Эдуард Мисакян
Выстрел в себя

ВЫСТРЕЛ В СЕБЯ

1.

Это было в 1986-м. Тогда я преподавал начальную военную подготовку — предмет, ныне почти забытый, а тогда обязательный, как утренняя зарядка. В Тбилиси, в русско-грузинской школе, в том самом «спальном районе», где жизнь текла размеренно, а воздух пропах акацией и пылью с футбольного поля. Поблизости стояла войсковая часть, и дети офицеров учились у нас — на русском секторе, прилежно и по-военному подтянуто.

Среди них был Сергей Меринский. Сын офицера, он, как водится, готовился идти по стопам отца. Учился без блеска — тройки, четвёрки, и только по НВП стабильная пятёрка. Внешне — обычный парень, ничего особенного. Но внутри него дремал тот опасный голод, который просыпается у подростков, когда им не хватает настоящего признания.

Однажды на перемене — в школьном коридоре, залитом тусклым светом зимнего дня, — он решил утвердить себя. Громко, наглядно, жестоко.

Ученики спешили кто куда: девочки у окна, перешёптываясь и смеялись; одни бежали в столовую; кто-то просто дурачился, сбрасывая напряжение уроков. А у стены, вжавшись плечом в холодную стену, стоял Алексей Варназов. Робкий, старательный, слабый физически. Он тихо повторял химию — потому что боялся не успеть, потому что привык держаться в тени, потому что так было безопаснее.

И тут в коридоре возник Сергей, которого товарищи называли «Шлямбуром». А наградили этой кличкой то ли за несуразность, то ли за что-то иное, тёмное. Шлямбур шёл размашисто, с Артуром, и сразу заметил девочек, публику, а потом и Варназова. Его осенило.

Он приблизился к «Варназу» — так он его называл, с нарочитой небрежностью, — и вдруг, прыгнув, с размаху ударил ногой в лицо.

Хлёсткий звук. Тишина, которая накрыла коридор, как одеялом.

Варназов устоял. Не упал — хотя в глазах его мелькнула та самая волна боли, которую не скрыть. Он только поморщился, прижал ладонь к скуле и промолчал.

А Шлямбур уже повернулся к девочкам — с самодовольной улыбкой, с гримасой торжества: ну как я?

Так повторялось трижды, а может, четырежды. Я замечал это краем глаза, но долго не вмешивался — ждал, что кто-то другой остановит. Не остановил никто.

Однажды я подозвал Шлямбура.

— Это не шутка, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Бить по лицу того, кто слабее и не может дать сдачи, — это не шалость. Это подлость. Подойди вон к Спартаку. Видишь? Он стоит. Потренируйся на нём.

Шлямбур молчал, криво усмехаясь.

— Что молчишь? Не хочешь? Испугался? Конечно. Потому что он даст сдачи. А здесь — чего церемониться? Слабый стоит, мухи не обидит. Делай с ним что хочешь.

Сергей остался в коридоре — бледный, раздражённый, не нашедшего ответа.

2.

Через несколько дней я пригласил Варназова к себе.

Он вошёл неслышно, словно боялся потревожить воздух.

— Скажи, Леша, — спросил я, — почему ты терпишь? Тебе что, приятно, когда тебя унижают?

— Я не могу дать сдачи. Он сильнее, — тихо ответил Артур.

— И что? Ударь в ответ. Хотя бы раз.

— Не смогу. Я не могу поднять руку на человека, даже если он не прав.

Я покачал головой.