— Эшворд? А, Эшворд. Да плевать на Эшворда. — Он вытащил сложенный лист пергамента, пожелтевший и мятый, и помахал им перед лицом дочери. — Вот это — настоящая новость! Письмо! От моего старинного друга!

— От друга? — переспросила Лирани, и в ее голосе мелькнуло удивление. — У тебя есть друзья, отец?

Лорд д'Арвиль не заметил колкости — или сделал вид, что не заметил. Он развернул письмо и, щурясь, пробежал его глазами — видимо, уже читал не раз, по дороге из города.

— Мы с ним служили вместе в молодости, — сказал он, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на ностальгию. — Славные были времена. А теперь он при дворе, в большой силе. И знаешь, что он пишет?

— Что? — голос Лирани звучал настороженно.

— По велению короля, два знатных рода драконов решили женили своих сыновей, — торжественно объявил лорд д'Арвиль. Он с размаху хлопнул ладонью по столу, так что подпрыгнули миски. — Это высочайшее повеление! Старшие дома хотят укрепить союз через брак!

Лирани побелела.

— Что? — переспросила она. Голос ее сорвался. — Отец… ты хочешь сказать…

— Хочу сказать, что мы завтра же едем в столицу! — перебил он, сияя. Лицо его раскраснелось еще сильнее — от выпитого или от возбуждения, непонятно. — Собирайся, девочка моя! Надо женить тебя, и повыгоднее! Эшворд — что Эшворд? Старик с приисками. А тут — дом драконов! Древняя кровь, связи, золото! Если ты понравишься его сыну, мы снова встанем на ноги! Ты меня поняла?

Лирани смотрела на него так, будто он ударил ее по лицу.

— Отец, — произнесла она медленно. — Ты хочешь отправить меня в столицу, к незнакомому человеку, в дом драконов, где меня никто не знает? Чтобы я вышла замуж за того, кого даже не видела?

— А что такого? — лорд д'Арвиль пожал плечами. — Меня тоже женили без моего спроса. И ничего, прожил как-то. И ты проживешь. Главное — чтобы брак был выгодным. А это наш шанс, Лирани! Понимаешь? Шанс вернуть все, что мы потеряли!

— Это не шанс, — тихо сказала она. — Это торг. Ты торгуешь мной, как скотом на ярмарке.

— Не будь дурой! — рявкнул отец, и кухня мгновенно затихла. Даже Агнесс перестала греметь посудой. — Ты думаешь, у нас есть выбор? Ты видела, в каком состоянии замок? Ты видела счета? Мы по уши в долгах! Если ты не выйдешь замуж за богатого человека, мы потеряем все! Крыша над головой! Земли! Титул! Ты этого хочешь?

Лирани молчала, сжав губы.

Лорд д'Арвиль встал, скомкал письмо и сунул его обратно в карман.

— Завтра на рассвете выезжаем, — сказал он уже спокойнее, но с металлическими нотками в голосе. — Я уже распорядился насчет лошадей. Ты, твоя служанка, — он наконец кивнул в мою сторону, не глядя, — и Агнесс. Соберите все ценное, что можно продать или заложить в столице. Мы едем надолго.

Он развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из кухни, громко топая сапогами по каменному полу.

Тишина повисла тяжелая, как крышка гроба.

Лирани сидела неподвижно, глядя в одну точку перед собой. Потом медленно, очень медленно, выдохнула.

— Саша, — сказала она тихо. — Кажется, у нас больше нет трех дней.

Я проглотила застрявший в горле комок.

— Значит, завтра на рассвете мы едем в столицу, — сказала я.

— Едем в столицу, — эхом повторила Лирани. И горько усмехнулась. — Полуразвалившийся замок, долги, пьяный отец и никакого приданого. Драконы будут в восторге, когда увидят такую невесту.

Я протянула руку через стол и сжала ее пальцы.

— Посмотрим, кто кого, — сказала я тихо, но твердо.

— Посмотрим, кто кого, — повторила Лирани, и в голосе ее проскользнула горькая усмешка. — Легко говорить, когда не твою судьбу решают за карточным столом.

Я убрала руку, но взгляда не отвела. В кухне снова послышался звон посуды — Агнесс, которая все это время стояла неподвижно, наконец вернулась к работе. Она гремела умышленно громко, давая нам ложную иллюзию приватности.

— Идем, — я встала и протянула Лирани руку. — Пойдем собираться. Если завтра на рассвете выезжать, нам нужно успеть перебрать твои платья.

Лирани поднялась, будто скинув с плеч невидимый груз, и молча направилась к лестнице. Я пошла следом.

Мы поднялись в ее комнату. Серая утренняя полудрема уже развеялась — через окно пробивался тусклый, но настойчивый свет, освещая каждую трещину на стенах, каждую вытертую нитку на ковре. Лирани подошла к деревянному сундуку в углу, откинула тяжелую крышку. Внутри лежало несколько платьев — аккуратно сложенных, но поношенных. Два из них были штопаны у ворота, одно — перешито из материнского гардероба.

— Красивые вещи, — сказала я, подходя ближе.

— Когда-то были красивыми, — ответила Лирани, проводя пальцем по выцветшей ткани. Она осторожно вытянула одно платье, синее, с узкой серебряной каймой по подолу. Когда-то, наверное, оно стоило целое состояние. Сейчас серебро потускнело, а на рукавах остались следы от капнушего на него воска.

Она молча сложила платье обратно, потом вдруг резко захлопнула крышку и села на сундук, закрыв лицо руками.

— Саша, — сказала она глухо, сквозь пальцы. — Я не вернусь сюда.

Я замерла. Сказать, что это было неожиданно — ничего не сказать. Я подошла и опустилась перед ней на корточки, заглядывая в лицо.

— Лирани… откуда такая уверенность?

— Я чувствую, — ответила она, отнимая ладони от лица. В глазах стояли слезы, но она сдерживалась. — Отец не просто так сказал «надолго». Он выставит меня на торг перед всеми знатными родами столицы. И если я не подойду драконам — найдет другого. Или подарит кому-нибудь в уплату долга. Он не остановится.

— Ты драматизируешь, — мягко сказала я, но в горле стоял ком.

— Ничуть, — твердо ответила она. — Ты не знаешь моего отца так, как знаю я. Он уже однажды проиграл меня в карты. Когда я была маленькой. Тогда выигравший оказался порядочным человеком и простил долг. Но в этот раз такого может не случиться.

У меня перехватило дыхание.

— Он… проиграл тебя?

Лирани криво усмехнулась и провела рукой по крышке сундука.

— Я же говорю: для него я — товар. А товар можно продать, обменять, проиграть. Единственное, чего он боится по-настоящему — это остаться без гроша. И поэтому он везет меня в столицу, как козу на ярмарку. Искать того, кто даст больше.

Я сжала ее пальцы.

— Мы же поедем вместе. И посмотрим, что это за столица и что это за «драконы».

Она подняла на меня глаза, и в них мелькнула благодарность.

— Ты правда поедешь? Даже зная, что нас, скорее всего, ждет?

— Я же обещала, — просто ответила я. — Куда ты — туда и я. Сама говорила: вдвоем мы справимся.

Лирани слабо улыбнулась — одной из тех своих редких, теплых улыбок — и сжала мою руку в ответ.

— Тогда помоги мне упаковать вещи, — сказала она, вставая. — Надо взять самое необходимое. Платья, белье, гребень и зеркало. Агнесс займется провизией.

Я кивнула и подошла к сундуку, чтобы помочь перебирать вещи.

— Слушай, — сказала я, вытаскивая одно из платьев — светло-зеленое, с вышивкой по вороту. — Может, это и к лучшему? Ну, подумай: в столице знатные рода, приемы, балы. Лорд Эшворд — вдовец, старый, с дурной репутацией. А тут — молодые отпрыски древних домов. Есть из чего выбрать.

Лирани, которая разворачивала на кровати шерстяную шаль, остановилась и медленно повернула голову.

— Ты правда думаешь, что мне от этого легче? — спросила она тихо. — Что если вместо одного старика мне предложат десяток молодых, но чужих — это счастье?

Я замялась.

— Я не говорила про счастье. Я сказала — есть из чего выбрать.

— Выбирать не из чего, — отрезала Лирани. Она швырнула шаль на кровать и повернулась ко мне. — Потому что я не хочу выбирать. Я не хочу выходить замуж за богатого незнакомца, пусть даже молодого и красивого, только чтобы отец был доволен и крыша не текла. Я хочу… я хочу влюбиться, Саша. По-настоящему.

Я молчала, держа платье на весу.

— Ты смеешься? — спросила она, вытирая глаза рукавом. — Думаешь, это глупо? Я — обедневшая аристократка из разорившегося рода, без приданого, без связей, с отцом-пьяницей, и говорю о любви. Как девчонка из баллады.

— Я так не думаю, — тихо ответила я. — И не смей так говорить.

Лирани покачала головой.

— Даже если бы я и захотела… у них свои правила. Ты знаешь, драконы — не просто знатный род. Это… древняя кровь. У них свои обычаи. Мне рассказывала мать, когда была жива.

Я насторожилась.

— Какие обычаи?

Лирани вздохнула, села на край кровати и устало провела рукой по лицу.

— Драконы, настоящие драконы — те, кто может обращаться — они берут в жены только тех, кто помечен. У избранной невесты на теле должен проступить символ. Знак. Говорят, это древняя магия, которая выбирает сама.

Я моргнула.

— Какой символ?

— Чешуя, — тихо сказала Лирани. — Тонкий узор, похожий на рыбью чешую, но другой. Он проявляется при касании. Если девушка чиста кровью и духом — или если так решит сила дракона — знак загорается на коже. И если он не проступает, брак невозможен. Дракон не может взять в жены ту, кого не выбрала его кровь.

Некоторое время я просто смотрела на нее.

— А если не проступит?

Лирани усмехнулась, и в усмешке этой было столько горечи, что мне захотелось обнять ее.

— Если знак не проступит, союз считается пустым. Тогда девушку могут отослать обратно с позором, или выдать за кого-то из младших ветвей, или — если отец наймет хороших сватов — попытаться обменять на деньги. Но в дом драконов ее уже не возьмут.

Она замолчала, глядя в пол. Потом едва слышно добавила:

— У нас в роду никогда не было драконьей крови. Ни капли. Я — обычная. И знак на мне не проступит. Я это знаю. Отец, возможно, тоже знает, но ему плевать. Он надеется, что если я хотя бы понравлюсь, они оставят меня как наложницу или жену для кого-то из младших. Лишь бы деньги потекли.

Я подошла и села рядом с ней на кровать.

— Лирани, — сказала я, — послушай. Я не знаю, что будет в столице. Я вообще ничего не знаю о ваших драконах, символах и обычаях. Но я знаю одно: ты — не товар. И если выбирать — выбирать тебе. Не отцу. Не драконам. Тебе.

Она повернулась и взглянула на меня долгим взглядом.

— Спасибо, — прошептала она. — За эти слова. Даже если они ничего не изменят.

— Изменят, — сказала я твердо, хотя внутри всё дрожало от неуверенности. — Поверь мне.

Лирани кивнула, вытерла слезы и встала.

— Тогда давай упаковывать вещи, — сказала она. — Если завтра на рассвете ехать — нам многое предстоит.

Глава 4.

Дорога заняла четыре дня. Четыре дня тряски в старой карете, которая скрипела так, будто грозилась развалиться на каждом ухабе. Четыре дня дождей, грязи, холодных ночевок на постоялых дворах, где клопы кусались злее дворовых собак, а еда была хуже той, что Агнесс подавала в замке в самые голодные дни.

Лорд д'Арвиль ехал верхом — или, точнее, держался в седле, то и дело прикладываясь к фляге. К вечеру второго дня он был уже настолько пьян, что свалился с лошади, и нам пришлось вдвоем с возницей затаскивать его обратно. Лирани сидела в карете, поджав губы, и смотрела в окно пустыми глазами.

К столице мы подъехали на рассвете четвертого дня.

Я выглянула в щель между занавесками и замерла. Город раскинулся перед нами, как огромный каменный цветок — башни, шпили, черепичные крыши, уходящие за горизонт. Над всем этим возвышалась Императорская цитадель — массивное сооружение из белого камня, с флагами, что хлопали на ветру. А за ней, на самом высоком холме, стоял Драконий Чертог — резиденция домов крови.

— Красиво, — выдохнула я.

— Красиво, — эхом отозвалась Лирани, но в голосе ее не было восхищения. Только усталость.

Карета нырнула в ворота, и мы оказались внутри. Улицы были узкими, мощеными булыжником, стены домов нависали так близко, что почти смыкались над головой. Пахло дымом, жареным мясом, лошадиным навозом и еще чем-то сладким — то ли цветами, то ли духами прохожих.

Мы ехали долго. Чем дальше от центра, тем уже становились улицы, тем грязнее — под ногами, ниже — дома, тем подозрительнее — лица прохожих.

Наконец карета остановилась перед трехэтажным домом из серого камня. Когда-то он, наверное, был добротным — но теперь штукатурка облупилась, ставни висели криво, а у крыльца не хватало двух ступеней.

— Приехали, — объявил возница, спрыгивая с козел. — Хоромы графини д'Арвиль.

Лорд д'Арвиль — уже протрезвевший после утренней оплеухи от Агнесс — спрыгнул на землю и оглядел дом с выражением брезгливого удовлетворения.

— Сойдет, — сказал он. – Наследство от покойной тетки. Давно здесь никто не жил. Разберитесь.

Он поднялся по шатким ступеням, толкнул дверь, и та с жалобным скрипом отворилась.

Внутри было хуже, чем снаружи.

Пыль — толстым слоем на полу, на мебели, на подоконниках. Паутина свисала с люстры, как погребальные ленты. В камине — гнездо какой-то птицы, судя по помету — уже обжитое. Мебель стояла, но обивка на креслах была порвана, а деревянные панели на стенах кое-где отошли и висели, как старая кожа.

— Боги, — выдохнула Агнесс за моей спиной.

Я промолчала.

Лорд д'Арвиль прошел вглубь гостиной, пнул ногой кучу мусора в углу и повернулся к нам.

— Значит, так, — сказал он, уперев руки в бока. — У нас есть три дня до первого приема у лорда-канцлера. За это время вы обе — он ткнул пальцем в меня и Агнесс — должны привести этот дом в такой вид, чтобы в нем можно было принимать благородных господ. Я хочу, чтобы пол блестел, паутина исчезла, а эта рухлядь — он кивнул на мебель — хотя бы не рассыпалась, когда на нее сядут. Понятно?

Я переглянулась с Агнесс.

— Мы не успеем за три дня, — сказала я ровно. — Здесь работать неделю.

— Значит, вы будете работать по ночам, — отрезал лорд д'Арвиль. — Мне плевать, как вы это сделаете. Спите по часу, но чтоб к приему дом сиял.

— Я буду помогать, — раздался голос Лирани.

Она стояла в дверях, бледная после дороги, с темными кругами под глазами, но с таким выражением лица, что я на миг узнала в ней прежнюю Лирани — ту, что в дождь вытащила меня из колеи.

— Что? — лорд д'Арвиль повернулся к дочери. — Ты будешь помогать? Ты — леди д'Арвиль! Твое дело — выглядеть достойно и молчать, когда нужно!

— Я буду помогать, — повторила Лирани, и голос ее дрогнул, но не сломался. — Саша и Агнесс не должны делать всю работу сами.

— Мне плевать, что ты будешь делать, — рявкнул отец, шагнув к ней. Лирани не отступила. — Главное, чтобы, когда нужно будет, ты выглядела нормально. А не как служанка! Ты меня поняла?

На миг мне показалось, что Лирани ответит. Но она только опустила глаза и тихо сказала:

— Да, отец.

Лорд д'Арвиль удовлетворенно кивнул. Развернулся и, насвистывая, вышел на улицу — видимо, искать ближайшую таверну.

В гостиной повисла тишина.

Я медленно выдохнула, оглядывая горы пыли, паутину и ободранные стены. Агнесс уже развязывала узелок с тряпками и щетками, бормоча под руку проклятья.

Лирани стояла неподвижно, глядя на облупившийся потолок.

— Прости, Саша, — сказала она наконец. — Я не думала, что здесь будет настолько…

— Ничего, — перебила я, закатывая рукава. — Я же обещала: куда ты — туда и я. Даже если это значит отмывать дом, в котором не жили лет десять.

Она слабо улыбнулась.

— Тогда давай за работу.

И мы взялись за тряпки.

Первые два часа мы просто выносили мусор.

Я нашла в кладовке ржавое ведро и пару мешков, которые когда-то, наверное, были белыми. Агнесс молча вручила мне метлу с обломанной ручкой и указала на угол гостиной, где пыль лежала слоем в палец толщиной. Лирани, не говоря ни слова, повязала поверх платья старый передник, найденный в том же сундуке, и взялась за подоконники.

Мы работали молча. Только скрип щеток, шорох тряпок да кашель от поднятой пыли нарушали тишину. К полудню мы разобрали первый этаж — вымели пыль, собрали паутину с потолка длинной палкой с привязанной тряпкой, выбросили птичье гнездо из камина.

— Нам нужен трубочист, — сказала Агнесс, заглянув в каминный зев и понюхав воздух. — Там сажа наросла так, что если затопить — весь дом в дыму будет.

Лирани посмотрела на меня.

— У нас есть деньги?

— Есть немного, — ответила я, вспомнив, что перед отъездом смогла выручить пару медяков, в селении, что было у замка. — Но хватит ли на трубочиста в столице?

— В столице все дорого, — вздохнула Агнесс. Она вытерла пот со лба и, подумав, добавила: — Но я знаю, где искать. Улица Кожевников, третий дом от угла. Там живет старый мастер. Он работал в замке, пока не ослеп на один глаз. Берет недорого и делает честно.

Я вызвалась сходить. Лирани хотела пойти со мной, но я сказала, что ей лучше остаться — если в дом заявится отец, пусть видит, что она работает, и не придирается.

Город днем оказался еще более шумным и тесным, чем из окна кареты. Я пробиралась по узким улочкам мимо телег, разносчиков, нищих и собак, пока не нашла дом на улице Кожевников. Мастер — сухой сморщенный старик с бельмом на левом глазу — согласился прийти за два медяка и кусок хлеба. Хлеб у меня был с собой, так что сделка состоялась.

К вечеру камин был прочищен. Дым пошел ровный и легкий, и Агнесс, удовлетворенно хмыкнув, затопила его, чтобы просушить стены. Тепло начало расползаться по дому, и вместе с ним — ощущение, что мы не в заброшенной развалине, а в месте, которое можно сделать домом.

Я таскала воду из колодца во дворе. Лирани мыла полы в спальнях наверху. Агнесс орудовала на кухне — она нашла старый чугунок, отскребла его песком и поставила греться воду. К закату кухня уже была чистой, на плите булькал суп из остатков провизии, что мы взяли в дорогу, а на столе лежал каравай хлеба, купленный у разносчика с утра.

Мы собрались в гостиной, когда солнце уже село. Там, где утром лежала пыль веков, теперь пахло деревом, золой и чистотой. Пол был влажным после мытья, из камина тянуло теплом, а на ободранных креслах лежали свежие ветки — Агнесс принесла их с рынка еще утром, сказав, что мята отпугивает моль.

Ужинали молча. Суп был жидковат, хлеб — черствым, но после такого дня он казался роскошью. Я смотрела, как Лирани ест — медленно, словно через силу, и как Агнесс, несмотря на усталость, следит за ней, подкладывая еще кусок хлеба, когда та съедает свой.

Лорд д'Арвиль так и не появился. Ни к ужину, ни к ночи.

— Он найдет таверну, — сказала Лирани, не поднимая глаз от миски. — И будет там, пока деньги не кончатся. Или пока кто-нибудь не пришлет за ним.

Я отложила ложку и откинулась на спинку стула. Голова гудела от усталости, руки ныли, но в груди было тепло — от еды, от камина, от того, что день прошел не зря.

— Завтра надо заняться мебелью, — сказала я, глядя на кресла. — Обивка…

— Всю мебель, — хмыкнула Агнесс, — можно выбросить и купить новую. Но это деньги. А денег нет.

— А если не выбрасывать? — спросила я, прищурившись. Я обошла кресло со всех сторон, пощупала ткань. — Каркас крепкий. Пружины, кажется, целы. Если снять старую обивку и перетянуть новой тканью — будет как новое.

Лирани подняла на меня удивленный взгляд.

— Ты умеешь перетягивать мебель?

— Не умею, — честно призналась я. — Но умею шить. У нас в… моем мире мебель иногда обивают заново. Я видела, как это делают. Принцип тот же — снять старую ткань, выкроить новую по ее форме, прибить мебельными гвоздиками.

Агнесс скептически хмыкнула, но в глазах ее мелькнул интерес.

— А где взять ткань? — спросила Лирани. — Хорошая ткань стоит дорого. А дешевая будет выглядеть… дешево.

— Конечно, — кивнула я. — Но если мы купим материю оптом, на все кресла сразу, и подберем цвет, который будет смотреться благородно, даже если ткань не самая дорогая… Темно-синий, например. Или бордовый. Это скроет потертости самой мебели и будет выглядеть достойно при свечах.

Лирани задумалась. Потом медленно кивнула.

— Темно-синий, — сказала она. — С серебряной каймой. Как у моего платья. Это цвета дома д'Арвиль.

Агнесс хмыкнула громче.

— Серебряная кайма — это уже не оптом. Это деньги, леди.

— Без каймы, — поправилась она. — Просто темно-синий. Но хорошей добротной ткани.

Я кивнула.

— Значит, нужно попросить у твоего отца денег на ткань. Завтра утром.

Повисла пауза. Лирани сжала край передника.

— Он не даст.

— Почему? Это для дела. Если нас будут принимать лорды — мы должны выглядеть достойно. И дом — тоже.

— Он не даст, — повторила Лирани. — Он скажет: «Есть кресла — сидите на них. Или на полу. Мне плевать, главное — ты».

Я стиснула зубы. Она была права. Но сдаваться я не собиралась.

— Тогда не будем просить, — сказала я. — Скажем так: если он хочет, чтобы на приеме знатные гости не побрезговали сесть в его доме — пусть раскошелится. Это не прихоть. Это вопрос твоей репутации. А значит, и его кошелька.

Агнесс хмыкнула одобрительно. Лирани слабо улыбнулась — впервые за этот долгий день.

— Ты умеешь убеждать, Саша.

Я пожала плечами.

— Просто знаю, что сказать. Лорды везде лорды. Им важно, как выглядит их гостиная.

Мы еще немного посидели у камина, обсуждая план на завтра. Агнесс сказала, что с утра сходит на рынок, разузнает цены на ткань. Лирани пообещала написать список платьев, которые ей понадобятся на приемах, чтобы понять, что нужно докупить. Я вызвалась с самого утра поймать лорда д'Арвиля до того, как он уйдет в таверну, и поговорить с ним о ткани.

Когда свечи догорели, мы разошлись по комнатам. Мне досталась маленькая каморка на втором этаже — бывшая комната прислуги, с узкой койкой, продавленным матрасом и треснутым окном, выходящим во двор. Но постельное белье, которое Агнесс достала из сундука, пахло лавандой, и это было важнее всего остального.

Я лежала, глядя в потолок, и слушала, как ветер гуляет по карнизу. Где-то вдалеке лаяли собаки. В доме было тихо, но не пусто.

Я закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий и без сновидений.

Глава 5.

Следующее утро выдалось серым и сырым. Я проснулась от холода — окно в каморке не закрывалось плотно, и сквозняк тянул по полу, забираясь под тонкое одеяло. За окном моросил дождь, и стены дома пахли сыростью, которую мы вчера так старательно выводили.

Я оделась, умылась ледяной водой из ведра на кухне и вышла на первый этаж, как раз когда входная дверь хлопнула. Лорд д'Арвиль ввалился в дом — с мокрыми волосами, помятый, от него разило перегаром так, что даже вчерашняя пыль показалась бы ароматом роз.

Он не ожидал меня увидеть. На миг замер, моргнув мутными глазами, а потом скривился.

— Чего встала? Работай давай!

— Нам нужно поговорить, — сказала я, перегораживая ему путь к лестнице.

— О чем? — он попытался обойти меня, но я шагнула в сторону. — С дороги, девка!

— О деньгах.

Он остановился. Уставился на меня так, будто я попросила луну с неба. Медленно, с нажимом, он проговорил:

— Ты. У меня. Просишь. Деньги?

— Не для себя, — я старалась, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — На дом. На мебель. На ткань для платьев Лирани. На еду. Мы не сможем принимать гостей в голых стенах, а Лирани не может выходить в свет в том, в чем она приехала.

— Ах, не может? — он усмехнулся, шагнул ко мне ближе, и я почувствовала запах перегара вперемешку с потом. — А кто ты такая, чтобы указывать, что может леди д'Арвиль, а что нет? Ты — никто. Ты — мусор, который моя дочь подобрала на дороге.

В груди вспыхнула злость, но я сдержалась.

— Я та, кто вчера вытаскивал твои кресла из грязи годами копившейся пыли, — сказала я. — Я та, кто мыл полы руками, пока ты пил в таверне. И я та, кто сейчас стоит между тобой и позором на приеме у лорда-канцлера.

Он замахнулся. Я не отшатнулась. Удара не последовало — он лишь сжал кулак и опустил руку, тяжело дыша.

— Наглая тварь, — процедил он сквозь зубы. — Я тебя приютил. Я тебя кормлю. Я мог бы сдать тебя властям. И никто бы не спросил, кто ты и откуда. Просто закрыли бы в башне и забыли.

— Мог бы, — согласилась я, глядя ему в глаза. — Но не сдал. И знаешь почему?

Он прищурился.

— Просвети.

— Потому что если кто-то узнает, что лорд д'Арвиль укрывал в своем доме подозрительную девицу без документов и рода, да еще привез ее в столицу на прием к лорду-канцлеру — тебе тоже несдобровать. В лучшем случае — скандал и потеря расположения. В худшем — обвинение в сговоре с неизвестными силами. А это уже не просто позор, это ссылка. Или казнь.

Он побелел. Не от страха — от ярости. Я видела, как желваки заходили на его скулах, как пальцы сжались в кулаки снова. На миг мне показалось, что он все-таки ударит. Но он только выдохнул, шумно и зло, и процедил:

— Ты хоть понимаешь, что я могу тебя из дома вышвырнуть прямо сейчас? И никто не спросит, куда ты делась.

— Можешь, — я кивнула. — Но тогда Лирани останется одна. А кто будет шить ей платья и таскать воду, чтобы она могла умыться перед выходом в свет? Агнесс одна не справится, а нанять новую прислугу у тебя нет денег.

Он дернул щекой.

— Откуда ты знаешь, сколько у меня денег?

— Догадалась, – и я окинула рукой дом, намекая, что если бы у него были деньги, то мы бы не поселились в таких условиях.

Повисла тишина. Дождь барабанил по крыше, где-то на кухне звякнула посуда — Агнесс уже встала и гремела чугунками.

Лорд д'Арвиль смотрел на меня так, будто видел впервые. Не как служанку, не как мусор, а как противника, который оказался опаснее, чем он думал.

— Сколько? — выдохнул он наконец.

— Что — сколько?

— Сколько тебе нужно?

Я перевела дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя говорить спокойно и четко.

— Ткань на обивку шести кресел и двух диванов. Ткань на два новых платья для Лирани и хотя бы одно для выхода в свет для себя — я не могу сопровождать ее в лохмотьях. Посуда — та, что есть, треснутая и щербатая. Еда на неделю. И мелочь на хозяйственные нужды — свечи, мыло, нитки, гвозди.

Он слушал, и с каждым моим словом лицо его становилось все мрачнее. Но он не перебивал.

— Ты понимаешь, — сказал он тихо, — что я мог бы купить на эти деньги хорошую лошадь?

— Лошадь не поможет твоей дочери выйти замуж за лорда, — парировала я. — А обставленная гостиная и достойный наряд — помогут.

Он долго молчал. Потом запустил руку во внутренний карман камзола и вытащил кожаный кошель — тяжелый, с монетами, которые звякнули так, что у меня сердце пропустило удар. Отсчитал несколько монет, и на ладони его сверкнуло серебро и даже одна золотая.

— Вот, — он сунул монеты мне в руку. — Трать с умом. Если увижу, что ты их пропила или проиграла — будешь иметь дело со мной. И не надейся, что Лирани заступится.

— Не пропью, — ответила я, сжимая монеты в кулаке. — И не проиграю, – мысленно добавив, что я не он, чтобы так тратить деньги.

Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. Не оборачиваясь, бросил:

— И запомни, девка. Если подвернется случай — любой случай — я тебя со свету сживу. Ты здесь только потому, что моя дочь зачем-то к тебе привязалась. Будь моя воля — я бы уже сдал тебя в Первый отдел, и пусть бы они разбирались, откуда ты взялась и что ты такое. Так что скажи спасибо Лирани. И не забывай, кому обязана жизнью.

Он вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась известка.

Я стояла посреди гостиной, сжимая в руке монеты, и чувствовала, как дрожат колени. Но на губах проступила улыбка.

Деньги у меня.

Теперь осталось не подвести.

На кухне загремела крышка, и из-за двери показалась голова Агнесс.

— Дал?

— Дал, — ответила я, разжимая кулак.

Агнесс посмотрела на серебро и золото в моей ладони и присвистнула.

— Ну, девка, — сказала она, вытирая руки о фартук. — Теперь мы развернемся.

Мы с Агнесс быстро перекусили вчерашним супом, и я поднялась на второй этаж — к Лирани. Она уже встала и, сидя перед маленьким треснутым зеркалом, расчесывала волосы. Увидев меня в дверях, она обернулась, и в глазах ее мелькнул вопрос.

— Получилось? — спросила она тихо.

Я разжала кулак и показала монеты. Лирани ахнула, прикрыв рот ладонью.

— Боги… он дал?

— Дал, — я улыбнулась. — Но лучше нам уйти по-быстрому, пока он не передумал и не вернулся отбирать.

Лирани вскочила, и мы принялись собираться. Оделись в самое лучшее, что у нас было: я надела свое единственное приличное платье — темно-зеленое, без кружев, но чистое и без заплаток. Лирани выбрала серо-голубое, простое, но с вышивкой по вороту — единственное, в котором можно было показаться в городе, не краснея. Драгоценностей у нас не было, но Лирани заколола волосы серебряной заколкой — последней памятью о матери.

Мы вышли под мелкий дождь, закутавшись в накидки, и направились к рыночной площади. Агнесс осталась в доме — доваривать мыло и разбирать кухонную утварь, но на прощание сунула мне список лавок, где торгуют честно и не обманут. Ее прежняя служба в столице должна была нам сослужить хорошую службу.

Рынок гудел. Под навесами и в крытых рядах кипела жизнь: торговцы зазывали покупателей, пахло специями, кожей, мокрой шерстью и свежим хлебом. Мы прошли мимо мясных рядов, мимо корзин с овощами, мимо старухи, что продавала сушеные травы, и наконец остановились у лавки с тканями.

Внутри было тепло и сумрачно. Рулоны ткани громоздились на стеллажах до потолка — от грубой мешковины до мягкого шелка, от серого сукна до темно-бордового бархата. За прилавком стоял пожилой торговец с лупой в глазу — он проверял нить на прочность и, завидев нас, отложил работу.

— Чего желаете, госпожи?

Я шагнула вперед.

— Нам нужна плотная ткань для обивки мебели. Темно-синяя. Добротная, но не слишком дорогая.

Торговец окинул нас взглядом — оценивающим, но без презрения. Кивнул и полез на стремянку, доставая тяжелый рулон. Ткань оказалась плотной, с легким льняным блеском — благородно, но без излишеств. Я пощупала край: добротная, не осыплется, не разлезется в первый же сезон.

— Сколько за метр? — спросила я.

— Восемь медяков.

Я мысленно прикинула. Дешевле, чем я боялась, но если брать сразу на всю мебель, выйдет прилично.

— Мы возьмем на шесть кресел и два дивана, — сказала я. — Сколько нужно?

Торговец прищурился, быстро посчитал что-то в уме.

— Метров двенадцать, если с запасом. Плюс подушки на диван… Тринадцать — чтобы наверняка.

— Идет.

Я отсчитала монеты, стараясь не выдать дрожи в руках. Торговец сноровисто отмерил ткань, свернул в плотный рулон и перевязал бечевкой.

— Куда доставить, госпожа?

Я назвала адрес. Он кивнул, записав его на клочке бумаги углем.

— К вечеру будет.

Мы вышли из лавки, и я перевела дух. Первая часть плана выполнена.

— Остались платья, — сказала Лирани, и в голосе ее прозвучала тревога.

Мы направились к рядам, где торговали нарядными тканями. Здесь уже было иначе — ярче, пестрее, в окнах висели образцы кружев и лент. Цены тоже были другими. Я приценилась к отрезку темно-синего шелка — в тон будущей гостиной — и почувствовала, как внутри все сжалось. Даже самый скромный отрез стоил половину того, что осталось.

— Это дорого, — тихо сказала Лирани, будто прочитав мои мысли.

— Да, — честно ответила я. — Если мы купим ткань и будем шить сами — мы просто не успеем. До приема два дня. Даже если шить ночами и не спать — мы не сделаем два платья, да еще и сами. Руки отпадут на второй час.

— А наемная швея — это еще дороже, — вздохнула Лирани.

— А если не шить? — спросила я, оглядывая улицу. — Что если купить готовое?

— Готовое? — Лирани удивленно подняла бровь. — В столице есть лавки готового платья. Но это… Это для горожанок. Для тех, кто не бывает при дворе. Там не шьют по фигуре и берут дешево.

— А если мы возьмем основу, а потом доработаем? — я уже лихорадочно соображала. —Переделаем, — поправилась я. — Купим простые платья, а сверху добавим ткань, кружево, драпировку. Сделаем вид, что так и задумано.

Лирани задумалась. Потом медленно кивнула.

— Швеи в домах крови не раз так делают — берут старую основу и перешивают. Но чтобы с покупного…

— А чем мы хуже? — я улыбнулась. — Пошли.

Лавка готового платья нашлась в конце улицы — неброская вывеска, манекены в простых, но опрятных нарядах. Внутри пахло крахмалом и сухими травами. Хозяйка — круглолицая женщина с быстрыми глазами — встретила нас без подобострастия, но и без пренебрежения.

— Чего ищете? — спросила она, окинув взглядом наши поношенные платья, но промолчала.

— Нам нужно два платья для выхода в свет, — сказала я. — Одно для леди, одно для меня. Неброские, но чтобы фигуру держали.

Хозяйка кивнула и повела нас вдоль вешалок. Платья были простыми: без вышивки, без кружев, без изысков. Добротное сукно, аккуратные швы — но не более того. Лирани перебирала их с сомнением на лице.

— Это же просто… мешок, — прошептала она мне.

— Основа, — поправила я. — Смотри: если мы возьмем вон то, темно-синее — оно простого кроя, но ткань хорошая. А если докупить отрез шелка, отрезать от него полосу и сделать драпировку от плеча к поясу, заколоть брошью — будет смотреться как дорогой наряд.

Лирани посмотрела на меня с новым уважением.

— Ты правда так умеешь?

— Я много чего умею, — усмехнулась я. — В моем мире была мода на все винтажное и хендмейд. Я разбираюсь.

Она не поняла половины слов, но кивнула.

Мы купили два платья — темно-синее для Лирани и темно-зеленое для меня, простое, но с хорошей посадкой. Заплатили, забрали свертки и вернулись в ту же лавку, где брали обивочную ткань. Я быстро выбрала отрез тонкого шелка цвета слоновой кости — он будет красиво контрастировать с темно-синим — и еще один, цвета старого золота, для себя. Еше выбрали ленты и кружево. Торговец, узнав нас, только хмыкнул и завернул покупку без лишних слов.

Мы вышли на улицу, нагруженные свертками, и вдохнули влажный воздух. Дождь почти перестал, но небо оставалось серым.

— Мы справимся, — сказала я, скорее себе, чем Лирани. — Осталось только задрапировать.

И в этот момент я услышала крик. Громкий, резкий, полный ужаса.

— Берегись!

Я обернулась и увидела, как с улицы, что шла под уклон, прямо на нас несется карета. Лошади — обе в мыле, с выпученными глазами — мчались, не разбирая дороги. Возница орал, пытаясь натянуть вожжи, но было поздно — карету занесло на мокрой мостовой, и она летела прямо на нас с Лирани.

Я застыла. Свертки выпали из рук. Лирани вскрикнула и зажмурилась.

В следующую секунду чьи-то руки схватили нас обеих за плечи и рванули в сторону, к стене дома. Я ударилась спиной о шершавый камень, свертки рассыпались по грязи, а мимо, в дюйме от моего лица, пронеслось колесо, высекая искры из булыжника.

Карета прогрохотала дальше, визжа тормозами, и исчезла за поворотом. Голоса на улице взорвались криками — кто-то ругался, кто-то молился, кто-то уже бежал помогать вознице.

А я стояла, прижатая к стене, и чувствовала, как тяжело дышит тот, кто нас спас.

Я повернула голову.

Рядом стоял юноша. Лет двадцати пяти, не старше. Светлые волосы, падающие на лоб, серые глаза, в которых еще не угасла тревога. Одет просто, но опрятно: темная куртка, белая рубашка, высокие сапоги. Не аристократ — но и не бедняк. Руки, которыми он все еще держал нас за плечи, были сильными, в мозолях — но не грубых, а скорее рабочих, привычных к ремеслу.

— Целы? — выдохнул он, переводя дух.

Лирани рядом со мной мелко дрожала, прижимая руки к груди. Я кивнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Целы… Спасибо вам.

Он отпустил наши плечи, шагнул назад и, нагнувшись, начал собирать с мостовой наши разлетевшиеся свертки — все, что мы с таким трудом купили. Отряхнул от грязи, сложил аккуратно и протянул нам.

— Вам повезло, что я оказался рядом, — сказал он, и в голосе его послышалась мягкая усмешка. — Эти лошади могли вас затоптать.

— Повезло, — эхом отозвалась я, все еще не до конца придя в себя.

Он посмотрел на наши свертки, потом на меня, потом на Лирани и, помедлив, спросил:

— Вы далеко живете? Давайте я провожу вас. С такими покупками в руках и на такой улице — мало ли что еще случится.

Я переглянулась с Лирани. Она все еще была бледна, но в глазах ее мелькнула благодарность.

Я кивнула.

— Спасибо. Нам — в сторону северных кварталов. Там, у Птичьего рынка.

Юноша улыбнулся — легко и открыто — и подхватил самые тяжелые свертки.

— Тогда пошли. Меня, кстати, зовут Марк.

Я помедлила, но ответила:

— Саша, – представилась и хотела уже представить Лирани, как леди д'Арвиль, но не успела.

– Лирани, - просто представилась леди д'Арвиль и выразительно посмотрела на меня.

Он не выказал удивления, не поклонился. Только кивнул, будто мы встретились в таверне, а не у стен города, и сказал:

— Приятно познакомиться, Саша, Лирани.

И мы пошли — по мокрым камням, мимо оживающих лавок, через город, который с каждой минутой казался мне чуть менее чужим.

Мы шли по мокрым камням молча. Марк шагал рядом, легко неся наши свертки, и я то и дело ловила себя на том, что украдкой его разглядываю. Светлые волосы, чуть тронутые влагой, падали на лоб. Серые глаза смотрели вперед спокойно и уверенно. В нем не было той нарочитой любезности, к которой я уже начала привыкать в этом мире — он просто помогал, без заискивания, без ожидания награды.

— Вы давно в столице? — спросил он, не оборачиваясь.

— Третий день, — ответила я.

— И уже успели попасть под карету, — усмехнулся он. — Хорошее начало.

— Мы не попадали, — возразила Лирани, и в голосе ее послышалась тень прежней гордости. — Это карета на нас понеслась.

— Я и не спорю, — легко согласился Марк. — Но в столице такое бывает. Лошади пугаются, возницы пьют, колеса ломаются. Жить здесь — значит всегда смотреть по сторонам.

— А вы здесь живете? — спросила я.

— Родился и вырос, — он кивнул. — В южном квартале, у реки. Отец был мастеровым по металлу, я у него учился. Теперь вот сам скоро смогу открыть дело.

— Скоро? — переспросила я.

— Через два месяца заканчиваю учение, — в голосе его послышалась гордость. — Получу звание мастера. Сниму мастерскую. Буду делать заказы на задвижки, решетки, подсвечники — что дадут.

Он говорил об этом просто, без рисовки, и я вдруг остро почувствовала разницу между нами. Он знал, кто он, знал, чего хочет, и шел к этому. А я — я даже не знала, в каком мире проснусь завтра.

— Это достойное ремесло, — сказала я тихо.

Он улыбнулся — тепло, открыто.

— Спасибо. Но вы-то чем занимаетесь? Вы явно не торговки и не служанки.

Я замерла. Лирани рядом со мной тоже напряглась.

— Почему вы так решили? — спросила я осторожно.

— Руки, — коротко ответил он. — У торговок руки в ссадинах от грубых тканей и веревок. У служанок — от воды и щелока. У вас — чистые, только иглой работали. И говорите вы не как простолюдинки.

Я переглянулась с Лирани. Она чуть заметно покачала головой, и я поняла — не надо, не говори.

Я промолчала.

Марк, кажется, не придал этому значения. Он просто шел рядом, неся наши свертки, и рассказывал о городе — где купить дешевле, где не стоит появляться после заката, у какого булочника самый свежий хлеб. И я слушала, и впервые за эти дни мне было спокойно.

Мы дошли до нашего квартала, когда дождь разошелся с новой силой. Марк остановился у калитки со стороны черного входа, аккуратно поставил свертки на сухое место под навесом.

— Дальше я не пойду, — сказал он. — У меня еще работа. Но вы будьте осторожны, слышите? В столице мало кто бросится спасать незнакомок.

— Спасибо, Марк, — сказала я искренне. — Вы спасли нам жизнь.

Он махнул рукой.

— Ничего особенного.

— Не, особенное, — тихо сказала Лирани, и в голосе ее послышалось что-то, чего я раньше не слышала.

Марк посмотрел на нее — на миг дольше, чем следовало, — и улыбнулся.

— Берегите себя, Лирани. И вы, Саша.

Он развернулся и ушел, быстро шагая по мокрой мостовой, подставляя лицо дождю. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, а потом повернулась к Лирани.

— Что это было?

— Что? — Лирани поправила накидку, старательно пряча взгляд.

— Почему ты не сказала, кто ты? Он явно принял нас за горничных, которые вышли за покупками для госпожи. Ты — леди д'Арвиль. Твоя семья — древний род. Ты могла бы просто сказать ему, кто ты, и он бы поклонился, как полагается.

Лирани помолчала. Потом ответила тихо, почти шепотом:

— А что бы это изменило? Знатность — это ничто, когда у тебя нет денег. Если судить по положению, Марк богаче нас. У него есть ремесло, скоро будет своя мастерская. Он сам зарабатывает на жизнь. А я… — она горько усмехнулась. — У меня есть только титул. И долги отца.

Я смотрела на нее и не узнавала. Передо мной стояла не та испуганная девушка, что плакала в пыльной гостиной, а кто-то другой — кто начинал видеть мир таким, какой он есть.

— Лирани, — сказала я осторожно. — Ты что, хочешь сказать, что он тебе понравился?

Она покраснела. Сильно — до корней волос, до самых кончиков ушей.

— Что за вздор! — выпалила она, хватая свертки. — Он просто помог нам, вот и все. Нам нужно скорее приниматься за шитье, у нас всего два дня до приема! И мебель перетянуть надо, и платья переделать, и…

Она говорила и говорила, но я уже не слушала. Я смотрела, как она краснеет и прячет глаза, и понимала: кажется, я только что стала свидетельницей чего-то очень важного.

Леди Лирани д'Арвиль, последняя надежда разоренного рода, влюбилась в простого мастерового.

И я понятия не имела, хорошо это или плохо.

Глава 6.

Я проснулась на рассвете с ощущением, что спина превратилась в одну сплошную боль. Вчерашний вечер мы провели за иголками — я драпировала платья, Лирани шила шторы, и мы обе уснули за полночь, не разгибаясь. Но сегодня нужно было закончить с мебелью, и я, наскоро проглотив кусок хлеба с сыром, взялась за работу.

Перетяжка кресел оказалась делом куда более трудоемким, чем я предполагала. Старую обивку пришлось сдирать чуть ли не ножом — она держалась на добротных гвоздях, которые вбивались, кажется, на века. Агнесс помогала мне, подавая инструменты и придерживая ткань, пока я натягивала ее на спинки и сиденья. Пальцы ныли, ладони горели, но я упрямо продолжала.

— А ты умешь обращаться с молотком, — заметила Агнесс с одобрением в голосе. — Не каждая леди с этим справится.

— Я не леди, — буркнула я, забивая очередной гвоздь. — И никогда ею не была.

К полудню я закончила. Шесть кресел и два дивана стояли вдоль стен темно-синими рядами, и гостиная преобразилась до неузнаваемости. Лирани, закончившая шторы последним стежком, помогла мне повесить их — тяжелый бархат лег глубокими складками, скрыв старые облупившиеся рамы на окнах и добавив комнате благородного сумрака.

Мы отошли к двери и замерли, глядя на результат.

— Это… невероятно, — выдохнула Агнесс. — Госпожа, это же настоящая дворцовая гостиная.

Лирани молчала. Она смотрела на комнату, и в глазах ее стояли слезы.

— Мама бы гордилась, — прошептала она.

Я положила руку ей на плечо.

— Мы справимся. Остался только завтрашний прием.

— Жаль, матушка не увидит, — тихо сказала Лирани и вздохнула.

— Я уверена, она бы гордилась, — повторила я и сжала ее плечо. А потом я услышала шаги.

Тяжелые, неуверенные. Скрип лестницы. И голос — громкий, чуть хриплый, с привычными нотками самоуверенности.

— А ну-ка, дайте посмотреть!

Лорд д'Арвиль вошел в гостиную, покачиваясь. От него пахло вином — несильно, но заметно. Он был вчера в городе и, судя по всему, не терял времени даром. Одет он был в сюртук, который, кажется, никогда не знал утюга, и при галстуке, съехавшем набок.

Он остановился на пороге, обвел комнату мутным взглядом и… замер.

— Это… вы сделали? — спросил он медленно, будто не веря своим глазам.

— Мы, отец, — ответила Лирани тихо. — Саша шила драпировку, я — шторы. Мы купили ткань на те деньги…

— Да-да, я помню, — перебил он нетерпеливо. — Я помню.

Он подошел к одному из кресел, провел ладонью по обивке. Потом оглянулся на шторы, на диваны, на меня — и вдруг широко улыбнулся.

— Хорошо! — сказал он громко. — Очень хорошо! Теперь это похоже на дом, а не на сарай! — Он хлопнул в ладоши и повернулся к Лирани. — А у меня для тебя, дочь, хорошие новости!

Лирани вздрогнула. Я заметила, как она побледнела.

— Хорошие новости? — переспросила она с плохо скрытой тревогой. — Отец, каждый раз, когда ты говоришь "хорошие новости", мне потом хочется провалиться сквозь землю. Твои хорошие новости обычно означают, что мы должны кому-то еще тысячу монет или что наш единственный родственник женился на танцовщице из таверны.

— Ну зачем ты так, — обиделся лорд, но обида в его голосе звучала скорее наигранно. — На этот раз новости и вправду отличные.

Он подошел к ней ближе, положил руки ей на плечи. Лирани напряглась, но не отстранилась.

— Тобой заинтересовались два знатных рода, — сказал он, и голос его зазвучал торжественно. — Это я узнал сегодня в городе. Граф Норвудский и барон Лейтер ищут невест для своих наследников. И, по слухам, оба обратили внимание на наш дом.

Лирани замерла.

— Что?..

— Ты слышала, — лорд д'Арвиль сиял. — Завтра на приеме тебе нужно будет познакомиться с наследником каждого из них, Лирани. Ты должна произвести впечатление. Выбрать — и тогда мы снова встанем на ноги. Понимаешь? Мы снова будем при дворе! Ты станешь графиней или баронессой — и все долги останутся в прошлом!

Лирани смотрела на отца, и я видела, как по ее лицу разливается бледность. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла. Вместо этого по ее щеке покатилась слеза. Потом еще одна.

— Лирани, — лорд нахмурился. — Что с тобой? Это же радостная весть!

— Радостная? — голос ее сорвался. — Ты называешь это радостным, отец? Ты хочешь, чтобы я выбрала себе мужа за один вечер? Ты хочешь продать меня, как… как мебель, которую мы только что перетянули?

— Лирани! — лорд повысил голос. — Не смей так говорить! Это вопрос чести семьи!

— Чести семьи? — она всхлипнула. — А как же моя честь? Моя жизнь?

Она замолчала, прижала ладони к лицу и — развернувшись — выбежала из комнаты. Я слышала, как стучат ее шаги по лестнице, как хлопает дверь ее спальни на втором этаже.

В комнате повисла тишина. Лорд д'Арвиль стоял, растерянно глядя на дверь, в которую только что выбежала его дочь. Агнесс опустила глаза и принялась собирать обрезки ткани, делая вид, что ее здесь нет.

— Что это с ней? — спросил он растерянно, глядя на меня. — Я же стараюсь для нее. Для нас всех.

Я посмотрела на него — на этого пожилого, пропахшего вином человека, который, кажется, искренне не понимал, что только что сделал.

— Она испугалась, милорд, — сказала я тихо. — Встретить незнакомого человека и решить свою судьбу за один вечер — это страшно.

— Но так принято, — возразил он, но без прежней уверенности. — Все леди так выходят замуж.

— Все леди, — повторила я. — Но она — не все. Она — ваша дочь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и вышел, бормоча что-то про "женские капризы".

Я осталась одна в гостиной, среди темно-синей красоты, которую мы создали с таким трудом, и чувствовала, как в груди разрастается холод. Завтрашний прием обещал быть не просто испытанием — он мог разбить сердце Лирани окончательно.

Я постояла в гостиной еще минуту, глядя на темно-синие складки штор, и поняла, что мне нужно чем-то занять руки. Иначе я просто начну думать — а думать сейчас было о чем, и мысли эти были одна тяжелее другой.

— Агнесс, — позвала я. — Пойдем на кухню. Нужно приготовить Лирани что-то успокаивающее. И я умираю с голоду.

Агнесс кивнула, отложила обрезки ткани, и мы вместе спустились в полуподвальное помещение, где располагалась кухня. Здесь было тесно, темно, но чисто — Агнесс, успела прибраться между делами и создать уют. В очаге тлели угли, над ними висел закопченный чайник.

— Садись,Саша, — сказала Агнесс, указывая на табурет у грубо сколоченного стола. — Я быстро управлюсь. У меня есть сушеная мята и мелисса, я заварю. Моя бабка всегда говорила, что мята — лучшее средство от сердечной тоски.

Я села, наблюдая, как ловко она управляется с огнем, как заваривает травы в глиняном кувшинчике. От пара потянуло свежестью, терпким запахом луговых трав.

— Бедная наша девочка, — вздохнула Агнесс, помешивая отвар. — Госпожа Лирани. Она же совсем дитя еще, а на нее уже столько свалилось. Матушку потеряла, отец в долгах, дом разваливается… И теперь еще это.

— Что — это? — спросила я, хотя знала ответ.

— Замужество, — Агнесс покачала головой. — Она же никого не знает, Саша. Ни графа этого, ни барона. А выходить замуж — это ж не гостей принимать. Это жизнь делить. Детей рожать. А она даже не влюблена ни разу не была, я точно знаю.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

Агнесс усмехнулась, и в усмешке этой было столько мудрой грусти, что я вдруг остро осознала: эта женщина видела здесь все. Она была свидетельницей и лучших дней этого дома, и худших.

— Когда девушка влюблена, она светится, — сказала Агнесс просто. — Она иначе дышит. Госпожа Лирани никогда не дышала иначе. Она всегда была послушной, правильной девочкой, которая делала, что велят. А любовь — она непослушная. Она приходит, когда не ждут, и рушит все планы.

Я молчала, глядя, как Агнесс разливает отвар по чашкам. Слова ее отозвались во мне чем-то знакомым. Я тоже когда-то думала, что любовь должна быть правильной. А потом поняла, что правильного в ней нет ничего.

— А теперь ее хотят выдать замуж по расчету, — продолжала Агнесс, ставя чашку передо мной. — И она пойдет. Потому что она хорошая дочь. И будет терпеть. И родит наследников. И состарится в чужом доме, ни разу не узнав, каково это — когда сердце бьется быстрее от одного взгляда.

Я взяла чашку, грея руки о теплую глину.

— Ты думаешь, это так важно? — спросила я тихо. — Любовь?

Агнесс посмотрела на меня с удивлением.

— А ты как думаешь, Саша? Ты же из другого мира. Ты не здешняя. Ты знаешь что-то, чего мы не знаем. Скажи мне — там, откуда ты пришла, женщины выходят замуж по любви?

Я задумалась. В моем мире — да, многие выходили. Но и разводились тоже многие. И страдали от одиночества. И плакали по ночам, потому что "любовь" оказалась не такой, как в книжках.

— По-разному, — ответила я честно. — Иногда по любви. Иногда по расчету. Иногда по глупости. Но знаешь, Агнесс… я думаю, что хуже всего — не иметь выбора. Когда за тебя уже всё решили.

— Вот именно, — кивнула Агнесс. — Вот именно это я и говорю.

Она протянула мне небольшую корзинку, прикрытую чистым полотенцем.

— Возьми. Тут хлеб есть, но он черствый. Сходи на задний двор, там мальчишка-лоточник у забора торгует, я видела утром. Купи свежий. И масла возьми у меня в погребе, в глиняном горшке. Отнеси госпоже Лирани. Хлеб с маслом и чай — она хоть поест, а то отощала совсем.

Я взяла корзинку и вышла во двор.

День был серый, но дождь прекратился. Воздух пах мокрой листвой и углями. Я обогнула дом и вышла к калитке, где и правда торчал худой мальчишка с лотком, накрытым холстиной.

— Свежий хлеб, госпожа! — затараторил он. — Только из печи! Белый, ржаной, с тмином!

Я купила буханку — теплую, еще пахнущую печью, и сунула ее в корзинку. Уже собиралась вернуться, как вдруг краем глаза заметила движение.

На соседней улице, у водостока, стоял Марк.

Он просто стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел в сторону нашего дома. В руках он держал яблоко, надкусывал его, но жевал рассеянно, будто мысли его были заняты совсем не едой.

Он не увидел меня — я стояла в тени навеса, и он смотрел выше, на окна второго этажа. На окна, за которыми была комната Лирани.

Я замерла, наблюдая за ним. Он простоял так еще минуту, потом вздохнул, отбросил огрызок и пошел прочь, сунув руки в карманы.

Я смотрела ему вслед, и в груди у меня теплело. Агнесс сказала, что Лирани никогда не была влюблена. Но, может быть, всё только начиналось?

Я вернулась на кухню, взяла у Агнесс горшочек с маслом, положила всё в корзинку и поднялась на второй этаж.

Лирани сидела на кровати, сжавшись в комок. Она не плакала — просто смотрела в стену пустыми глазами. Платье ее было смято, волосы растрепались.

— Я принесла чай, — сказала я тихо, присаживаясь рядом. — И хлеб с маслом. Поешь.

— Я не голодна, — ответила она безжизненно.

— Ты должна есть, — я поставила корзинку на тумбочку. — Завтра важный день.

— Завтра меня продадут, — поправила она, и в голосе ее не было злости. Только усталость.

Я помолчала, а потом сказала то, что вертелось на языке с момента, как я увидела Марка у водостока.

— Я вышла за хлебом на задний двор. И видела Марка.

Лирани вздрогнула. Совсем чуть-чуть, но я заметила.

— Он стоял на соседней улице и смотрел на наш дом. На твои окна.

— Зачем ты мне это говоришь? — голос ее дрогнул.

— Потому что, — сказала я тихо, — он не просто так там стоял. Он ждал. Высматривал. Он хочет тебя увидеть.

Лирани повернулась ко мне, и в глазах ее стояли слезы — другие, не те, что раньше. В них было что-то похожее на надежду.

— И что мне это дает? — спросила она шепотом. — Завтра я должна выбрать между графом и бароном. А Марк… он простой мастеровой. У него нет титула. Нет земель. Нет денег.

— У него есть сердце, — сказала я. — И он на тебя смотрит так, как ни один граф на тебя не посмотрит.

Лирани закрыла глаза, и по щеке ее скатилась слеза.

— Что же мне делать, Саша? — спросила она. — Я не знаю. Я совсем не знаю.

Я взяла ее за руку.

— Не знаю. Но, может быть, завтра ты пойдешь на прием, посмотришь на этих наследников, а потом… потом решишь сама. Не за отца. Не за долги. А сама.

Она сжала мою руку в ответ.

— Ты правда думаешь, что у меня есть выбор?

— Правда, — сказала я твердо.

Лирани сидела молча, сжимая мою руку, и я чувствовала, как ее пальцы постепенно перестают дрожать. Она сделала глубокий вдох, потом еще один — и вдруг отпустила мою руку, вытерла слезы тыльной стороной ладони и посмотрела на меня с решимостью, которой я в ней еще не видела.

— Ты права, — сказала она тверже, чем я ожидала. — Завтра я хотя бы посмотрю на них. А сегодня… сегодня у нас есть работа.

— Работа? — переспросила я.

— Платья, — она почти улыбнулась. — Мы же не можем явиться на прием в том, в чем шторы шили. Нужно доделать подолы, подогнать по фигуре. Поможешь?

Я кивнула, и мы спустились в гостиную, где все еще лежали остатки ткани. Лирани принесла из своей комнаты два платья — одно нежно-голубое, с вышивкой по лифу, другое темно-изумрудное, с глубоким вырезом.

— Голубое для первой половины вечера, — сказала она, разложив его на диване. — Изумрудное — для танцев, если дойдет до них. Матушка говорила, что женщина должна менять наряды, чтобы оставаться загадкой.

Я взяла иголку и нитки, присела рядом. Мы работали молча — я подшивала подол голубого платья, Лирани осторожно распарывала слишком тугой шов на талии изумрудного. Тишина была не тяжелой, а скорее деловой: нас объединяла общая цель, и это было лучше любых слов.

— Знаешь, — сказала я, делая очередной стежок, — твоя мама была мудрой женщиной.

— Она была лучшей, — тихо ответила Лирани. — Она учила меня, что женщина должна быть сильной, даже когда хочется плакать. Что слезы — это роскошь, которую можно позволить себе только наедине с собой.

— Она бы тобой гордилась, — сказала я. — Ты сильная. Даже если сама этого не замечаешь.

Лирани подняла на меня взгляд, и в нем блеснула благодарность. Но ничего не сказала — только взяла иголку и продолжила шить.

Мы просидели так около часа. Платья постепенно обретали нужную форму: голубое стало сидеть идеально, подчеркивая тонкую талию и изящные плечи, а изумрудное я расшила по подолу оставшимися обрезками темно-синего бархата, создавая эффект звездного неба.

— Это красиво, — выдохнула Лирани, когда я показала ей результат. — Саша, ты волшебница.

— Я просто умею работать руками, — усмехнулась я. — В моем мире это называется «хендмейд».

— Хенд-мейд? — переспросила она, коверкая слово. — Странное имя для волшебства.

Я рассмеялась, и она улыбнулась в ответ — впервые за весь вечер.

Но я заметила: пока мы шили, Лирани то и дело бросала взгляды в окно. Сначала украдкой, будто проверяя, не смотрит ли кто на нее. Потом все откровеннее — она поворачивала голову, всматриваясь в сумерки за стеклом.

— Ты кого-то ждешь? — спросила я невинно, не поднимая глаз от шитья.

— Нет, просто… — она запнулась. — Проветриться хочется. Душно.

Я промолчала, но усмехнулась про себя. Мы обе знали, что она ищет.

Еще через полчаса она отложила платье и встала.

— Я выйду подышать, — сказала она, и голос ее звучал чуть взволнованно. — Посижу на заднем дворе. Одной надо побыть.

Я поднялась, чтобы пойти с ней, но она мягко остановила меня:

— Не надо. Я сама. Посижу немного и вернусь.

Я кивнула, хотя внутри все заиграло от любопытства. Она вышла, прикрыв за собой дверь, и я слышала, как ее шаги затихли в стороне заднего двора.

Я усмехнулась и села обратно. Что ж, если судьба решила дать Лирани шанс на встречу, не мне ему мешать. Я взяла изумрудное платье и принялась заново перешивать кружево на рукавах — к утру оно должно было сидеть безупречно.

Время тянулось медленно. За окном стемнело, в гостиной стало сумрачно, и я зажгла свечу. Шить при тусклом свете было трудно, но я упрямо продолжала — мысль о том, что завтрашний прием может стать для Лирани либо спасением, либо клеткой, гнала меня вперед.

Когда часы на камине пробили десять, я начала беспокоиться.

Она ушла уже почти два часа назад. «Подышать» — это, конечно, хорошо, но два часа? На улице совсем темно, и даже если она встретилась с Марком… Впрочем, я надеялась, что именно это и случилось, но тревога все равно кольнула сердце.

Я отложила шитье и встала, намереваясь выйти во двор, когда услышала шаги на крыльце. Дверь распахнулась, и в комнату влетела Лирани.

Она была взволнована. Вся пунцовая, сбивчиво дышала, волосы растрепались, а на шее не хватало одной ленточки, которую я пришивала к воротнику утром.

Но самое главное — ее губы. Припухшие, чуть красные, будто их целовали долго и жадно.

Я замерла с иголкой в руке.

Лирани встретилась со мной взглядом, и краска залила ее щеки еще гуще. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов.

— Ну, — сказала я, откладывая платье и скрещивая руки на груди. — И как воздух? Хороший? Свежий?

Она всхлипнула — то ли от смущения, то ли от переполнявших ее чувств — и вдруг бросилась ко мне, обняла за шею.

— Саша, — прошептала она мне в плечо. — Я… я не знаю, что делать. Я встретила его.

— Марка? — уточнила я на всякий случай.

Она кивнула, не поднимая головы.

— Он ждал меня. Он видел, как я вышла. Он… он подошел. Мы говорили. А потом… — она замялась.

— Потом ты перестала дышать? — подсказала я с улыбкой. — И он тебя поцеловал?

Она подняла голову, и глаза ее сияли. Сияли так, как описывала Агнесс. Светом, который невозможно подделать.

— Да, — выдохнула она. — И это было… Саша, это было невероятно.

Я улыбнулась, чувствуя, как у самой на душе становится тепло.

— Тогда, — сказала я, беря ее за руку, — завтра у тебя будет не просто выбор между графом и бароном. У тебя будет выбор между долгом и сердцем. И только ты можешь его сделать.

Лирани посмотрела на меня, и в ее глазах я увидела решимость, которой не было еще несколько часов назад.

— Я знаю, — сказала она твердо. — И я сделаю правильный выбор.

— Я верю, — ответила я.

И села обратно за шитье — платье само себя не доделает. А завтрашний день обещал быть очень, очень интересным.

Я отложила иголку и посмотрела на часы. Половина одиннадцатого. Завтра вставать рано — прием у канцлера начнется в полдень, но подготовка займет несколько часов. Лорд д'Арвиль наверняка уже составил график: когда подавать экипаж, когда являться, кому кланяться, в какой последовательности улыбаться.

— Нам нужно поспать, — сказала я, разминая затекшую спину. — Завтра тяжелый день.

Лирани кивнула, но я видела: она не уснет. Она все еще была там, на заднем дворе, в объятиях Марка. Я оставила ее перебирать в памяти каждое мгновение их встречи — это ее право. Первая любовь не терпит спешки даже в воспоминаниях.

Поднявшись в каморку, которую отвела мне Агнесс, я повалилась на жесткую койку и провалилась в сон.

Глава 7.

Утро ворвалось сквозь щели в ставнях. Я села, растирая лицо — спала всего несколько часов, но тело уже гудело от предвкушения.

Я оделась в свое единственное приличное платье — темно-серое, без кружев, без вышивки. Простое, как монашеская ряса.

Когда я спустилась на кухню, Агнесс уже хлопотала у очага. Она окинула меня взглядом и покачала головой.

— В этом ты на прием пойдешь? — спросила она с материнской укоризной. — Саша, ты же как нищенка выглядишь.

— Это все, что у меня есть, — пожала я плечами. — Я же не леди, а прислуга, так что мне такое платье подойдет по статусу. Да и удобно.

— Удобно, — фыркнула Агнесс. — Ты к канцлеру едешь, а не в огород за репой.

Тут в разговор вмешалась пришедшая Лирани. В руках она держала одно из платьев, что мы переделывали.

– Ничего не хочу слышать, но ты одеваешь это платье. Зря мы что ли его перешивали, да и покупали специально для тебя, так что не глупи, – категорично заявила девушка.

— Лирани…

— Никаких «но», — отрезала она, в точности копируя интонацию Агнесс. — Надевай. Мы теряем время.

Я посмотрела на платье в своих руках. Бархат переливался в утреннем свете, вышивка мерцала серебряными нитями. Это было не просто платье — это было произведение искусства. И Лирани отдавала его мне.

— Ты уверена? — спросила я тихо.

— Никогда не была так уверена, — ответила она и улыбнулась. — А теперь бегом наверх. Агнесс поможет тебе зашнуровать корсет, а я пока закончу с прической.

Я поднялась в свою каморку, и Агнесс зашнуровала меня в это платье так туго, что я едва могла дышать. Но когда я посмотрела в зеркало, то забыла о неудобстве.

Платье облегало фигуру как вторая кожа. Глубокий вырез открывал ключицы и шею, делая их тоньше и изящнее. Юбка тяжелыми складками спадала до самого пола, и каждый шаг отзывался мягким шорохом ткани. А вышивка по лифу — серебряные звезды и полумесяцы — делала меня похожей на ночное небо.

Я была прекрасна. Я была другой.

Я спустилась в гостиную, и Лирани, уже одетая в голубое, обернулась и замерла.

— О, — выдохнула она. — Я знала. Я знала, что тебе пойдет.

— Это твое платье, — снова напомнила я, чувствуя себя неловко. — Ты должна была танцевать в нем.

— Я буду танцевать в другом, — отмахнулась она. — А ты будешь выглядеть так, что никто не посмеет назвать тебя компаньонкой. Поверь, это нужно не только тебе. Это нужно нам обеим.

Я не поняла до конца, что она имела в виду, но спорить не стала.

Дальнейшее вниз спустился лорд д'Арвиль с лучезарной улыбкой и в новеньком костюме.

Но как только он увидел меня, лицо его исказилось.

— Это еще что? — спросил он ледяным тоном, кивая в мою сторону.

— Саша, — спокойно ответила Лирани, не оборачиваясь. — Моя компаньонка.

— Компаньонка? — лорд д'Арвиль шагнул в комнату, и голос его зазвенел от сдерживаемого гнева. — Лирани, мы едем на прием к самому канцлеру. Это не прогулка в парк. Там будут наследники престола, члены Совета, высшая знать. И ты хочешь взять с собой эту… эту…

— Саша едет и это не обсуждается. Если не едет Саша, то не поеду и я. — Лирани наконец повернулась к отцу, и голос ее был тверд, как камень.

Лорд д'Арвиль скрипнул зубами.

— У нее нет происхождения. Нет имени. Если кто-то спросит, кто она, что я скажу? «Мы подобрали ее в лесу, она явилась из другого мира»? Это звучит как бред безумца!

— Тогда скажешь, что она моя дальняя родственница, — невозмутимо ответила Лирани. — Из обедневшей ветви рода. Приехала погостить. Никто не станет проверять — при дворе свои скандалы важнее.

Я стояла молча, наблюдая за этой сценой. Лирани защищала меня — и делала это так естественно, будто всю жизнь только этим и занималась. В груди защемило от благодарности.

— Это неразумно, — процедил лорд, но голос его потерял былую жесткость. — У нас нет кареты на лишнего человека.

— Она поедет с нами. Сядет рядом со мной.

— Лирани…

— Отец, — она шагнула к нему и посмотрела прямо в глаза. — Все молодые знатные девушки приходят на такие приемы с матерями или наставницами. У меня нет матери. На наставницу у нас нет денег. Тетя живет в другом городе, и благодар тебе не хочет ничего знать о нас. Кто, по-твоему, должен сопровождать меня? Ты сам будешь стоять рядом со мной весь вечер или сопровождать меня в дамскую комнату и придерживать юбки?

Лорд д'Арвиль открыл рот и закрыл. Он явно не предусмотрел этого аргумента.

— Пусть будет Саша, — закончила Лирани мягче. — Она умна, она не опозорит нас. И, честно говоря, я чувствую себя спокойнее, когда она рядом.

Отец перевел взгляд на меня. В его глазах я читала оценку: слишком худая, слишком бледная, слишком никакая.

— Хорошо, — бросил он наконец и отвернулся. — Но если она скажет хоть одно глупое слово, я лично вышвырну ее из кареты на полном ходу.

— Договорились, — улыбнулась Лирани и подмигнула мне.

Я выдохнула, сама не заметив, что задержала дыхание.

— Идем, — Лирани взяла меня за руку и потянула к выходу. — Нам еще укладывать прическу.

Мы поднялись в ее комнату, и следующие полчаса она занималась моими волосами. Я сидела на табурете, чувствуя, как ее ловкие пальцы заплетают косу, укладывают ее короной вокруг головы, закрепляют шпильками.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — я очень рада, что ты здесь.

— Я тоже, — ответила я искренне.

Она закончила прическу и отступила, оглядывая меня. Потом подошла к шкатулке, достала из нее серебряную брошь в виде цветка и приколола к моему лифу.

— Это подарок. От меня, — сказала она тихо. — В знак дружбы.

Я коснулась броши пальцами. Она была теплой — как тепло было у меня на душе.

— Спасибо, Лирани.

— Не за что.

Потом она отошла к зеркалу, я встала рядом, и мы посмотрели на наше отражение. И тут я заметила то, что заставило меня замереть.

Мы были похожи.

Не чертами лица, а фигурой, ростом, осанкой — мы смотрелись как сестры. И платья: оба пышные, оба с тонкой талией, оба с изящными кружевами.

Посторонний человек мог бы принять нас за сестер. Или, что еще более странно, спутать — кто из нас госпожа, а кто компаньонка.

Я повернулась к Лирани, всматриваясь в ее лицо, и меня озарило: она сделала это нарочно.

— Ты… — начала я.

— Что? — она невинно похлопала ресницами.

— Ты специально выбрала для меня такой фасон? Чтобы мы были похожи?

Лирани улыбнулась — той улыбкой, которая скрывает тайну.

— А вдруг, — сказала она задумчиво, — завтра мне понадобится незаметно исчезнуть? Или поменяться местами? Я должна знать, что у меня есть двойник.

У меня перехватило дыхание.

— Ты планируешь побег?

— Я планирую иметь варианты, — поправила она. — А это разные вещи.

Мы смотрели друг на друга в зеркале, и я вдруг поняла: эта девушка уже давно не та испуганная аристократка, что сидела сжавшись в комок на кровати. За одну ночь она превратилась в женщину, готовую бороться за свое счастье.

И я была частью этого плана. Даже сама того не желая.

— Ладно, — сказала я, поправляя брошь. — Тогда поехали, а то твой батюшка скоро будет метать молнии.

Лирани рассмеялась, и мы вышли из комнаты. Внизу нас ждал насупленный лорд д'Арвиль и старая, но чистая карета, запряженная двумя гнедыми лошадьми.

Кучер щелкнул кнутом, и мы тронулись в путь.

В карете я сидела напротив Лирани и лорда д'Арвиля. Лорд молчал, сверля меня взглядом, но я уже научилась не обращать на это внимания. Вместо этого я смотрела в окно, на проплывающие мимо улицы, дома, редких прохожих, кутающихся в плащи.

Карета свернула на широкую мощеную улицу, и я увидела впереди величественное здание. Оно было огромным: белокаменное, с колоннами, с высокими окнами, с гербом над воротами. У входа уже толпились экипажи, слуги, лакеи в расшитых ливреях.

Мое сердце забилось чаще.

— Держись рядом со мной, — шепнула Лирани, когда карета остановилась. — И не отходи ни на шаг.

— Боишься, что я потеряюсь? — усмехнулась я.

— Боюсь, что тебя украдут, — серьезно ответила она. — Ты слишком яркая для компаньонки.

Лакей распахнул дверцу, и мы ступили на мостовую.

Прием у канцлера начинался. И я понятия не имела, чем он закончится.

Мы ступили на мостовую, и я впервые в жизни ощутила, что значит быть под прицелом десятков взглядов. Нет, никто не пялился откровенно — знать умела смотреть украдкой, сквозь ресницы, якобы случайно скользя взглядом мимо. Но я чувствовала эти взгляды кожей.

Лирани взяла меня под руку, и мы двинулись ко входу. Лорд д'Арвиль шел впереди, расправив плечи, и я заметила, как он кивнул нескольким знакомым. Те ответили сдержанно, но любопытно — их взгляды задерживались на мне дольше, чем того требовала простая вежливость.

Внутри здание канцелярии оказалось еще более величественным. Высокие сводчатые потолки, хрустальные люстры, зеркала в золоченых рамах — и повсюду люди. Мужчины в темных сюртуках с орденами, женщины в шелках и бархате, воздух пропитан духами и воском.

Мы остановились у входа в бальный зал. Дворецкий с длинным списком в руках выкрикивал имена входящих.

— Лорд Эдвард д'Арвиль с дочерью, леди Лирани, и… — дворецкий запнулся, глядя то на меня, то на Лирани, — и спутницей.

Лорд д'Арвиль шагнул вперед и четко произнес:

— И с племянницей, леди Александрой д'Арвиль.

У меня перехватило дыхание. Леди Александра? Я повернулась к Лирани, но та лишь сжала мою руку и едва заметно покачала головой — молчи.

Дворецкий кивнул и громко объявил:

— Лорд Эдвард д'Арвиль! Леди Лирани д'Арвиль! Леди Александра д'Арвиль!

Мы вошли в зал под шепот и любопытные взгляды.

Первые полчаса прошли в тумане. Меня представляли каким-то пожилым леди, каким-то важным господам, я кивала, улыбалась, говорила дежурные фразы — и никого не запомнила. Лирани держалась рядом, но я заметила, что она то и дело отступает на полшага назад, словно уступая мне место в центре внимания.

— Лирани, — шепнула я, когда мы отошли к колонне, чтобы перевести дух, — почему твой отец назвал меня леди Александрой? И почему он сказал, что я племянница?

— Потому что так проще, — ответила она, поправляя кружево на моем рукаве. — Дальняя родственница — это слишком расплывчато. А племянница — понятно и почтенно.

— Но я не леди, — возразила я. — И не племянница.

— Теперь ты племянница Александра д'Арвиль. Привыкай, — она улыбнулась, но в глазах ее была странная настойчивость. - Красиво же звучит?

— Звучит, — согласилась я, чувствуя, как внутри закипает нехорошее предчувствие. — Но Лирани, ты ведешь себя странно. Ты все время отходишь в тень. Меня представляют как дочь лорда, а не тебя…

— Тсс, — она приложила палец к губам. — Потом объясню. Только не сейчас.

Я хотела возразить, но в этот момент к нам подошел он.

Мужчина был высок — настолько, что я почувствовала себя маленькой рядом с ним. Каштановые волосы, убраны в хвост на затылке, серые глаза с острым, внимательным взглядом, тонкие аристократические черты лица. Ему было около тридцати, может, чуть больше. Одет безупречно: темно-синий сюртук, серебряная цепь на шее, на пальце — печатка с гербом.

Он остановился прямо передо мной, чуть склонил голову и произнес низким, бархатным голосом:

— Леди д'Арвиль? Позвольте представиться — граф Норвудский, Себастьян д'Эвран.

Я присела в реверансе, как учила меня Агнесс, и подняла на него глаза.

— Граф, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Приятно познакомиться.

— Взаимно, — он улыбнулся — сдержанно, но в уголках глаз мелькнула искра. — Я наблюдал за вами весь вечер, леди. Вы единственная, кто не пытается привлечь к себе внимание — и именно поэтому вы привлекли мое.

Я почувствовала, как щеки заливает румянец. Краем глаза я заметила, что Лирани сделала шаг назад, буквально растворившись в толпе. Ее никто не замечал. Все внимание было приковано ко мне.

— Вы слишком добры, — ответила я.

— Нисколько, — граф протянул руку ладонью вверх. — Позволите пригласить вас на танец? Или, быть может, вы уже обещали первый танец кому-то другому?

Я колебалась лишь мгновение. Лирани не было рядом, лорд д'Арвиль стоял далеко, разговаривая с какими-то чиновниками. Я была одна. И это был мой шанс — или ловушка.

— Я принимаю приглашение, — сказала я и вложила свою руку в его ладонь.

Его пальцы сомкнулись вокруг моих — сухие и теплые. Он повел меня в центр зала, и музыка заиграла с новой силой.

Мы танцевали вальс.

Граф вел уверенно, мягко, но властно. Я старалась не сбиться с шага, повторяя движения. К счастью, мы не столкнулись ни с кем, и я не наступила ему на ногу.

— Вы прекрасно танцуете, леди, — сказал он, чуть наклоняясь ко мне. — Для первого раза.

— Откуда вы знаете, что это мой первый танец? — удивилась я.

— У вас есть то, что бывает только у новичков, — он улыбнулся, но в глазах его была серьезность. — Осторожность. Опытные танцоры не боятся ошибиться. Вы боитесь. И это очаровательно.

Я не знала, что ответить, поэтому промолчала.

Мы сделали несколько кругов, и граф заговорил снова:

— Я слышал, ваш отец — лорд д'Арвиль. Вы давно вернулись в столицу?

Я замерла. Мой отец? Я открыла рот, чтобы поправить его, объяснить, что я не дочь, а племянница, что я вообще никто, подкидыш из другого мира…

Но слова застряли в горле.

Потому что я вдруг поняла: лорд д'Арвиль представил меня как «племянницу» только дворецкому. А гости додумывали кто есть кто уже самостоятельно. Более того — Лирани ушла в тень специально, чтобы никто не перепутал нас, а наоборот все подумали, что я это она.

Она выставила меня за себя.

— Леди? — голос графа вернул меня в реальность. — Вы побледнели. Вам дурно?

— Нет, — ответила я, заставляя себя улыбнуться. — Просто задумалась. Да, мы недавно вернулись в столицу.

— И как вам город?

— Он… большой, — сказала я первое, что пришло в голову.

Граф рассмеялся — тихо, почти про себя.

— Большой, — повторил он. — Это точно. Скажите, леди, а вы любите театр?

— Я… я никогда не была в театре, — призналась я честно.

Он удивленно поднял бровь.

— Неужели? В вашем возрасте? Я думал, все юные леди обожают театр.

— Моя семья ведет скромный образ жизни, — ответила я, стараясь, чтобы это звучало достойно, а не жалко. — Мы редко выезжали в свет.

— Значит, я буду первым, кто покажет вам театр, — сказал граф, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что я не нашлась, что ответить.

Музыка затихла. Танец закончился.

Граф отпустил мою руку, но не отошел — вместо этого он наклонился и прошептал:

— Леди, я бы хотел пригласить вас на прогулку завтра днем. В городской сад. Если ваш отец позволит, конечно.

У меня пересохло в горле.

— Я… я спрошу, — ответила я.

Он улыбнулся, поклонился и исчез в толпе так же внезапно, как появился.

Я осталась стоять посреди зала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ко мне тут же подлетела Лирани — раскрасневшаяся, с горящими глазами.

— Ну? — спросила она шепотом. — Что он сказал?

— Он думает, что я это ты, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Дочь лорда. Наследница.

Лирани отвела взгляд.

— Я знаю, — сказала она тихо.

— Лирани, зачем? — в моем голосе зазвенела обида. — Зачем ты это сделала? Ты подставила меня вместо себя!

— Потому что так нужно. Мне нужно знать, кто из них чего стоит, — ответила она, и в ее глазах мелькнула жесткость, которой я раньше не видела. — Если граф Норвудский клюнет на титул, он клюнет на тебя. А если ему нужна именно я, а не удобная партия… он посмотрит на меня.

Она сказала это спокойно. Будто речь шла о простом, понятном деле. Будто я была не человеком, а приманкой.

— Ты использовала меня, — выдохнула я.

— Нет, — она взяла меня за руки, и в ее глазах мелькнула мольба. — Я дала тебе шанс. Ты могла остаться в тени, Саша. Но ты пошла в центр залы. Ты танцевала. Ты выбрала быть видимой. Разве не этого ты хотела?

Я открыла рот — и закрыла.

Она была права. Я могла отказаться. Я могла остаться у колонны. Но я пошла танцевать.

— Я не знаю, чего я хочу, — сказала я честно.

Лирани улыбнулась — грустно и тепло одновременно.

— Тогда давай узнаем вместе. А пока… просто будь Александрой. Хорошо?

Я посмотрела на свое отражение в зеркальной стене зала. Светлые волосы уложены короной, изумрудный бархат, серебряная брошь. Я выглядела как аристократка. Я вела себя как аристократка. Может быть, я уже стала ею?

— Хорошо, — ответила я. — Но потом ты мне все объяснишь.

— Обещаю, — сказала Лирани.

Мы снова шагнули в толпу, и вечер потек дальше — череда лиц, улыбок, поклонов и ничего не значащих фраз. Я механически отвечала на приветствия, пока мой разум переваривал случившееся. Меня выдали за Лирани. Я стала прикрытием, живым щитом, за которым она могла наблюдать, не будучи замеченной.

Но странное дело — я не чувствовала злости. Только легкую горечь пополам с любопытством. Кто я теперь? Саша — служанка, которую нашли в лесу? Или леди Александра д'Арвиль, племянница обедневшего лорда? Или же леди Лирани д'Арвиль — для тех, кто не вслушивался в объявления дворецкого?

Граф Норвудский больше не подходил, но я чувствовала его взгляд. Он следил за мной из-за колонны, и это одновременно льстило и тревожило.

Мы с Лирани переходили от группы к группе. Я вежливо кивала, слушала сплетни о соседях, обсуждала погоду и неурожай, улыбалась шуткам, которых не понимала. Лирани держалась рядом, но теперь я замечала — она смотрит не на меня, а на зал. Ищет кого-то. Или ждет.

Через час в зале стало невыносимо душно. Сотни свечей, горячих тел, духов — воздух сперся настолько, что у меня закружилась голова.

— Лирани, — шепнула я, — мне нужно на воздух. Я сейчас задохнусь.

— Мне тоже, — ответила она, и мы, извинившись перед собеседниками, направились к высоким стеклянным дверям, ведущим на террасу.

Балкон оказался просторным, с каменными перилами, увитыми плющом. Внизу расстилался ночной город — огни фонарей, темные силуэты крыш, далекий силуэт собора. Воздух был прохладным, почти холодным, и я с наслаждением вдохнула полной грудью.

— Хорошо, — выдохнула я, опираясь на перила.

Лирани встала рядом, поправляя прическу.

— Красиво, — сказала она задумчиво. — Город ночью совсем другой. Будто сбрасывает маску.

— Как и люди, — добавила я.

— Как и люди, — согласилась она.

Мы помолчали. Тишину нарушал только слабый шум музыки из зала и далекие звуки города.

— Знаешь, — начала Лирани, глядя в темноту, — я думала, что бал будет веселее. Я мечтала о нем с детства. Новое платье, музыка, танцы, глаза влюбленного принца… — она усмехнулась. — А на деле — это просто торг. Я смотрю на этих мужчин, и вижу не лица, а кошельки. Чувствую себя товаром на прилавке.

— Ты не обязана выходить замуж, — тихо сказала я.

— Обязана, — она повернулась ко мне, и в свете луны ее лицо казалось бледным, почти прозрачным. — Если я не выйду замуж в этом сезоне, отец разорится окончательно. Он уже заложил все что у него есть и даже то, чего нету. Если я не выйду замуж, и мы окажемся на улице. Или — он попытается выдать меня за кого-нибудь похуже. За старика, за игрока, за тирана.

— А граф Норвудский… он хуже или лучше?

Лирани задумалась.

— Я не знаю. Он красив, благороден, богат. Но я видела, как он смотрел на тебя. Он смотрел не на титул — он смотрел на девушку. Это хорошо. Это значит, что он способен видеть живого человека, а не приданое. Но это же и плохо — потому что он смотрел на тебя, а не на меня.

— Прости, — сказала я, хотя не знала, за что извиняюсь.

— Не извиняйся. Ты здесь ни при чем.

Она вздохнула и отступила от перил.

— Пить хочется, — сказала она. — Я сейчас вернусь. Принесу нам обеим лимонаду.

— Давай я схожу, — предложила я. — Ты устала, отдохни.

— Нет, — она покачала головой и улыбнулась. — Ты сегодня главная звезда вечера. Если ты уйдешь, меня начнут расспрашивать, куда делась леди д'Арвиль. А я хочу побыть в тени еще немного.

Она сжала мою руку и скользнула обратно в зал, оставив меня одну на балконе.

Я обернулась к городу. Внизу, в саду, мелькали огоньки — слуги с фонарями обходили территорию. Где-то вдалеке залаяла собака. Ночь была спокойной, почти мирной.

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула, наслаждаясь прохладой.

— Леди скучает?

Голос раздался так неожиданно, что я вздрогнула и обернулась.

На пороге балкона стоял мужчина. Он был ниже графа, но шире в плечах — крепкий, коренастый, с темными волосами, небрежно зачесанными назад, и с насмешливыми карими глазами. На губах играла ленивая улыбка, а в руке он держал бокал с вином.

Он шагнул вперед, не спрашивая разрешения, и остановился в двух шагах от меня.

— Простите, не представился. Барон Лейтер, — он чуть склонил голову, но в этом поклоне было больше иронии, чем почтения. — Лейтер — это земли на севере, если вам интересно. Леса, болота и упрямые мужики. Но доход приносит неплохо.

— Барон, — ответила я, стараясь держаться холодно. — Я не слышала, как вы подошли.

— Это потому что вы мечтали, — сказал он и сделал глоток вина. — А мечтать на балу — непозволительная роскошь. Здесь надо смотреть в оба, иначе упустишь выгодную партию.

— Я не ищу партию, — ответила я.

— А вот тут вы ошибаетесь, — он усмехнулся и шагнул ближе. — Ваш батюшка, лорд д'Арвиль, сегодня весь вечер ходит с таким видом, будто продает лучшую лошадь на ярмарке. Все знают: у него есть дочь, и он ищет ей мужа. И желательно — с деньгами.

— Вы слишком вольны в своих суждениях, — холодно заметила я. — И подошли слишком близко.

— А чего мне бояться? — он сделал еще шаг, и я оказалась прижата к перилам. — Мы здесь одни. Луна светит, музыка играет. Самое время узнать друг друга поближе.

И прежде чем я успела отстраниться, он положил руку на перила с обеих сторон от меня, зажимая в ловушке.

— Барон, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но внутри все дрожало, — отойдите.

— А если не отойду? — он наклонил голову, разглядывая меня с любопытством. — Что вы сделаете? Закричите? Позовете папеньку? Он прибежит, увидит нас вдвоем — и тут же обвенчает нас прямо здесь, в саду, чтобы не упустить такого зятя.

Я попыталась вывернуться, но он был сильнее. Его рука легла на мою талию, притягивая меня ближе.

— Вы красивы, леди, — сказал он, и в голосе его мелькнуло что-то искреннее. — Я смотрел на вас весь вечер. Вы танцевали с графом и выглядели так, будто вам все равно, кто он и сколько у него земель. Мне это понравилось. Обычно девушки при виде титула теряют голову. А вы — нет.

— Я теряю голову только от наглости, — ответила я, упираясь ладонями ему в грудь.

Он рассмеялся — громко, открыто.

— Прелестно! У вас есть характер. А это редкость в наше время.

И тогда он наклонился и поцеловал меня.

Это был не нежный поцелуй — быстрый, дерзкий, требовательный. Его губы обожгли мои, и на секунду я замерла от шока. А потом во мне вскипела ярость.

Я вырвала одну руку и влепила ему звонкую пощечину.

Звук разнесся в ночной тишине, как выстрел.

Барон отшатнулся, прижал ладонь к щеке и уставился на меня с изумлением. А потом — расхохотался.

— Вот это да! — воскликнул он, потирая покрасневшую щеку. —вот это да, леди, вы не перестаете меня удивлять.

— Вы мерзавец, — выдохнула я. — Как вы посмели?

— Посмел, — он пожал плечами, ничуть не смутившись. — И знаете что? Теперь я вижу, что не прогадал. Я дал хорошую цену за вас.

— Что? — я замерла.

— Ваш отец, — пояснил он, все еще улыбаясь, — сегодня вечером подошел ко мне и спросил, не заинтересован ли я в браке с его дочерью. Я сказал, что подумаю. Он назвал цену. Я согласился.

У меня потемнело в глазах.

— Вы… вы купили меня?

— Я заплатил за право претендовать на вашу руку, — поправил он. — А вы только что доказали, что стоите каждой монеты. Я люблю женщин с огнем. Скучные и послушные нагоняют на меня тоску.

Он сделал шаг назад, давая мне пространство.

— Не дуйтесь, леди. Я не зверь. Если вы станете моей женой, у вас будет все — дом, платья, украшения. И свобода — насколько это возможно для замужней женщины. Я не буду запирать вас в башне. Но и гулять налево не позволю.

— Вы чудовище, — прошептала я.

— Я реалист, — ответил он и поднял бокал, словно салютуя мне. — До встречи на свадьбе, леди.

Он развернулся и направился к дверям — и в этот момент в проеме появилась Лирани с двумя стаканами лимонада в руках.

Она замерла, увидев его. Барон кивнул ей — коротко, будто старой знакомой — и скрылся в зале.

Лирани подбежала ко мне.

— Саша! Что случилось? Ты бледная! Он… он что-то сделал?

Я не могла говорить. Я только смотрела на дверь, за которой исчез человек, купивший меня, даже не узнав моего настоящего имени.

— Он сказал, что мой отец продал меня, — наконец выдохнула я. — Что они договорились о цене. В смысле твой отец, тебя, – поправилась я сразу.

Лирани побледнела.

— Не может быть.

— Он сказал именно так.

— Отец не мог… — начала она, но осеклась. Я увидела в ее глазах понимание. Он мог. И она это знала.

— Пойдем, — сказала она резко и взяла меня за руку. — Пойдем отсюда.

Мы вошли в зал, и я почти бежала, не разбирая дороги. Лирани держала меня за руку, лавируя между гостями, которые провожали нас удивленными взглядами. Мне было все равно. В ушах все еще звучал смех барона и его слова: «Я дал хорошую цену за вас».

Мы нашли лорда д'Арвиля в малой гостиной, где он беседовал с группой пожилых мужчин. Он стоял с бокалом в руке, раскрасневшийся от вина и удовольствия, и жестикулировал с непривычной для него живостью.

— Отец, — сказала Лирани, подходя к нему и беря его под руку, — нам нужно домой. Мне нездоровится.

Лорд д'Арвиль обернулся, посмотрел на дочь — и я увидела в его глазах странный блеск. Он был доволен. Очень доволен.

— Да, да, конечно, — сказал он, ставя бокал на поднос проходящего мимо слуги. — Джентльмены, прошу простить, дела семейные. Надеюсь, вы нас извините.

Он поклонился своим собеседникам и, взяв Лирани под руку, направился к выходу. Я шла следом, чувствуя на себе десятки взглядов. Кто-то шептался, кто-то улыбался мне вслед — я не знала, что эти улыбки значат, и не хотела знать.

В карете мы устроились напротив друг друга. Лорд д'Арвиль сел рядом с Лирани, я — одна на переднем сиденье. Возница щелкнул кнутом, карета качнулась, и мы поехали.

Всю дорогу лорд пребывал в прекрасном расположении духа. Он насвистывал какой-то мотив, поглядывал в окно и то и дело улыбался, словно вспоминая что-то приятное.

— Отличный вечер, — произнес он наконец, откидываясь на сиденье. — Давно я не был в таком центре внимания. Все хотели со мной поговорить, все интересовались моей семьей. Чудесно, просто чудесно.

Лирани молчала, глядя в пол. Я тоже молчала, сжимая руки в перчатках.

— А ты, Лирани, сегодня превзошла все ожидания, — продолжил он, поворачиваясь к дочери. — Граф Норвудский не сводил с тебя глаз. И барон Лейтер подходил к тебе, он мне сам об этом сказал. Два таких достойных жениха за один вечер — это успех.

— Отец, — голос Лирани прозвучал резко, и лорд д'Арвиль удивленно посмотрел на дочь. — Я хочу поговорить с тобой. Прямо сейчас.

— О чем, дорогая?

— О том, что ты продал меня барону Лейтеру.

Тишина повисла в карете, плотная, как туман. Лорд д'Арвиль перестал улыбаться. Он посмотрел на Лирани, потом на меня, и его лицо приняло выражение, которое я не могла прочитать.

— Продал? — переспросил он, и в голосе его послышалась обида. — Что за дикие слова, Лирани? Я договорился о возможном браке. Это называется «сватовство», а не «продажа». Или ты думаешь, что титулы и земли достаются по любви? В нашем мире брак — это сделка. И я, как твой отец, заключил для тебя выгодную сделку.

— Для меня? — Лирани подняла голову, и в ее глазах блеснули слезы. — Или для себя?

— Для семьи, — отрезал лорд. — Мы — одно целое. То, что хорошо для семьи, хорошо и для тебя.

— А с графом? — спросила она, и голос ее дрогнул. — Ты и с ним договорился?

Лорд д'Арвиль улыбнулся — самодовольно, сыто. Он повернулся к Лирани, и в его взгляде читалось торжество.

— Граф Норвудский тоже подошел ко мне, дорогая. Сказал, что вы произвели на него неизгладимое впечатление. Что он восхищен вашей красотой и грацией, — он говорил это Лирани, полагая, что граф говорил о его дочери, а не обо мне. — Так что завтра у нас второй раунд. Бал-маскарад в особняке герцогини Валфордской. И ты поедешь, Лирани, – с нажимом произнес мужчина. – Одна, – и лорд бросил в мою сторону выразительный взгляд.

Лирани замерла. Я тоже.

— Я? — переспросила она, и в голосе ее послышалось недоумение. — Но отец, сегодня же танцевала… — она осеклась, вовремя прикусив язык.

— Конечно ты, — лорд д'Арвиль нахмурился. — Кто же еще? Александра завтра останется дома. Ты сегодня произвела фурор, дочь. Теперь надо закрепить успех.

Он говорил это с такой уверенностью, что я поняла: он искренне не заметил подмены. Для него весь вечер его настоящая дочь была в центре внимания — потому что он видел то, что хотел видеть.

Лирани открыла рот, чтобы возразить, но я поймала ее взгляд и едва заметно покачала головой. Она поняла и промолчала.

— Ты поедешь одна, — продолжал лорд, потирая руки. — Без Александры. Граф просил отдельной встречи, даже хотел позвать тебя в театр, но я отказал. Но я обещал, что ты будешь на маскараде. Не подведи меня.

Лирани опустила глаза. Я сжала руки в перчатках, чувствуя, как подступает к горлу горький ком.

— Да, отец, — ответила она тихо.

Лорд д'Арвиль удовлетворенно кивнул и перевел взгляд на меня. В его глазах мелькнуло что-то странное — словно он оценивал меня заново.

— А ты, Александра, завтра отдохнешь. Ты сегодня была… полезной.

Он выразительно посмотрел на меня — дольше, чем следовало бы. В этом взгляде было что-то, от чего мне стало не по себе. Словно он видел больше, чем показывал.

Я поджала губы и молча кивнула.

Карета остановилась у дома. Лакей открыл дверцу, и мы вышли на мостовую. Ночь была тихой, звездной, но внутри меня все сжималось от холода.

Мы вошли в дом. Лирани взяла меня за руку и шепнула:

— Он не понял. Он думает, что это я танцевала с графом.

— Да, — ответила я так же тихо.

– У меня есть план, – и в глазах Лирани заплясал озорной огонек. – Ты поможешь мне?

Глава 8.

Следующий день тянулся бесконечно. Я почти не спала — ворочалась до рассвета, а когда наконец провалилась в тревожную дремоту, мне снились синие глаза и золотые маски. Проснулась я с тяжелой головой и противным чувством тревоги, которое не отпускало ни на миг.

После обеда Лирани поймала меня в коридоре и, схватив за руку, потащила к себе. Она плотно закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, переводя дух.

— Отец уехал по делам до вечера, — выпалила она. — У нас есть пара часов. Нужно все обговорить.

Я опустилась в кресло у камина и уставилась на пляшущие языки пламени. Лирани мерила шагами комнату, и в ее глазах горел тот самый озорной огонек, которого я давно в ней не видела.

— У меня есть план, — сказала она и остановилась напротив меня. — И он сработает.

Я подняла на нее усталый взгляд.

— Лирани, я не хочу больше никуда ехать. Я хочу забыть вчерашний вечер. Эти взгляды. Этого барона… и графа тоже.

— Но граф, кажется, тебе понравился, — лукаво заметила она, присаживаясь на край кресла. — Ты краснела, когда танцевала с ним.

— Я не краснела, — соврала я, чувствуя, как щеки начинают гореть.

— Краснела, — улыбнулась она. — И он тебе понравился. Я видела.

Я отвернулась, пряча глаза.

— Неважно, что я чувствую. Он думал, что я это ты. И на бал едешь ты.

— Вот именно, — Лирани пододвинулась ближе и понизила голос. — Он решил, что еду я. Так пусть так и думает. Пока не придет время.

Я нахмурилась.

— Что ты задумала?

Она встала, подошла к шкафу и достала то самое красное платье, которое лорд д'Арвиль привез сегодня днем. Платье было роскошным — глубокий винный оттенок, бархатный корсаж, широкая юбка, расшитая золотыми нитями. К нему прилагалась маска, закрепленная на изящной шпильке — такая же алая, с золотым узором.

— Отец думает, что на бал поеду я, — начала Лирани, держа платье перед собой. — И я поеду. В том смысле, что он увидит меня в этом платье, когда мы будем выходить. Но потом я скажу, что у меня что-то случилось с платьем — например, порвалась подкладка или сломался крючок — и вернусь в свою комнату, чтобы «исправить». А ты будешь ждать здесь. Мы быстро переодеваемся, я закреплю на тебе маску, — и ты выйдешь к отцу вместо меня.

Я смотрела на нее, не веря своим ушам.

— Лирани… ты хочешь, чтобы я снова притворилась тобой?

— Да, — она посмотрела мне прямо в глаза. — Только на один вечер. На бал-маскарад. Отец не заметит — все будут в масках. А я… у меня будут свои дела.

Она отвела взгляд, и в ее голосе появилась та особенная мягкость, которую я слышала, когда она говорила о нем.

— Марк будет ждать меня в городе. Мы договорились. Он снял комнату в трактире у старой мельницы. Я хочу провести с ним эту ночь.

У меня перехватило дыхание.

— Лирани, ты понимаешь, о чем говоришь?

— Понимаю, — ответила она, и глаза ее заблестели. — Я хочу быть с ним. Хотя бы одну ночь. Прежде чем отец продаст меня, как скотину на рынке. Я хочу знать, что такое быть любимой. Настоящей любовью, с тем кого я люблю.

— Но если кто-то узнает… если твой отец узнает… — я встала, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Это невозможно. Это безумие.

— Поэтому мне нужна твоя помощь, — она взяла мои руки в свои. — Ты поедешь на бал. Будешь танцевать, улыбаться, очаровывать графа. А я буду с Марком. Никто ничего не узнает.

— Лирани, это слишком опасно. Ты можешь просто не ехать на бал. Отказаться ото всех этих браков. Скажи отцу, что не выйдешь ни за графа, ни за барона.

Она горько усмехнулась.

— Ты знаешь, что я не могу. Я его дочь. Если я откажусь, выгонит из дома, опозорит на весь свет. И Марка тоже не примет — у него нет титула. Он не благословит наш с Марком брак никогда. Скорее уж в монастырь меня отправит, что отдаст ему в жены.

— Но разве любовь не важнее?

— Важнее, — слезы потекли по ее щекам. — Именно поэтому я хочу хотя бы одну ночь с ним. Чтобы запомнить. Чтобы было что вспоминать, когда меня выдадут замуж за равнодушного графа или за грубого барона.

Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри меня борются разум и жалость. Я понимала ее. Понимала это желание вырваться, пусть даже на миг, из клетки, в которую ее заперли.

— Лирани… — начала я.

— Если ты не поможешь мне, — прошептала она, — я все равно поеду к нему. Но тогда отец узнает. И меня запрут. А потом выдадут замуж с позором. Ты хочешь этого для меня?

Я закрыла глаза.

— Нет.

— Тогда помоги, — она сжала мои руки. — Пожалуйста. Я прошу тебя в первый и последний раз. Я знаю, что рискую. Но я хочу этого. Я хочу быть с ним.

Я долго молчала. В камине потрескивали дрова. Где-то в доме часы пробили три пополудни.

— Хорошо, — сказала я наконец, и голос мой прозвучал глухо. — Я помогу тебе. Но я чувствую… это плохая затея. У меня дурное предчувствие, Лирани. Очень дурное.

Она улыбнулась сквозь слезы и обняла меня.

— Спасибо. Ты настоящая подруга.

Я обняла ее в ответ, но сердце мое сжималось от тревоги. Что-то подсказывало мне: эта ночь не принесет ничего хорошего.

— Давай обсудим детали, — сказала я, отстраняясь. — Во сколько он приедет? Где ты будешь ждать его? И как я вернусь домой?

Лирани вытерла слезы и села напротив меня, уже собранная и деловая.

— Экипаж Марка будет ждать у старой ивы через два дома отсюда, в десять вечера. Я выскользну через заднюю дверь. А ты… ты останешься на балу до полуночи. Потом скажешь отцу, что устала, и он отвезет тебя домой.

— А если он захочет проводить меня до комнаты?

— Скажи, что тебя тошнит. Он терпеть не может болезней. Отстанет сразу.

Я вздохнула.

— Ты все продумала.

— Я думала об этом всю ночь, — призналась она.

Она улыбнулась — светло и счастливо, как давно не улыбалась.

— Я люблю его, Саша. И я хочу быть с ним. Пусть даже одну ночь.

Я не нашлась, что ответить. Только кивнула.

Остаток дня прошел в лихорадочной подготовке. Лирани то и дело подбегала к окну, проверяя, не вернулся ли отец, а я сидела в ее кресле, пытаясь унять дрожь в руках.

— Нам нужно все отрепетировать, — сказала она, когда часы пробили пять. — Встань. Я покажу, как ты должна будешь войти в гостиную, когда придет время выезжать.

Я послушно поднялась. Лирани отошла к двери и картинно присела в реверансе, изображая, как я должна буду появиться перед отцом.

— Ты выходишь вот так, — она плавно повела рукой. — Голова чуть поднята, но глаза опущены. Отец любит покорность. И не смотри на него слишком долго — он начинает подозревать, когда смотрят слишком пристально.

— Я запомнила, — кивнула я, стараясь не выдать голосом своего волнения.

— Потом я говорю: «Простите, отец, платье зацепилось за крючок, я на минуту». И ухожу, — она изобразила, как подхватывает юбки и выбегает. — Ты ждешь здесь. Я возвращаюсь через пять минут, мы меняемся местами — и ты выходишь к карете под руку с отцом.

— А если он заметит, что у нас разная походка? — спросила я. — Или что я ниже тебя на полпальца?

— В темноте кареты? — усмехнулась Лирани. — И в маске? Саша, он не заметит. Он вообще редко смотрит на меня внимательно. Я для него — часть интерьера, как портрет в гостиной. Красивая, но неодушевленная.

В ее голосе мелькнула горечь, но она тут же стряхнула ее и улыбнулась.

Мы принесли наверх платье, доставленное днем от портнихи. Красный бархат мягко мерцал в свете свечей, и, когда Лирани взяла его в руки, я невольно залюбовалась.

— Я сделаю вот что, — продолжила она, разворачивая платье на кровати. — Пока ты будешь переодеваться, я уйду обходными путями, что никто ничего не заметил. Надену твое платье и скроюсь.

—Какими обходными путями ?

— Черная лестница, старая кладовая, переход через гардеробную. Никто меня не заметит. Я уже проверила, — лукаво подмигнула она.

Она подошла ко мне и взяла меня за руки.

— Ты готова?

Я глубоко вздохнула.

— Нет. Но я сделаю это.

Она рассмеялась — легко, счастливо, как девочка, которая собирается на тайное свидание.

— Отлично. Тогда начнем.

Первым делом Лирани помогла мне надеть бельевой корсет — тугой, с китовым усом, он стянул талию до невозможного. За ним — нижние юбки с кружевом, зашнурованные сзади. Сверху — само платье. Скромное, но такое, чтоб я смогла его легко скинуть. Сама же облачилась в алое.Бархат скользнул по плечам, облегая фигуру, и Лирани ловко затянула шнуровку на спине. Затем она сделала мне прическу, и спрятала ее под чепчиком, я попробовала воспроизвести такую же.

— Дыши глубже, — скомандовала она. — Не вздумай падать в обморок, пошутила девушка. Держи спину прямо.

Я кивнула, и мы обе посмотрели в зеркало. В отражении стояли две очень похожие девушки и даже без маски нас можно было спутать или посчитать сестрами. Две аристократки, одна в алом бархате — с прямой спиной, тонкой талией и блестящими от волнения глазами, вторая в синем скромном платье, и с чепчиком на голове.

— Внимание, — выдохнула Лирани, выглядывая в коридор. — Он в малой гостиной. У нас есть ровно три минуты, пока он просматривает почту.

Я стояла посреди ее спальни, чувствуя, как колотится сердце. Алое платье уже было на ней, переливаясь в свете свечей, как вино в хрустале. Маска лежала на трюмо, ожидая своего часа.

— Ты готова? — спросила я, хотя вопрос был глупым.

— Нет, — честно ответила Лирани, и в ее глазах мелькнула тень страха. — Но медлить нельзя.

Она глубоко вздохнула, поправила платье, на секунду замерла перед зеркалом, проверяя, ровно ли лежит ткань на плечах.

— Я спускаюсь, — сказала она. — Как только я уйду — считай до двадцати. Если не вернусь, значит все пропало и он не дал мне возможности вернуться в спальню.

Она шагнула к двери, но я схватила ее за запястье.

— А если так и случится ?

Лирани обернулась, и на мгновение маска капризной леди спала, обнажая усталую, решительную девушку.

— Значит, будем импровизировать.

Она выскользнула за дверь, и я осталась одна, считая удары собственного сердца. не выдержав, я тихонечко прокралась к лестнице из которой была видна большая часть гостиной.

Лорд д'Арвиль стоял у камина в малой гостиной, просматривая письмо, когда Лирани вошла — плавно, с ленивой грацией кошки. Алое платье струилось за ней, привлекая взгляд, заставляя забыть обо всем остальном.

Отец поднял голову. В его взгляде мелькнуло одобрение — она знала этот взгляд. Гордость. Он всегда смотрел на нее так, когда она была "правильной" леди.

— Лирани, — произнес он с довольной ноткой в голосе. — Ты сегодня великолепна. Граф будет очарован.

Она сделала реверанс — изящный, отточенный годами тренировок.

— Благодарю, отец.

Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то еще — вероятно, очередное наставление о том, как вести себя с графом, — но Лирани вдруг охнула, прижав руку к груди, и уставилась на свой рукав с выражением неподдельного ужаса.

— Что случилось? — лорд д'Арвиль нахмурился.

— Нитка, — выдохнула она, поднося рукав к глазам, будто разглядывая что-то невидимое. — Кажется, распустилась строчка. Я не могу ехать в таком виде! Это позор!

— Лирани, я не вижу ничего…

— Это едва заметно, но я чувствую! — она уже разворачивалась, взметнув юбки. — Я на секунду — только поправлю! Подожди меня, я мигом! Заодно и маску сразу прикреплю.

И прежде чем отец успел возразить, она взлетела по лестнице, оставив его в гостиной одного — с письмом в руках и выражением легкого недоумения на лице.

— Женщины… — пробормотал он себе под нос и вернулся к чтению.

Я метнулась обратно в комнату, следом влетела Лирани, захлопнула дверь, и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша.

— Быстро! — выдохнула она, уже хватаясь за шнуровку на спине. — У нас минута, может, две, пока он не начнет подниматься сам.

Я метнулась к ней, помогая распутать узлы. Алое платье упало к ее ногам шелковой лужей, и она перешагнула через него, уже хватая мое которое я стянула с себя. И зачем только вообще его надевала.

— Маску! — крикнула она, натягивая платье через голову. — Не забудь маску.

Я облачилась в платье, Лирани затянула туго шнуровку, в мгновение словно бы делала это чуть ли не каждый день, поправила все складки и неровности и схватила кружевную маску с серебряной вышивкой, приложила к моему лицу, и трясущимися руками завязала ленты.

Лирани дернула шнуровку на себе, затянула кое-как, взлохматила волосы, превращая прическу в небрежный беспорядок. Взглянула на меня — и удовлетворенно кивнула.

— Идеально. Теперь — выходи. Ты — это я.

Она подтолкнула меня к двери. Я сделала шаг — и остановилась, чувствуя, как страх сковывает горло.

— А если он спросит про нитку?

Лирани усмехнулась — дерзко, почти бесшабашно.

— Скажи, что зашила. А если спросит, где именно — обидься и скажи, что он не умеет разглядывать женское платье. Это собьет его с толку.

Я глубоко вздохнула, поправила маску так, чтобы она сидела ровно, придала лицу выражение ленивой скуки — как учила Лирани.

И вышла.

Каблуки моих туфель стучали по лестнице, но я старалась ступать легко, надменно, будто весь мир принадлежит мне. Спускаясь в гостиную, я видела, как лорд д'Арвиль поднимает голову, вглядываясь в приближающуюся фигуру.

— Вот я и вернулась, — произнесла я копируя голос Лирани — капризным, чуть растянутым. — Все в порядке. Это была сущая мелочь.

Отец оглядел меня, задержал взгляд на маске, на алых складках платья.

— Ты уверена, что все хорошо? — спросил он с легким подозрением. — Выглядишь… иначе.

Мое сердце пропустило удар. Но я вспомнила урок Лирани.

— Папа, — протянула я с легкой обидой, — ты опять начинаешь? Я привела себя в порядок, а ты ищешь проблемы. Если хочешь, чтобы я ехала к графу в дурном настроении — продолжай в том же духе.

Лорд д'Арвиль поднял руки в примирительном жесте.

— Уже молчу. Ты права. Карета будет через пятнадцать минут. Пойдем, я провожу тебя.

Он предложил мне руку. Я вложила свою ладонь в его, чувствуя, как дрожат пальцы — и надеясь, что он не заметит этой дрожи.

Мы вышли в вечернюю прохладу, и я покосилась на окно второго этажа. В щели между шторами мелькнул силуэт — Лирани смотрела вслед. Если бы я знала, что вижу ее в последний раз.

Глава 9.

Карета мягко покачивалась на рессорах, и я смотрела в темноту за окном, пытаясь унять дрожь в пальцах. Лорд д'Арвиль сидел напротив, изредка поглядывая на меня с выражением, которое я не могла прочитать — то ли гордость, то ли изучение.

— Ты сегодня тихая, — заметил он на полпути. — Обычно ты болтаешь без умолку, когда мы куда-то едем.

Я заставила себя улыбнуться — той самой ленивой, капризной улыбкой, которую так хорошо копировала.

— Я просто настраиваюсь на бал, папа. Хочу произвести впечатление на графа и барона.

Он хмыкнул, но больше не сказал ни слова.

Карета остановилась перед огромным особняком, сияющим сотнями огней. Я вышла, опираясь на руку лорда д'Арвиля, и на мгновение замерла, пораженная величием здания. Оно было выше и роскошнее,чем то где проходил прошлый бал. Белые колонны уходили ввысь, а широкие двери были распахнуты настежь, впуская и выпуская гостей в пестрых нарядах и причудливых масках.

Внутри меня встретил зал, который мог бы присниться только в самом роскошном сне. Хрустальные люстры свисали с высокого потолка, рассыпая тысячи искр по мраморному полу. Стены были обиты алым бархатом с золотыми узорами, а в каждом углу стояли огромные вазы с живыми цветами — белыми розами и лилиями, от которых исходил сладкий, чуть дурманящий аромат. Оркестр играл негромко, настраиваясь, и по залу плыли первые звуки вальса.

Дамы в роскошных платьях — изумрудных, сапфировых, золотых — скользили между колонн, их маски скрывали лица, делая всех таинственными и прекрасными. Кавалеры в темных фраках с цветными камзолами, в кружевных жабо и причудливых масках — кто-то в виде птиц, кто-то в виде зверей, кто-то просто в серебряных полумасках — стояли группами, обмениваясь любезностями и взглядами.

Я сделала шаг вперед, и лакей зычным голосом объявил:

— Леди Лирани д'Арвиль и лорд Арман д'Арвиль!

Я вздрогнула всем телом. Это имя — не мое. Оно прозвучало как пощечина, напоминая, что я здесь самозванка. Лорд д'Арвиль слегка сжал мою руку, наклонившись к уху.

— Успокойся, — шепнул он строго. — Ты дрожишь. Возьми себя в руки.

Я кивнула, расправила плечи и заставила себя улыбнуться. Мы вошли в зал, и десятки глаз обратились на нас. Вернее, на меня.

Я чувствовала их взгляды — любопытные, оценивающие, восхищенные. Алое платье притягивало внимание, как пламя — мотыльков. И среди этих мотыльков я вдруг увидела его.

Граф Норвудский стоял у камина в дальнем конце зала, окруженный несколькими мужчинами, и подносил к губам бокал с темной жидкостью. Он был в черном фраке без единого украшения, если не считать золотой запонки на манжете, и в простой черной маске, закрывающей верхнюю часть лица. Но я узнала бы его и без маски — эти глаза, синие, как зимнее море, я запомнила навсегда. Он смотрел прямо на меня, и даже на расстоянии я чувствовала этот взгляд — тяжелый, изучающий, будто он пытается заглянуть под маску и увидеть что-то большее.

А в другом конце зала, у колонны, стоял тот, кого я надеялась не встретить. Барон Эштон Лейтер — с хищной улыбкой и горящими глазами, в бордовом камзоле и золотой маске в виде орлиной головы. Он не сводил с меня взгляда с того момента, как я вошла, и я чувствовала, как от этого взгляда по спине пробегает холодок.

Я отвела глаза и сделала вид, что поправляю маску, стараясь унять бешено колотящееся сердце.

Лорд д'Арвиль подвел меня к группе юных леди, стоящих у одной из колонн. Они приветствовали меня любезными улыбками и реверансами, и я машинально ответила, стараясь запомнить, кого как зовут, и не перепутать имен.

— Я оставлю тебя с леди, — сказал отец тихо. — Мне нужно переговорить с герцогом Ларсеном. Веди себя достойно.

Он удалился, и я осталась одна в кругу незнакомых девушек, которые смотрели на меня с любопытством и легкой завистью. Они говорили о платьях, о танцах, о каком-то бале у герцогини, но я не слушала. Я краем глаза следила за залом, стараясь не потерять из виду барона.

Он двинулся вдоль стены, обходя танцующие пары, и я поняла — он идет ко мне.

— Простите, мне нужно поправить маску, — выпалила я, не дожидаясь ответа, и скользнула в сторону, надеясь затеряться в толпе.

Я почти бежала между колонн, лавируя между гостями, и уже почти добралась до боковой галереи, как вдруг чья-то рука сомкнулась на моем запястье. Резко, сильно, не давая вырваться.

— Куда же вы, леди Лирани? — раздался низкий голос у самого уха. — Я так долго искал вас.

Я обернулась, и сердце ухнуло вниз.

Барон. Он стоял передо мной, возвышаясь на целую голову, и в его глазах плясали опасные огоньки. Он не ждал ответа — он просто взял меня под руку и увлек в сторону, за тяжелую бархатную портьеру, в узкую нишу, где пахло пылью и старой тканью.

— Что вы делаете? — прошептала я, пытаясь высвободиться. — Меня увидят…

— Никто не увидит, — он прижал меня к стене, нависая сверху. — Эта ниша — мое любимое место на балах. Уединенное, тихое. Я всегда оставляю его для самой красивой девушки вечера.

Он улыбнулся, и я увидела его зубы — белые, острые, как у хищника.

— Сегодня эта девушка — вы.

Я вжалась спиной в холодную стену, пытаясь отстраниться, но барон держал крепко — пальцы впились в мои запястья, прижимая их к бархату стены по обе стороны от головы.

— Отпустите меня, — процедила я сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, а не дрожал. — Если кто-нибудь увидит…

— Я же сказал — никто не увидит. — Он усмехнулся, и в полумраке ниши его глаза блеснули, как у волка. — Вы так дрожите, леди. Неужели я внушаю вам такой страх?

— Вы внушаете мне отвращение, — выплюнула я, дёрнув запястьями, но он только крепче сжал их.

— Отвращение, — повторил он смакуя слово, будто пробуя его на вкус. — Забавно. Обычно леди говорят мне другое слово, когда я целую их.

Я вскинула подбородок.

— Тогда идите к тем леди и оставьте меня в покое.

— Но я не хочу тех леди, — его голос стал ниже, почти мурлыкающим. — Я хочу вас. И с каждой нашей встречей мне хочется вас всё сильнее. И с каждым разом вы говорите «нет» всё менее уверенно.

— Вы ошибаетесь!

— Ошибаюсь? — он склонил голову набок, и его дыхание коснулось моего лица — горячее, с лёгким запахом вина и чего-то пряного. — Тогда почему вы всё ещё здесь? Почему не кричите? Я ведь не зажимаю вам рот. Можете позвать на помощь.

Я открыла рот — и закрыла. Потому что он был прав. Я могла закричать. Могла позвать лорда, лакеев, любого из гостей. Но мой язык прилип к нёбу, а горло сжалось, не пропуская ни звука.

— Вот видите, — прошептал он, и его лицо приблизилось. — Вы хотите этого не меньше моего.

И он поцеловал меня.

Это не был нежный поцелуй. Это был захват — требовательный, голодный, как будто он брал то, что считал своим по праву. Его губы вжались в мои, и я сжалась, упёрлась свободной рукой ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но его тело было как каменная стена — неподвижное, горячее, пугающее.

Я замерла, ожидая, когда это закончится, когда отвращение пересилит страх, когда я соберу волю и ударю его, укушу, закричу…

Но вместо этого случилось то, чего я не ожидала.

Моё тело предало меня. Банально, как в дешевых романах.

Где-то в глубине живота вспыхнуло тепло — крошечное, едва заметное, но оно росло с каждым мгновением, разливаясь по венам, заставляя пальцы разжаться, а ладони — коснуться его груди уже не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться. Я не понимала, что происходит. Я ненавидела его. Я должна была ненавидеть его. Но мои губы дрогнули, приоткрылись, отвечая на поцелуй — сначала робко, неуверенно, а потом всё смелее, и я услышала свой собственный тихий вздох, сорвавшийся с губ в его рот.

— Вот так, — выдохнул он, отрываясь от моих губ на мгновение, и его дыхание обожгло мою шею, ключицу, — вот так, звёздочка моя.

Он поцеловал меня снова, и его руки скользнули по моей талии, прижимая меня к себе так тесно, что я чувствовала биение его сердца — или это моё билось так громко, что заглушало всё вокруг? Я запуталась. Я тонула в этом поцелуе, в его запахе, в тепле его рук на моей спине, в ощущении его губ на моей шее, на ключице, на плече, куда сползла бретелька платья…

И в этот миг он замер.

Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть моё лицо, и его взгляд остановился на моём виске — как раз над левой бровью. Его пальцы, ещё мгновение назад гладившие мою шею, коснулись этого места — осторожно, почти невесомо, как будто он проверял, не померещилось ли ему.

— Что это? — спросил он тихо, и в его голосе исчезла вся игривость. Он звучал серьёзно. Напряжённо.

— Что — «что»? — я моргнула, пытаясь вернуть себе способность соображать. — Ничего. Вы опять ищете повод…

— Нет. — Он провёл пальцем по моему виску, и я почувствовала лёгкое прикосновение к коже. — У тебя здесь… Я не знаю. Рисунок ? Шрам? — Он прищурился, вглядываясь. — Странная. Похожа на… Нет, не может быть.

— О чём вы? — я дёрнулась, пытаясь высвободиться, но он держал крепко, всматриваясь в моё лицо с новым выражением — не хищным, а озадаченным, почти испуганным.

— Покажи мне, — сказал он вдруг, и потянулся к моей маске.

— Нет! — я ударила его по руке, и он, кажется, опешил от неожиданности. Этого мгновения мне хватило, чтобы вырваться.

Я отскочила от него, поправила бретельку, дрожащими руками одёрнула платье. В голове стучало: «Беги. Беги сейчас же».

Я выскочила из ниши, едва не споткнувшись о подол, и побежала через зал, расталкивая гостей, не разбирая дороги. Я слышала, как он окликнул меня — «Лирани!» — но я не обернулась.

Я влетела в дамскую уборную, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле.

В уборной было тихо. Пахло духами и мылом. Горели свечи в серебряных канделябрах, отражаясь в больших овальных зеркалах. Я подошла к одному из них и уставилась на своё отражение.

Алое платье — в идеальном порядке, будто и не было этой схватки. Маска сидит ровно. Но мои глаза… Я не узнавала их. В них горело что-то чужое — тёмное, голодное, то, что проснулось внутри меня в тёмной нише после его поцелуев.

«Что со мной?»

Я коснулась пальцами виска — того места, которое он трогал. Кожа была гладкой. Ничего необычного. Ни шрама, ни рисунка, который он увидел. Я повертела головой, вглядываясь в зеркало, но не увидела ничего, кроме собственных растрёпанных волос и бледного лица.

Он что-то увидел. Но что?

Или это была уловка? Способ сбить меня с толку, заставить снять маску?

Я сжала край раковины, чувствуя, как дрожат руки.

«Возьми себя в руки, — приказала я себе. — Ты — Лирани. Ты здесь, чтобы продержаться до полуночи. А потом — вернуться домой и забыть этот вечер, как страшный сон».

Я глубоко вздохнула, поправила маску, пригладила волосы.

Но когда я опустила взгляд на свои руки — они всё ещё дрожали. И на губах, стёртый, но всё ещё ощутимый, оставался вкус его поцелуя.

Я стояла перед зеркалом, глядя на своё отражение, и считала про себя до десяти. Потом до двадцати. Потом ещё раз, медленнее, заставляя дыхание выровняться, а пальцы — перестать дрожать.

«Ты — леди Лирани д'Арвиль. Ты — на балу. Ты должна вернуться в зал, улыбаться, танцевать и делать вид, что ничего не случилось».

Я поправила маску, убедилась, что бретелька сидит надёжно, и коснулась виска — в последний раз. Кожа была чистой, гладкой, ничем не примечательной. Что он там увидел? Или просто хотел, чтобы я поверила в его растерянность и ослабила хватку?

Я выдохнула и открыла дверь.

Музыка хлынула на меня, как тёплая волна — оркестр играл вальс, и пары кружились по залу, сверкая платьями и масками. Я сделала шаг, второй, стараясь держать спину прямо, а лицо — безмятежным.

— Леди Лирани.

Голос раздался совсем рядом — низкий, спокойный, с бархатными нотками, от которых по спине пробежал холодок, но совсем не такой, как от голоса барона. Другой. Более… глубокий.

Я подняла глаза.

Граф Норвудский стоял передо мной, и в свете люстр его тёмные волосы отливали синевой, а синие глаза смотрели на меня из-за чёрной маски с выражением, которое я не могла расшифровать. Он был высок — выше, чем я помнила, — и в своём строгом чёрном фраке казался скалой среди пёстрых нарядов гостей.

— Позволите пригласить вас на танец? — спросил он, и это не было вопросом. Это было утверждение, облачённое в форму вежливости.

Я открыла рот, чтобы отказаться. Чтобы сказать, что устала, что мне нужно найти отца, что кружится голова — любой предлог, лишь бы скрыться, спрятаться, прийти в себя после того, что случилось в нише.

Но в этот момент я краем глаза увидела его.

Барон Лейтер вышел из-за колонны и направился прямо к нам. Его взгляд был прикован ко мне — горящий, хищный, и на губах играла та самая улыбка, от которой у меня внутри всё сжималось.

— Я… — начала я, но граф перехватил мой взгляд, проследил за ним и, кажется, понял всё без слов.

Не оборачиваясь, он взял мою руку и, прежде чем я успела возразить, повлёк меня в круг танцующих.

— Вы не против? — спросил он, уже ведя меня в вальсе, и в его голосе промелькнула едва заметная усмешка. — Простите, что не дал вам ответить. Но мне показалось, что вы предпочтёте моё общество обществу барона Лейтера.

Я не ответила, потому что не могла. Его ладонь лежала на моей талии — большая, тёплая, уверенная. И от этого прикосновения по всему телу разлилось то же странное тепло, что я чувствовала в нише с бароном, но иначе — глубже, чище, без той липкой, пугающей примеси.

— Откуда вы знаете, кого я предпочитаю? — выговорила я наконец, когда мы сделали круг.

— Я много чего знаю, леди Лирани. — Он склонил голову, и я почувствовала его дыхание у своего виска. На мгновение он замер, будто принюхиваясь, и его ноздри едва заметно дрогнули. — Вы сегодня что-то пили? Или это духи?

— Что? Я не использую духи, — я моргнула, сбитая с толку. — Нет. Только лимонад в начале вечера, но…

— Странно, — перебил он тихо, и его голос стал задумчивым, почти отсутствующим. — От вас пахнет… нет, не важно. Наверное, показалось.

Он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. А я вдруг поймала себя на том, что смотрю на его губы. И что моё сердце бьётся быстрее, чем того требует вальс.

«Что со мной? Почему я реагирую на него так же, как на барона? Только кажется еще сильнее. »

— Вы дрожите, — заметил он, и его рука на моей талии чуть сжалась. — Вам холодно?

— Нет, — ответила я слишком быстро. — Мне… душно. Я бы хотела выйти на балкон.

— Я провожу вас.

Он не стал дожидаться ответа. Он плавно вывел меня из круга танцующих, не отпуская руки, и повёл через зал к боковой двери, которая вела, как я думала, на балкон.

Но когда мы вышли, я поняла, что ошиблась.

Вместо балкона передо мной открылся сад — тёмный, залитый лунным светом, с узкими мощёными дорожками, вьющимися между высоких стриженых кустов. Вдалеке виднелась белая беседка, увитая плющом, и фонари на высоких ножках отбрасывали мягкий золотистый свет на гравий дорожек.

— Это не балкон, — сказала я, останавливаясь.

— Я знаю. — Граф обернулся ко мне, и лунный свет упал на его лицо, высветив резкие скулы и тень под маской. — Но там, на балконе, слишком много людей, которые любят подслушивать. А я хотел бы поговорить с вами наедине.

— Мы не знакомы настолько, чтобы говорить наедине, — ответила я, и мой голос прозвучал слабо и неуверенно.

— Мы могли бы познакомиться ближе, — он сделал шаг ко мне. — Если бы вы позволили.

Я попятилась и — сама не зная зачем — пошла по дорожке вглубь сада, в сторону беседки. Может быть, я надеялась, что там найду выход из этого странного наваждения. Может быть, я просто хотела убежать от того, что происходило у меня внутри.

Граф шёл за мной, неспешно, не приближаясь, но и не отставая.

Я вошла в беседку — и поняла, что это ловушка. Высокие стены из живой изгороди окружали её со всех сторон, скрывая от глаз любого, кто оказался бы в саду. Внутри стояла скамья, увитая плющом, и маленький столик с оставленным кем-то бокалом.

Я обернулась, чтобы выйти, но граф уже стоял на пороге.

— Вы не хотите со мной говорить, — сказал он, и в его голосе не было угрозы. Только констатация. — Тогда, может быть, вы хотите помолчать?

Он шагнул ко мне, и я не отступила. Я не могла. Мои ноги словно приросли к каменному полу беседки, а сердце колотилось где-то в горле, заглушая шум ветра в листве.

Он наклонился, и я почувствовала его дыхание на своих губах.

— Вы пахнете звёздами, — сказал он тихо. — И чем-то… древним. Я не знаю, что это, — он на мгновение прикрыл глаза, будто пробуя воздух на вкус, — но я хочу узнать вас ближе, чем просто в танце.

И он поцеловал меня.

Это было не так, как с бароном. Не было напора, не было голода. Это было осторожно — сначала, будто он пробовал, ждал, не оттолкну ли я его. А потом, когда я не оттолкнула — когда мои руки сами собой легли на его плечи, а пальцы сжали тёплую ткань фрака, — поцелуй стал глубже. И теплее. И правильнее.

Я чувствовала, как тает где-то внутри тугой узел, который сжимался всё это время. Чувствовала, как мои губы отвечают ему — сами, без приказа, без страха. Как мне хочется прижаться ближе, вдохнуть его запах, забыть всё, что было до этого мгновения.

«Что со мной?»— мелькнула мысль, но она утонула в тепле его рук, в мягком свете фонарей за живой изгородью, в шуме крови в ушах.

Я не понимала, что происходит. Но моё тело знало ответ — и отвечало ему так, будто ждало этого поцелуя всю жизнь.

Его объятия сомкнулись вокруг меня, превращая прежнюю осторожность в нечто неумолимое. Одна рука плотно обвила талию, прижимая меня к твердой линии его тела, вторая скользнула к затылку, пальцы впутались в мои скрученные в причёску волосы.

– Перестань бороться с этим, — его шепот обжигал ухо, горячий и влажный. – Ты станешь идеальной. Моей идеальной женой. Графиней Норвудской. Я всё видел — твоего отца, его долги, ваше пошатнувшееся положение. Перестань противиться. Я всё улажу. Ни тебе, ни ему больше никогда ни в чём не будет нужды.

Его слова плыли сквозь туман, окутывавший мой разум. Они звучали как обещание спасения для Лирани, но что-то в их интонации, в этой железной уверенности, леденило душу.

– Нет… подождите… мы… я не могу… — мои собственные слова были бессвязным бормотанием, слабым протестом, который тонул в поцелуях, которые он теперь оставлял на моей шее, на линии челюсти. Он словно не слышал меня. Или слышал, но его собственное намерение, его желание были столь сильны, что превращались в наваждение, в непреложную истину, против которой мои жалкие «нет» ничего не значили.

Его губы коснулись виска — того самого места, которого я бессознательно касалась раньше. Он вдруг резко отпрянул, разомкнув объятия, но не отпуская меня. Его пальцы грубо отодвинули прядь волос. В свете луны, падавшем сквозь плющ, его лицо исказилось. Все прежние бархатные нотки исчезли из его голоса, сменившись ледяным, потрясенным изумлением.

– Этого… не может быть.

Он уставился на мой висок, и в его синих пронзительных глазах, заплясали искры чего-то дикого, почти безумного. Не любопытства, а шока, смешанного с жадным, пугающим интересом. Он увидел то, чего не должен был видеть. Того же что увидел и барон. Вот только я не знала, что это такое, а незнание пугало сильнее всего.

Этот взгляд, этот напор, эти странные слова — всё слилось воедино и прорвало оцепенение. Страх, холодный и ясный, хлестнул по жилам, смывая остатки тепла и головокружения. Я рванулась, вывернувшись из его ослабевшей на миг хватки.

– Оставьте меня!

Мой крик прозвучал хрипло и неубедительно. Я не стала ждать ответа. Подхватив тяжёлые складки платья, я выпорхнула из беседки, как испуганная птица, и бросилась бежать по тёмной дорожке обратно к дому.

Гравий хрустел под тонкими подошвами туфель, ветер свистел в ушах. Я не оглядывалась, но чувствовала его взгляд у себя на спине — тяжёлый, горящий. Я бежала, спотыкаясь, сердце колотилось так, словно рвалось наружу. Силуэты кустов по бокам казались сдвигающимися тенями, готовыми протянуть цепкие ветви.

Свет из окон бального зала, яркий и призывный, стал маяком. Музыка, раньше казавшаяся далёкой, теперь нарастала с каждым шагом. Ещё немного. Только бы добежать до двери, до людей, до света, где это странное ночное наваждение, эта череда поцелуев и безумных взглядов, потеряет свою власть.

Я влетела на террасу, едва не сбив с ног пару влюблённых, шептавшихся в тени. Не извинившись, проскользнула в распахнутые стеклянные двери. Тёплый, насыщенный запахами духов, вина и воска воздух бала обволок меня, но не принёс облегчения. Я стояла, прислонившись к косяку, пытаясь перевести дух, чувствуя, как взгляд графа всё ещё жжёт мою кожу сквозь стены и расстояние, а на виске, под прикосновением его пальцев, будто остался шрам.

— Лирани!

Голос лорда прозвучал так неожиданно и так резко, что я вздрогнула всем телом. Лорд д'Арвиль возник передо мной словно из ниоткуда — его лицо было бледным, глаза горели каким-то лихорадочным, незнакомым мне светом. Он схватил меня за запястье, и его пальцы впились в кожу с такой силой, что я вскрикнула.

— Отец, что вы…

— Молчи, — оборвал он меня и, не обращая внимания на удивлённые взгляды гостей, потащил меня обратно к той самой двери, через которую я только что вбежала.

— Отец, нет! — Я попыталась вырваться, но его хватка была железной. — Там граф Норвудский! Он… я от него убежала, он в саду, он…

— Тем лучше, — процедил лорд д'Арвиль сквозь зубы, и в его голосе послышалась такая злоба, что я замолчала на полуслове. — Тем лучше.

Он выволок меня на террасу, прочь от света, прочь от музыки. Ночной воздух снова ударил в лицо, но теперь он не казался свежим — он был холодным, липким, как мокрая ткань. Мы спустились с террасы в сад, и отец резко остановился, развернув меня к себе.

— Покажи, — приказал он, и в его голосе дрожала какая-то странная нотка, похожая на страх. Или на жадность.

— Что показать? — прошептала я, чувствуя, как внутри всё леденеет.

Он не ответил. Вместо ответа он рванул мою маску — грубо, не церемонясь, так что заколки впились в кожу, а волосы рассыпались по плечам. Я ахнула, отшатываясь, но он уже вцепился в мой подбородок, поворачивая моё лицо к лунному свету, и его взгляд сфокусировался на виске.

Я увидела, как меняется его лицо.

Сначала — непонимание. Потом — изумление. А потом — ужас, такой глубокий и такой древний, что мне показалось, будто я смотрю в бездну.

—Саша?! — выдохнул он, и его рука, державшая мой подбородок, дрогнула. — Как… хотя я понимаю как.

Сердце пропустило удар. А потом рухнуло куда-то вниз, в холодную, чёрную пустоту.

— Позвольте мне все объяснить, — мой голос сорвался. — Лирани, она попросила меня…

— Заткнись,— рявкнул он, встряхнув меня так сильно, что зубы лязгнули. — Закрой лицо маской и пошла быстро за мной. Поняла?

Я лишь кивнула испуганно в ответ и постаралась взять себя в руки.

Дрожащими пальцами нацепила маску обратно, стараясь не думать о том, что будет дальше. Лорд д'Арвиль уже шёл вперёд, не оглядываясь, и мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

Мы пересекли бальный зал. Я чувствовала на себе взгляды — любопытные, оценивающие, насмешливые. Кто-то шептался за спиной, кто-то провожал нас удивлённым прищуриванием. Я шла, глядя прямо перед собой, стараясь держать спину ровно, как учила меня Лирани. «Ты — леди. Ты никому не обязана отчитываться. Ты выше их сплетен».

Но внутри меня всё дрожало.

Лорд д'Арвиль остановился у выхода, бросил несколько слов лакею, и уже через минуту я стояла на улице, вдыхая холодный ночной воздух, пока слуга распахивал дверцу кареты. Лорд жестом приказал мне забираться внутрь, и я повиновалась.

Карета тронулась почти сразу, и мы погрузились в темноту и тишину, нарушаемую только стуком копыт по мостовой и мерным покачиванием рессор. Я сидела напротив лорда, сжимая в руках перчатки, и чувствовала, как маска давит на лицо, напоминая о том, что я — самозванка.

— Сними, — приказал он, не повышая голоса.

Я медленно подняла руки и отстегнула маску. Она упала мне на колени, лёгкая и бесполезная, как моя ложь.

Лорд д'Арвиль смотрел на меня в упор. В свете уличных фонарей, мелькавших за окном, его лицо казалось высеченным из камня — жёстким, непроницаемым. Только глаза выдавали его: в них горела холодная ярость.

— Рассказывай, — скомандовал он. — Всё. С самого начала. И не смей врать.

Глава 10.

То, что происходило дальше, было похоже на театр абсурда — дурной сон, из которого я никак не могла проснуться. В карете, под мерный стук копыт и покачивание рессор, я рассказала всё. Голос срывался, слова путались, но я говорила, цепляясь за надежду, что правда сможет меня спасти.

Я рассказала про Лирани — как она пришла ко мне с просьбой заменить ее на этом балу, так как на представлении меня и так все приняли за нее. Я пыталась скрыть, что она влюблена, объяснив, причину подмены страхом перед балом и предстоящим замужеством. Говорила о том, что она боялась лорда д'Арвиля, что он выдаст её замуж за графа Норвудского, к которому она не питала ничего, кроме отвращения.

— Она просила меня занять её место всего на один вечер, — говорила я, сжимая перчатки так, что побелели костяшки. — Всего на один бал. Она не хотела вас обманывать, она просто…

Я пыталась скрыть её влюбленность, смягчить, представить это как минутную слабость, как глупую девичью прихоть. Но лорд смотрел на меня с такой ледяной проницательностью, что я понимала — о