Две реальности

Глава 1. Новогоднее чудо

За окном кружился снег, укутывая город в пушистое, белоснежное одеяло. В воздухе витал тот самый, ни с чем не сравнимый аромат Нового года — смесь хвои, мандаринов и ожидания чуда. Я стояла у панорамного окна своей квартиры, наблюдая, как огни мегаполиса отражаются в мокром асфальте, и невольно улыбалась. В этом году я решила не уезжать на праздники, а остаться дома, в тишине и уюте, чтобы наконец-то выдохнуть после бесконечной череды судебных процессов и сложных переговоров.

Я никогда не была суеверной. Успешная карьера юриста научила меня опираться только на факты, договоры и статьи закона. Все эти разговоры о том, что под Новый год сбываются мечты, казались мне милой сказкой для тех, кому нечем заняться. Но сейчас, глядя на гирлянды, мерцающие на соседней высотке, я поймала себя на странном чувстве. Внутри росло необъяснимое желание поверить в волшебство. Хоть на один вечер стать героиней той самой сказки, где всё заканчивается хорошо.

Я отвернулась от окна и прошлась по просторной гостиной. На столе стояла одинокая бутылка шампанского и тарелка с сыром. Никаких гостей, никаких шумных компаний. Только я и мои мысли. Я включила тихую музыку, наполнила бокал и села в кресло, поджав под себя ноги. «Пусть хоть что-то изменится», — прошептала я в пустоту комнаты, сама не понимая, о чём прошу.

Усталость взяла своё. Глаза начали слипаться, а тепло от камина убаюкивало. Я не стала сопротивляться. Поставив бокал на столик, я накинула на плечи плед и закрыла глаза. Сон пришёл мгновенно — глубокий, вязкий, без сновидений.

А потом наступило пробуждение.

Но это было не моё пробуждение.

Первое, что я почувствовала — это запах. Не аромат дорогого парфюма и свежесваренного кофе, а запах влажной земли, дыма из печи и чего-то пряного, варящегося на кухне. Воздух был тяжёлым и тёплым. Я открыла глаза и увидела над собой не белый потолок своей квартиры, а тёмные деревянные балки.

Сердце пропустило удар. Я резко села на кровати. Комната была чужой: массивная мебель из тёмного дерева, тяжёлые портьеры на окнах, льняное бельё грубого плетения. В углу стояла деревянная колыбель, а рядом с ней — сундук с игрушками.

— Госпожа Ангелина? — раздался тихий голос от двери.

Я обернулась и увидела молодую служанку, которая смотрела на меня с тревогой. Её взгляд был полон сочувствия и страха одновременно.

— Вы снова кричали во сне, — добавила она, опуская глаза.

Я сглотнула ком в горле. Имя «Ангелина» прозвучало как удар грома. Я знала это имя. Я чувствовала его своим.

— Всё в порядке... — мой голос был хриплым и чужим. — Просто дурной сон.

Служанка кивнула и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Я осталась одна в этой незнакомой комнате, но с пугающей ясностью осознавала: я больше не я. Я — Ангелина. И это не сон.

В памяти начали всплывать обрывки чужой жизни. Муж по имени Альберт, который смотрит на меня с холодным презрением. Двое детей — Марк и Марина, шести лет от роду, которые боятся меня и называют мамой только по привычке. Мир, где женщина — лишь тень мужчины, где её слово ничего не значит, а её судьба полностью зависит от воли мужа или отца.

Я подошла к небольшому зеркалу на стене. На меня смотрела незнакомка: бледная девушка с огромными испуганными глазами и тёмными волосами, заплетёнными в простую косу. Я коснулась рукой своего лица — оно было чужим, но ощущения были реальными.

— Это невозможно... — прошептала я своему отражению.

Но отражение не спорило. Оно лишь смотрело на меня с той же растерянностью и страхом. Я поняла главное: новогоднее чудо свершилось. Но оно оказалось совсем не таким, как я себе представляла. Это было не исполнение мечты, а начало какой-то странной, пугающей игры между двумя жизнями — моей и чужой. И теперь мне предстояло понять правила этой игры прежде, чем она поглотит меня целиком.

Глава 2. Две реальности

Первые минуты я просто стояла, вцепившись пальцами в грубую ткань платья, и смотрела на своё отражение. Сердце колотилось где-то в горле, а мысли путались, словно клубок ниток, который дёрнула кошка. Я ущипнула себя за руку — боль была настоящей, острой. Это не сон. Не галлюцинация. Я действительно здесь.

Дверь снова скрипнула, и в комнату заглянула всё та же служанка. На этот раз её взгляд был более решительным.

— Госпожа, господин Альберт велел передать, что ждёт вас к завтраку. Он сказал... — девушка запнулась, подбирая слова, — ...что это последний раз, когда вы видитесь перед его отъездом в город по делам.

Слово «отъезд» резануло слух. В моей голове тут же всплыли обрывки памяти Ангелины: муж часто уезжал, оставляя её одну в огромном доме, полном слуг, но совершенно пустой для неё. Я кивнула, стараясь выглядеть спокойной, хотя внутри всё дрожало.

— Скажи, что я сейчас спущусь.

Служанка ушла, а я начала лихорадочно осматривать комнату. Нужно было понять правила этого мира. Я подошла к сундуку у окна и открыла крышку. Внутри лежали простые платья из домотканого полотна, платки, ленты — ничего похожего на мой гардероб из шёлка и кашемира. Я выбрала самое скромное платье тёмно-синего цвета и быстро переоделась. Руки не слушались, пальцы путались в шнуровке корсажа.

Спускаясь по широкой деревянной лестнице, я чувствовала себя актрисой на премьере спектакля, текст которого она забыла. Дом был большим, но мрачным: стены из дикого камня, минимум света, тяжёлая мебель. В воздухе висел запах воска и сушёных трав.

В столовой уже сидел Альберт. Он был одет для дороги: тёмный камзол, высокие сапоги. При моём появлении он даже не поднял головы, продолжая изучать какие-то бумаги.

— Садись, Ангелина. У меня мало времени.

Я опустилась на стул напротив него. Теперь я могла рассмотреть его лучше. Красивый мужчина с жёсткими чертами лица и холодными серыми глазами. В его взгляде не было ни капли тепла — только усталость и едва заметное раздражение.

— Я уезжаю на две недели, — наконец произнёс он, отложив перо. — Дети останутся здесь. Я уже договорился с наставником для Марка и няней для Марины.

— А я? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Он поднял на меня тяжёлый взгляд.

— А ты будешь вести себя достойно и не позорить моё имя в моё отсутствие. Я не желаю слышать жалоб от слуг или наставника. Ты поняла?

Я сглотнула. В памяти Ангелины этот тон был знаком — он означал конец терпения.

— Поняла.

Он встал, давая понять, что разговор окончен. Уже у двери он остановился и бросил через плечо:

— И да. Я не передумал насчёт развода. По возвращении я подам прошение.

Дверь за ним закрылась с глухим стуком, который эхом отозвался в моей душе. Развод? В этом мире? Я знала из обрывков памяти и общей истории, что развод для женщины здесь — это не просто разрыв отношений. Это крах всего. Позор. Одиночество.

Я осталась одна в пустой столовой. На столе остывала каша, к которой я не притронулась.

Внезапно тишину разорвал детский смех и топот маленьких ног по коридору. Дверь распахнулась, и в столовую вбежали двое детей — мальчик и девочка с такими же тёмными волосами, как у Альберта.

— Мама! Мама! Смотри! — закричала девочка, протягивая мне деревянный гребень с облупившейся краской.

Я замерла. Они смотрели на меня с ожиданием и детской непосредственностью, но в их глазах не было той теплоты, которую я привыкла видеть у детей в своём мире. Это был взгляд вежливости к человеку, который по статусу должен быть «мамой».

Марк, мальчик лет шести, держался чуть позади сестры, настороженно изучая меня.

— Мы пойдём гулять? — спросила Марина.

Я растерялась на секунду, но память Ангелины подсказала ответ:

— Конечно, пойдём. Только сначала нужно позавтракать.

Пока дети ели (они ели жадно и шумно), я наблюдала за ними и чувствовала странное щемящее чувство в груди. Это были не мои дети по крови или воспитанию из моей реальности, но сейчас они были *моими*. И мысль о том, что Альберт хочет их забрать себе после развода, вызывала панику.

День пролетел незаметно в заботах о детях и попытках освоиться в доме. Вечером я уложила их спать и вернулась в свою комнату. Усталость навалилась бетонной плитой.

Я упала на кровать прямо в платье и закрыла глаза, мечтая только об одном — проснуться дома.

И я проснулась.

Резко сев на своей кровати в пентхаусе, я судорожно вдохнула прохладный воздух мегаполиса. За окном всё так же светились огни города, часы показывали три часа ночи.

Я была дома.

Руки дрожали так сильно, что я не могла удержать стакан с водой. Это было реальностью? Или это был самый реалистичный сон в моей жизни?

Я посмотрела на свои руки — ухоженные ногти, кольцо-печатка с гербом юридической фирмы на пальце.

Но перед глазами всё ещё стоял образ Альберта и испуганные глаза детей.

Две жизни столкнулись в одной точке пространства-времени под Новый год. И теперь я знала точно: это не конец истории. Это только её начало.

Глава 3. Безвыходное положение

Следующие несколько дней превратились в мучительный маятник. Днём я жила своей привычной жизнью: встречи в офисе, подписание контрактов, звонки партнёрам. Я пыталась сосредоточиться на работе, вникать в детали сделок, но мыслями постоянно возвращалась туда — в каменный дом, к детям и холодному взгляду Альберта. Каждый раз, закрывая глаза в своей современной спальне, я боялась, что не вернусь обратно.

Но страх не оправдался. Ночь за ночью я снова оказывалась в теле Ангелины. Реальность античного мира становилась всё более осязаемой, а моя собственная жизнь — всё более призрачной, словно старый фильм, который смотришь краем глаза.

В этом чужом мире дни тянулись медленно и вязко. Альберт уехал, как и обещал, оставив после себя гнетущую тишину и строгие инструкции слугам. Я всё больше времени проводила с детьми. Марк, старший, был замкнутым и молчаливым, предпочитая рисовать палкой на песке или мастерить что-то из деревяшек. Марина же была его полной противоположностью — живая, любопытная, она постоянно требовала внимания и историй. И чем больше я узнавала их, тем сильнее болело сердце. Они были чужими, но я чувствовала к ним такую нежность, словно носила их под сердцем всю жизнь.

Однажды утром я проснулась с жуткой тошнотой. Комната плыла перед глазами, а запах жареного мяса, доносившийся с кухни, вызывал отвращение. Я едва успела добежать до умывальника.

Служанка, помогавшая мне привести себя в порядок, лишь сочувственно покачала головой.

— Госпожа, это бывает на ранних сроках. Ребёночек-то крепкий будет.

Слово «ребёночек» прозвучало как приговор. Я замерла, боясь пошевелиться. Беременна? От Альберта? В голове зашумело.

Память Ангелины услужливо подкинула факты, от которых кровь застыла в жилах. В этом мире женщина без мужа — ничто. Вдова или разведённая с ребёнком на руках автоматически становилась изгоем. У неё отбирали всё имущество, а часто и детей. Она не могла работать, не могла владеть землёй. Её ждала либо нищета на улице, либо монастырь, что было равносильно пожизненному заключению.

А если учесть, что Альберт хочет от меня избавиться... Ребёнок становился не благословением, а смертельной угрозой.

— Нет-нет-нет... — прошептала я, опускаясь на край кровати и обхватывая голову руками.

Я посмотрела на свой пока ещё плоский живот. Новая жизнь внутри меня. Но эта жизнь могла стоить мне всего. Если Альберт узнает о беременности до того, как оформит развод (или что тут у них вместо него), он может просто запереть меня в четырёх стенах до родов, а потом объявить ребёнка незаконнорождённым или вовсе избавиться от нас обоих. В его холодных глазах я не видела жалости.

Паника накрыла меня с головой. Я металась по комнате, не зная, что делать. Сбежать? Но куда? У меня нет денег, нет документов (здесь это пергаменты и печати), нет союзников. Я даже верхом ездить толком не умею! Да и дети... бросить их я не могла. Мысль о том, чтобы оставить Марка и Марину одних с этим человеком, была невыносима.

Я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Снег за окном перестал идти, оставив после себя девственно-белый покров. Мир казался таким спокойным и безмятежным снаружи и таким жестоким внутри.

«Что мне делать?» — мысленно взмолилась я в пустоту.

Ответа не было. Лишь тишина и биение двух сердец — моего и того, маленького, что только начинало свой путь в этом жестоком мире.

В тот вечер я впервые по-настоящему осознала: моя сказка обернулась кошмаром. Чудо оказалось проклятием. И теперь мне предстояло найти способ выжить в мире, где у женщины нет прав, муж желает ей смерти (пусть и завуалированной), а собственное тело предаёт меня, вынашивая новую жизнь в самый неподходящий момент.

Глава 4. Исчезновение настоящего

С каждым днём граница между двумя моими жизнями становилась всё тоньше, словно тающий лёд по весне. Я начала бояться засыпать в своей современной квартире. Ложась в свою удобную кровать с ортопедическим матрасом, я чувствовала не предвкушение отдыха, а липкий, холодный страх. Страх, что однажды я просто не вернусь.

Это было похоже на медленное погружение в зыбучие пески. Днём я механически выполняла свою работу. Подписывала документы, не вникая в суть, отвечала на звонки, не слыша собеседника. Мой мир сузился до одной точки — момента, когда голова коснётся подушки. Я жила не настоящим, а ожиданием ночи.

В мире Ангелины время текло иначе. Там дни были наполнены смыслом: смехом детей, запахом свежеиспечённого хлеба из кухни, скрипом половиц под ногами. Я училась жить заново: носить тяжёлые платья, управлять слугами шёпотом и взглядом, понимать язык жестов и недомолвок. Этот мир был суров и несправедлив, но он был *живым*. В нём я чувствовала себя нужной. Я была матерью.

Моя беременность перестала быть тайной для меня самой, хотя внешне это было ещё незаметно. Я инстинктивно прикрывала живот рукой, когда кто-то входил в комнату. Я стала есть странные сочетания продуктов и спать днём, находя укромные уголки в саду, чтобы отдохнуть от шума детских игр. Слуги перешёптывались, но молчали — беременность госпожи была делом обычным.

Однажды вечером, вернувшись в свою квартиру после изнурительного дня в суде, я поняла, что достигла точки невозврата. Я стояла посреди гостиной с панорамным окном и смотрела на огни города. Они казались мне холодными и чужими, как звёзды на другой планете. Я не могла вспомнить вкус своего любимого кофе. Не могла вспомнить лицо своей подруги, с которой мы не виделись месяц. Моя жизнь здесь превратилась в чёрно-белую киноленту с плохим звуком.

Я легла спать с тяжёлым сердцем.

И проснулась в мире Ангелины.

Прошла неделя. Затем другая. Возвращения становились всё короче и реже. Иногда я просыпалась в своей кровати всего на пару часов, чтобы выпить воды и снова провалиться в сон, который уносил меня обратно в прошлое. Моё тело будто выбирало ту реальность, где ему было комфортнее.

В один из таких коротких визитов я поняла страшную вещь: я больше не хочу возвращаться. Моя квартира казалась мне клеткой из стекла и бетона. Мой успех, карьера, статус — всё это стало пылью. Настоящим был запах мокрой земли после дождя в саду усадьбы, тепло детских ладошек в моей руке и ощущение жизни внутри меня.

Но страх не отпускал. Что будет, если связь разорвётся окончательно? Что, если моё сознание навсегда застрянет в теле Ангелины? Смогу ли я выжить там одна? А если связь разорвётся здесь? Моё тело в XXI веке найдут в пустой квартире через несколько дней... От этой мысли меня бросило в холодный пот.

Я оказалась в ловушке между двумя мирами, и стены этой ловушки неумолимо сдвигались. Одна реальность вытесняла другую.

В ту ночь я уснула в своей квартире с твёрдым намерением бороться за возвращение. Я считала овец, вспоминала статьи законов, пыталась вызвать в памяти шум метро... Но сон был сильнее.

Я проснулась от того, что Марина трясла меня за плечо.

— Мама! Мама! Марк упал! Он плачет!

Я резко села на кровати. Сердце колотилось как бешеное. Я посмотрела на свои руки — руки Ангелины. На пальцах не было ни одного кольца из моей современной жизни.

Я бросилась к сыну, обняла его, успокаивая. Он ушиб коленку, но это было неважно.

В тот момент я поняла окончательно: я проигрываю эту битву. Настоящее время отпускало меня, отпускало с лёгкостью человека, сбрасывающего ненужный балласт. И впервые за всё это время я почувствовала не страх, а горькое облегчение.

Может быть, так и должно быть? Может быть, моя прошлая жизнь была лишь подготовкой к этой?

Я уложила детей и долго смотрела на огонь в камине. Пламя плясало, отбрасывая причудливые тени на стены комнаты. Я больше не знала, кто я — успешный юрист XXI века или несчастная женщина из античности по имени Ангелина.

Я знала только одно: завтра я снова проснусь здесь. И послезавтра тоже. И это уже не пугало меня так сильно, как раньше.

Настоящее исчезало, уступая место прошлому навсегда.

Глава 5. Опасный план

Тишина в усадьбе стала невыносимой. Не та уютная тишина, что бывает в доме, где все спят, а гнетущая, звенящая пустота, наполненная лишь треском поленьев в камине и моим собственным дыханием. Альберт не возвращался. Его отсутствие, которое поначалу казалось благословением, теперь ощущалось как затишье перед бурей. Я знала: он не из тех, кто бросает слова на ветер. Развод — это не просто желание, это действие. И я была уверена, что он готовит нечто ужасное.

Мои худшие опасения подтвердились однажды утром. Управляющий, мужчина с вечно бегающими глазками, которого я терпеть не могла, принёс мне свиток с печатью. Дрожащими руками я развернула пергамент. Это было распоряжение мужа. Он нашёл мне «подходящий вариант». Меня отправляли в монастырь.

Слово «монастырь» в этом мире звучало как приговор. Это была не обитель для духовного поиска, а комфортабельная тюрьма для надоевших жён и вдов. Оттуда не возвращались. Там я буду отрезана от всего мира, от детей, и никто никогда не узнает правды о том, что случилось с Ангелиной. А главное — там я буду совершенно беззащитна перед волей мужа.

Паника ледяной волной окатила меня с ног до головы. Нужно было действовать немедленно. Бежать? Но куда? Без денег, без мужской защиты, с растущим животом я стану лёгкой добычей для первого же проходимца на дороге. Спрятаться в усадьбе? Альберт найдёт меня, как только вернётся.

Решение пришло внезапно, дикое и отчаянное, словно вспышка молнии в ночном небе. Оно было настолько безумным, что на секунду я даже испугалась собственной смелости. Но другого выхода не было.

Я должна была стать мужчиной.

В чулане, куда слуги стаскивали старую одежду и ненужный хлам, я нашла то, что искала. Потёртые штаны, льняную рубаху и старый, грубый кафтан, который носил когда-то конюх. Грима у меня не было, но была сажа из камина и уголь. Я заперла дверь спальни изнутри и приступила к преображению.

Это оказалось сложнее, чем я думала. Волосы пришлось спрятать под старую шапку, измазав лицо сажей до неузнаваемости. Я перетянула грудь плотной тканью, молясь, чтобы этого хватило. Когда я взглянула в зеркало, оттуда на меня смотрел худой, нескладный подросток или молодой слуга.

Сердце колотилось где-то в горле. Если меня узнают — это конец. Альберт придёт в ярость, и даже статус жены его не спасёт от его гнева за такую дерзость.

Я дождалась вечера, когда слуги собрались на кухне для ужина. Выскользнув из дома через чёрный ход, я направилась к конюшням. Там всегда нужны были лишние руки для ухода за лошадьми и уборки.

Управляющий встретил меня у входа. Я старалась говорить как можно ниже и грубее:

— Слышал, вам нужны работники. Работы не боюсь.

Он окинул меня оценивающим взглядом с головы до ног.

— А ты кто такой? Откуда взялся?

— Путник я. Ищу работу и крышу над головой.

Управляющий хмыкнул и сплюнул на землю.

— Ну что ж, работы много. А крыша — это сеновал над конюшней. Будешь спать там. Зовут-то тебя как?

Я на секунду замешкалась. Какое мужское имя подойдёт?

— Андрей, — выпалила я первое пришедшее в голову.

— Хорошо, Андрей. Принимайся за дело. Начни с чистки стойла у вороного жеребца господина.

Так я стала слугой в собственном доме. Первые дни были сущим кошмаром. Руки, привыкшие только к ручке дорогой перьевой ручки и гладким страницам документов, покрылись мозолями и ссадинами от тяжёлой работы. Спина болела так, что хотелось выть. Но самое страшное было другое — постоянно быть рядом с детьми и мужем и делать вид, что я их не знаю.

Марк и Марина сразу обратили на меня внимание. Они часто прибегали на конюшню «посмотреть на нового мальчика». Я старалась держаться от них подальше, грубила и отворачивалась, чтобы они не увидели моих глаз и не узнали во мне свою мать. Это разрывало сердце на части.

А потом приехал Альберт.

Я чистила сбрую во дворе, когда услышала стук копыт и его властный голос. Я вжалась в стену конюшни, стараясь стать невидимой. Он спешился и бросил поводья конюху — то есть мне. Наши руки на мгновение соприкоснулись. Я замерла, боясь поднять глаза.

— Эй ты! — рявкнул он. — Отведи коня в стойло и хорошенько вычисти!

Я лишь кивнула и поспешила увести жеребца подальше от его взгляда. В тот момент я поняла: мой безумный план сработал. Он меня не узнал. Он видел перед собой лишь очередного безликого слугу.

Я осталась в этом доме под чужой личиной. Теперь мне предстояло выяснить его истинные намерения и найти способ защитить себя и детей изнутри этой золотой клетки. Это был опасный путь по лезвию ножа, но другого выбора у меня просто не осталось.

Глава 6. Под маской

Жизнь под маской слуги оказалась изматывающим спектаклем, где цена ошибки — разоблачение и гибель. Каждый день я вставала с первыми петухами, когда усадьба ещё спала, и до поздней ночи выполняла самую грязную работу: чистила стойла, таскала воду, убирала навоз. Мои руки, когда-то знавшие лишь прохладную гладкость бумаги и тяжесть дорогого кейса, теперь были в мозолях и ссадинах. Но физическая боль была ничем по сравнению с постоянным напряжением.

Альберт вернулся. Он был всё так же холоден и властен, но я начала замечать странности. Он больше не смотрел на меня как на пустое место. Когда я подавал ему поводья или чистил его сапоги, я чувствовала на себе его внимательный, изучающий взгляд. Он словно пытался что-то вспомнить, найти знакомую черту в лице этого нескладного юноши. Мои ладони потели от страха, но я опускала голову ниже и бормотала что-то неразборчивое, играя роль туповатого деревенского парня

Настоящим испытанием были дети. Марк и Марина, словно чувствуя родную душу, тянулись ко мне с непреодолимой силой. Они постоянно крутились рядом. «Андрей, пойдём с нами к реке!», «Андрей, посмотри, какой замок я построил!». Каждый раз при звуке моего нового имени у меня сжималось сердце.

Я старалась быть грубой и отстранённой.

— Отстаньте, мелочь! У меня работы много! — бурчала я, отворачиваясь и делая вид, что очень занята чисткой седла.

Но дети не обижались. Они воспринимали мою резкость как часть игры. Однажды Марина, самая настойчивая из них, подбежала ко мне, когда я несла тяжёлые вёдра с водой для лошадей.

— Андрей, а ты умеешь свистеть? — спросила она, заглядывая мне в глаза.

Я остановилась. В её взгляде было столько доверия и любопытства, что маска слуги на секунду дала трещину. Я вспомнила, как сама в детстве просила отца научить меня свистеть через два пальца. Я посмотрела по сторонам — никого не было рядом.

— Умею, — тихо сказала я, опуская вёдра на землю.

Я сложила пальцы и выдала заливистую трель. Глаза девочки округлились от восторга.

— Научи меня! — потребовала она.

И я научила. Мы сидели на сеновале, солнце пробивалось сквозь щели в досках, и на эти десять минут я перестала быть ни Ангелиной, ни Андреем. Я была просто... мамой. Которая учит дочку свистеть.

Когда Альберт застал нас там, моё сердце ухнуло в пятки. Он стоял в дверях конюшни, скрестив руки на груди. Я вскочила на ноги, отряхивая солому с колен.

— Простите, господин! — выпалила я, низко кланяясь. — Я... я просто показывал детям фокус.

Он долго молчал, переводя взгляд с меня на детей и обратно. В его глазах не было гнева. Там было что-то другое... удивление? Замешательство?

— Странный ты слуга, Андрей, — наконец произнёс он медленно. — Грубишь управляющему, но возишься с моими детьми.

Я сжалась в комок, ожидая удара или приказа высечь меня плетьми.

— Они... они не дают мне прохода, господин. Я просто хотел их отвлечь, чтобы они не мешали работать.

Альберт усмехнулся уголком губ. Это была не злая усмешка, а скорее задумчивая.

— Что ж... отвлёк. Молодец. Иди за мной. У меня есть для тебя поручение.

Я последовала за ним во двор, готовая ко всему. Он остановился и повернулся ко мне.

— Завтра я еду в соседнюю деревню по делам. Нужно отвезти письмо старосте. Справишься?

Это было неслыханно. Простому конюху доверяют почту? Это работа для личного гонца или управляющего!

— Конечно, господин! — выпалила я с излишним рвением.

Он протянул мне запечатанный свиток. Наши пальцы снова соприкоснулись. На этот раз он не отпустил мою руку сразу. Его хватка была крепкой.

— И помойся сегодня хорошенько. От тебя несёт конюшней за версту.

Он ушёл, оставив меня стоять посреди двора с письмом в руке. Я смотрела ему вслед и понимала: ситуация изменилась. Он больше не игнорирует меня. Он присматривается. И тот факт, что он доверил мне поручение и даже сделал замечание о чистоте (словно заботливый хозяин о ценном работнике), говорил о многом.

Я начала ему нравиться? Или он всё-таки что-то подозревает?

Эта мысль пугала и одновременно странным образом грела душу. Я всё глубже увязала в паутине собственной лжи, но теперь у меня появился шанс быть ближе к нему не как к врагу или тирану, а как к человеку. Возможно, так я смогу понять его истинные мотивы и найти способ спасти нас всех от той участи, которую он нам уготовил.

Глава 7. Тайные чувства

Поручение Альберта стало поворотной точкой. Поездка в деревню прошла без происшествий, а по возвращении я заметила, что отношение хозяина ко мне изменилось. Он больше не смотрел сквозь меня. Его взгляд стал цепким, внимательным, и в нём всё чаще проскальзывало что-то похожее на одобрение. Я стала его доверенным слугой. Он поручал мне личные дела: привести коня, почистить оружие, отнести срочное письмо. Я старалась выполнять всё безупречно, ловя каждый его жест и слово.

Это было опасно. С каждым днём маска «Андрея» прирастала к коже, но вместе с ней росло и другое, совершенно иррациональное чувство. Я начала смотреть на Альберта другими глазами. Не как на врага, который хочет разрушить мою жизнь, а как на мужчину.

Это открытие стало для меня шоком, от которого бросало в холодный пот.

Я ловила себя на том, что украдкой наблюдаю за ним, когда он не видит. Как он сидит в кресле у камина, задумчиво глядя на огонь. Как его сильные руки уверенно держат поводья. Как он смеётся над какой-то шуткой управляющего — редко, скупо, но этот звук заставлял моё сердце пропускать удар. Я помнила его холодность и жестокость по отношению к Ангелине, но здесь, в роли слуги, я видела другую его сторону: решительного хозяина, справедливого (хоть и строгого) господина и усталого человека.

Это пугало меня до дрожи. Как я могла влюбиться в собственного мужа? В человека из другой эпохи, который считает меня предательницей и хочет избавиться? Это было предательством по отношению к себе самой, к той женщине-юристу, которой я была.

— Ты сегодня сама не своя, — заметила кухарка Марфа, ставя передо мной миску с похлёбкой на кухне. Мы были одни, и она говорила со мной по-матерински строго. — Ходишь как в воду опущенная.

— Просто устал, — буркнула я, уткнувшись в миску.

— Не от работы ты устала, — проницательно заметила она. — Душа у тебя болит. Я же вижу, как ты на него смотришь.

Я замерла с ложкой в руке.

— На кого?

Марфа усмехнулась и присела рядом на лавку.

— На хозяина, на кого ж ещё? Все девки в усадьбе по нему сохнут. Да только он как скала — холодный, неприступный. А ты... ты не девка. Ты парень. А смотришь так же.

Я почувствовала, как краска заливает лицо под слоем сажи и загара.

— Глупости говоришь, тётка Марфа.

— Может, и глупости, — вздохнула она и похлопала меня по плечу. — А может, и нет. Ты хороший парень, Андрей. Честный. Жаль только, что судьба у тебя незавидная.

Разговор с кухаркой выбил меня из колеи. Я убежала на конюшню и до поздней ночи чистила уже и без того идеально вычищенные стойла, пытаясь физической усталостью заглушить душевную смуту.

А потом случился тот вечер.

Шёл сильный дождь, настоящий ливень. Я возвращался из амбара, куда относил мешки с зерлом. Путь к конюшне лежал через внутренний двор. Я уже почти добежал до спасительной крыши, когда нога поскользнулась на мокрой глине.

Я упала тяжело, больно ударившись коленом о камень. Миска с ужином выпала из рук и покатилась по грязи.

— Чёрт! — вырвалось у меня сквозь зубы от боли и досады.

Вдруг рядом выросла высокая тень. Альберт. Он вышел из дома без плаща и мгновенно промок до нитки.

— Ты что здесь делаешь? — его голос был резким.

Я попыталась встать, но колено пронзила острая боль.

— Всё в порядке... господин... я просто...

Он не стал слушать оправданий. Одним движением он поднял меня на ноги. Его руки были сильными и горячими даже сквозь мокрую ткань моей рубахи. Он придерживал меня за плечи, глядя прямо в глаза. В тусклом свете фонаря над крыльцом его лицо казалось высеченным из камня.

Мы стояли так близко, что я чувствовала запах дождя от его волос и кожи. Мир вокруг перестал существовать: ни дождя, ни ветра, ни усадьбы. Только он и я под маской другого человека.

Он медленно убрал руки.

— Иди переоденься в сухое и обработай рану. Не хватало ещё, чтобы мой лучший работник слёг с горячкой.

Он развернулся и ушёл в дом, оставив меня стоять под ливнем одну. Но я уже не чувствовала холода. Меня трясло изнутри от осознания: я пропала. Я влюбилась в него окончательно и бесповоротно именно тогда, когда должна была его ненавидеть и бояться.

Вернувшись в свою каморку на сеновале, я долго смотрела в темноту. Я была Ангелиной для детей, Андреем для слуг и хозяина, но кто же я для себя самой? Женщина из будущего? Беглянка в прошлом? Или просто глупая душа, запутавшаяся между двух жизней?

Ответа не было. Была только боль в колене и щемящая нежность к человеку, который никогда не должен был стать моим героем.

Глава 8. Беременность под угрозой

Время в усадьбе текло своим чередом, подчиняясь смене сезонов и распорядку дня. Для всех я была Андреем — молчаливым, исполнительным слугой, который заслужил особое расположение хозяина. Но внутри меня росла тайна, которая с каждым днём становилась всё более очевидной и опасной. Мой живот, который я так старательно перетягивала, начал округляться, и никакая мешковатая одежда уже не могла этого скрыть.

Страх стал моим постоянным спутником. Я просыпалась с ним и засыпала, чувствуя его металлический привкус во рту. Любой неосторожный взгляд, случайное прикосновение к пояснице, когда я наклонялась, могли меня выдать. Я старалась не попадаться на глаза Альберту без лишней необходимости, пряталась в дальних углах конюшни или уходила в лес за хворостом, лишь бы избежать его внимательного взгляда.

Однажды утром всё изменилось.

Я несла два тяжёлых ведра с водой от колодца к конюшне. Живот уже заметно мешал, и я придерживала его свободной рукой, стараясь идти прямо. День был солнечным, и я расслабилась на секунду, позволив себе вдохнуть свежий воздух. В этот момент дверь хозяйского дома распахнулась, и на крыльцо вышел Альберт. Он разговаривал с управляющим, но, увидев меня, резко замолчал и сделал шаг вперёд.

— Андрей! — его голос прозвучал как удар хлыста.

Я вздрогнула, ведра качнулись, и холодная вода выплеснулась мне на ноги. Я замерла, опустив голову.

— Да, господин?

Он быстро спустился по ступеням и подошёл ко мне. Я чувствовала его присутствие каждой клеточкой тела. Он остановился так близко, что я видела капли дождя на его сапогах.

— Что с тобой? — спросил он тихо, но в его тоне слышалась сталь.

— Ничего, господин. Просто вода тяжёлая.

Он протянул руку и, прежде чем я успела отшатнуться, положил ладонь мне на поясницу. Это было не властное прикосновение хозяина к слуге. Это было что-то другое — осторожное, изучающее. Его пальцы нащупали то, что я так отчаянно пыталась спрятать. Округлость под грубой тканью рубахи.

Мир остановился. Сердце ухнуло куда-то вниз. Я подняла на него глаза, готовая к самому худшему — к гневу, к презрению, к немедленному разоблачению. Но в его серых глазах я увидела не ярость. Там было замешательство и... странная догадка.

Он резко убрал руку.

— Иди работай, — бросил он сухо и, не оглядываясь, пошёл обратно к дому.

Я стояла как вкопанная, пока слёзы не обожгли глаза. Он знает. Или почти знает. И теперь он будет следить за мной ещё пристальнее.

В тот же день я приняла решение. Я больше не могла прятаться. Рано или поздно моя тайна раскроется самым унизительным образом. Мне нужно было действовать на опережение.

Вечером я нашла Марфу на кухне. Она месила тесто для хлеба.

— Тётка Марфа... мне нужно с тобой поговорить.

Она вытерла руки о передник и посмотрела на меня с тревогой.

— Что случилось? На тебе лица нет.

Я оглянулась на дверь и понизила голос до шёпота:

— Я... я не тот, за кого себя выдаю.

Марфа нахмурилась.

— Это я и так вижу. Ты не простой деревенский парень. Ты грамотный слишком для слуги, да и манеры у тебя не те.

— Дело не в этом... — я замолчала, собираясь с духом. — Я... женщина.

Марфа замерла с открытым ртом. Тяжёлая скалка выпала из её рук и с грохотом покатилась по полу.

— Ты что несёшь? — прошептала она, крестясь.

— Это правда. Я переоделась, чтобы спастись. И... — я судорожно вздохнула и положила руку на живот, — ...я жду ребёнка.

Кухарка медленно опустилась на лавку.

— Господи помилуй... Чей же это ребёнок?

Я посмотрела ей прямо в глаза:

— Хозяина.

Марфа закрыла лицо руками и долго молчала. Я думала, она сейчас закричит, позовёт стражу или управляющего. Но когда она убрала руки от лица, в её глазах была не злость, а бесконечная усталость и жалость.

— Бедная ты моя... — прошептала она. — В какую же беду ты вляпалась...

Она встала и подошла к шкафу с травами.

— Снимай свой балахон. Надо тебя осмотреть. И рассказывай всё по порядку. Только тихо.

В тот вечер на кухне мы проговорили до глубокой ночи. Я рассказала ей всё — про две жизни, про страх перед мужем, про любовь к детям. Она слушала молча, лишь изредка качая головой и заваривая успокаивающие травы.

— Значит так, — сказала она наконец строгим тоном. — Живот твой скоро станет виден всем. В усадьбе начнутся пересуды. Хозяин узнает правду от слуг ещё до зимы. А это верная погибель для тебя и дитя.

— Что же мне делать? — голос мой дрожал.

Марфа посмотрела на меня твёрдо:

— Тебе нужно уехать отсюда раньше, чем всё вскроется. Есть одно место... монастырь святой Елены на севере отсюда. Там настоятельница — моя старая подруга. Она принимает таких... несчастных женщин. Не для пострига насовсем, а чтобы переждать беду в безопасности. Там тебя никто не найдёт.

Это был выход. Шанс спастись самой и спасти ребёнка от гнева Альберта или позора развода. Но это означало оставить Марка и Марину навсегда.

Я смотрела на огонь в очаге и понимала: выбор придётся сделать очень скоро. Либо бегство в неизвестность ради жизни ребёнка, либо риск остаться здесь ради любви к мужу и детям, рискуя потерять всё сразу при разоблачении.

Глава 9. Новая усадьба

Решение пришло не от меня. Оно обрушилось на мою голову, как снег на голову, в один из тех редких вечеров, когда Альберт решил поужинать в большом зале, а не у себя в кабинете. Я прислуживала за столом, стараясь быть невидимкой, когда услышала разговор, который изменил всё.

Альберт говорил с управляющим. Его голос был спокоен, но в нём звенела сталь.

— Я уезжаю в столицу на неопределённый срок. Возможно, на месяц. Возможно, дольше.

Управляющий подобострастно закивал.

— Да, господин. Всё будет исполнено. А... госпожа Ангелина?

Я замерла, превратившись в слух.

— Госпожа Ангелина и дети поедут в усадьбу на Северном тракте. Немедленно. Сегодня же.

У меня внутри всё похолодело. Северный тракт? Это была та самая дальняя усадьба, о которой говорила Марфа как о возможном пути к бегству. Но сейчас это был приказ мужа, и он не сулил ничего хорошего.

— Слушаюсь, господин, — управляющий поклонился. — А вы... вы не боитесь, что она сбежит?

Альберт медленно повернул голову и посмотрел прямо на меня. Я стояла, опустив глаза, но чувствовала его взгляд кожей.

— Она не сбежит. Она слишком умна для этого. А если и попытается... её найдут. Я хочу, чтобы она была подальше от столицы и от чужих глаз. Проследи, чтобы всё было готово к утру.

Приказ был отдан. Моё сердце билось где-то в горле. С одной стороны, это был шанс. Шанс оказаться вдали от его постоянного надзора, от проницательных глаз слуг, шанс подготовить побег к монастырю святой Елены. С другой — это была ссылка. Он отправлял меня с глаз долой, словно надоевшую вещь, которую нужно убрать в дальний сундук.

Утро выдалось суматошным. Слуги грузили сундуки, кухарка собирала провизию в дорогу. Дети были возбуждены предстоящим путешествием, они прыгали вокруг меня, дёргая за полы кафтана «Андрея».

— Андрей, а мы поедем на лошадках? — спрашивала Марина.

— А там будет река? — вторил ей Марк.

Я механически кивала, гладя их по головам, а внутри всё сжималось от тоски. Я не могла сказать им правду. Не могла обнять их как мать при всех.

Альберт вышел проводить нас. Он был одет в дорожный плащ, за поясом висел меч. Он выглядел как человек, отправляющийся на войну, а не в деловую поездку.

— Управляющий поедет с вами и останется там за старшего, — сухо проинструктировал он. — Ты, Андрей, будешь присматривать за лошадьми и охраной в пути.

Он говорил со мной как со слугой, но его взгляд задержался на моём лице чуть дольше обычного. В нём читалась странная смесь решимости и... сожаления? Я не могла понять.

Дорога до новой усадьбы заняла два дня. Место оказалось уединённым: каменный дом на холме, окружённый густым лесом и полями. Управляющий быстро взял всё в свои руки, распределив обязанности между немногочисленной прислугой.

Вечером того же дня я решилась. Это был идеальный момент для преображения. Я дождалась, пока управляющий уйдёт проверять посты, а дети уснут после долгой дороги. В своей маленькой комнате я сняла ненавистный мужской наряд и надела одно из платьев Ангелины, которое чудом уцелело среди вещей.

Посмотрев на себя в маленькое зеркало, я увидела не Андрея и даже не юриста из будущего. Я увидела женщину — уставшую, но полную решимости. Я распустила волосы и сказала слугам, которые с удивлением косились на «нового работника», что теперь буду следить за детьми лично, так как «генерал» (я намеренно использовала это слово для авторитета) отправил меня вместо парня присматривать за хозяйскими отпрысками.