Максим Котвицкий
Расследование тётушки Аглаи

Дело о павлиньем пере, или Как Аглая Иннокентьевна испортила статистику

Снег в Москве всегда падал как-то театрально — крупными, тяжелыми хлопьями, которые мгновенно превращались под ногами прохожих в грязную кашу. Но внутри старинного доходного дома на Сивцевом Вражке время словно остановилось. Квартира профессора-искусствоведа Всеволода Аристарховича Знаменского пахла сушеными травами, старым деревом и нафталином.

В кабинете, обитом темными дубовыми панелями, горел лишь свет настольной лампы с зеленым абажуром. Профессор сидел в вольтеровском кресле, уронив голову на грудь. Его правая рука безвольно свисала, а пальцы едва касались ворса персидского ковра. Рядом валялась опрокинутая чашка из кузнецовского фарфора. Чай расплылся темным пятном, напоминающим очертания Африки. На столе стояла пустая аптечная склянка с надписью «Валериана». Никаких следов борьбы.

Аглая Иннокентьевна Птицына попала в эту квартиру не по долгу службы, а по старой дружбе. Бывший следователь царской полиции Лев Григорьевич Берг, ныне скромный библиограф, позвонил ей рано утром:

— Аглая, душа моя, тут молодежь пытается доказать, что дважды два равно стеариновая свечка. Приезжай. У нас труп старого эстета, а они ищут политическую подоплеку.

Аглае было шестьдесят три года. Она одевалась так, будто Гражданская война еще не закончилась: твидовые костюмы мужского кроя, тяжелые ботинки и неизменная брошь в виде скарабея. Лицо ее, покрытое сеточкой морщин, излучало то спокойное любопытство, с каким энтомолог рассматривает редкую букашку.

Следователем был назначен Петр Нилыч Кречетов — человек плотный, красный лицом, с густыми усами, которые он постоянно теребил, когда нервничал. Он носил мешковатые габардиновые костюмы, которые вечно лоснились на локтях, и галстуки в бурых пятнах от борща. Кречетов ненавидел интеллектуальные загадки; для него преступление должно было иметь мотив "украл-выпил-в тюрьму".

Когда Аглая вошла в гостиную, она застала там всех действующих лиц трагедии, собравшихся вокруг тела, как актеры перед закрытием занавеса.

Инесса Львовна, племянница: дама сорока пяти лет, отчаянно пытающаяся выглядеть на тридцать. Одета в шелковый пеньюар поверх комбинации — видимо, полиция подняла ее прямо с постели. На тонких пальцах алели рубины размером с вишню. Характер хищный, хваткий, но трусливый. Сейчас она кусала губы, размазывая по лицу дорогие французские слезы.

Арсений Мятлев: молодой поэт лет двадцати двух. Худой, сутулый, с длинными сальными волосами, спадающими на воротник бархатной блузы. От него пахло дешевым одеколоном «Кармен» и безнадежностью. Он заламывал руки, закатывал глаза к лепнине и бормотал строки Блока, симулируя глубокий эстетический шок.

Глеб Борисович Рюмин: сосед сверху, работник Внешторга. Идеально выбрит, в дорогом костюме-тройке из английской шерсти. Держит спину ровно, говорит тихо, взвешивая каждое слово. Взгляд прозрачный, холодный, оценивающий. Он единственный смотрел не на тело, а изучал реакцию окружающих, делая пометки в невидимом блокноте памяти.

Варвара Никитична: бывшая балерина кордебалета, ныне профессиональная вдова и сплетница. Громкая, экзальтированная, вся в оборках и фальшивых жемчугах. Она махала руками, рискуя разбить хрусталь бра, и причитала о том, какой это удар для советской культуры.

— Это всё нервы! — вещала Варвара. — Мы играли в буриме! Всеволод читал свои мемуары про эмиграцию... Он дошел до главы, где описывал кражу яиц Фаберже в Харбине, схватился за горло и упал!

— Чушь, — отрезал Рюмин. — У него была стенокардия. Я сам слышал, как он жаловался доктору Крейвену неделю назад.