САМСОН ГЕЛХВИДЗЕ
ЛЕОНАРДО. КОД НЕВОЗМОЖНОГО

ЛЕОНАРДО. КОД НЕВОЗМОЖНОГО

1. Человек, который писал наоборот

В Милане осень наступала почти незаметно. Ещё вчера город казался залитым тёплым золотом, а сегодня над старой частью города висело низкое серое небо, и влажный камень дворцов темнел от мелкого дождя. В такие дни Милан особенно напоминал Марко Ривелли старую рукопись: многое в нём было написано поверх прежнего, но кое-где сквозь новый текст проступали слова, которым было несколько столетий.

Марко занимался историей науки. Он много лет работал с архивами и привык к пыли, плохо читаемым почеркам, ошибкам переписчиков и бесконечным спорам о том, кому на самом деле принадлежала та или иная идея. Красивые легенды его не увлекали. Скорее, они раздражали его именно потому, что слишком часто возникали там, где не хватало фактов.

Поэтому, когда в одном из старых миланских архивов ему попался небольшой лист, связанный с именем Леонардо да Винчи, Марко сначала не испытал ничего особенного. Лист был исписан зеркальным письмом, что само по себе не представляло открытия. О привычке Леонардо писать справа налево было известно давно.

Но в нижней части страницы находился знак, которого Марко прежде не встречал.

Это была не буква, не цифра и не обычная геометрическая фигура. Несколько линий пересекались так, словно составляли часть более сложной конструкции, а в центре оставалось небольшое свободное пространство. Марко долго рассматривал рисунок под лампой, сделал снимок, записал номер документа и отложил лист.

Вечером, уже дома, изображение снова попалось ему на глаза. Он увеличил фрагмент, изменил контрастность, распечатал его, но ничего нового не обнаружил. Только линии.

На следующий день Марко вернулся в архив.

Он был историком науки, а не охотником за тайнами. В его профессии слишком часто выдавали желаемое за действительное, а случайное совпадение принимали за закономерность. Поэтому Марко начал с самого простого: с дат, затем проверил места, имена и происхождение документов. Работа была кропотливой и почти монотонной, но через несколько часов он обнаружил тот же знак ещё на трёх листах, находившихся в разных разделах архива. Это уже не походило на случайность.

Марко просидел за столом до самого закрытия. Перед ним лежали четыре копии. Он разложил их рядом, сопоставил линии и осторожно соединил листы. Постепенно из разрозненных фрагментов возникла единая фигура. В центре оставалось пустое место — небольшое, но настолько правильное, что Марко невольно подумал: именно здесь чего-то не хватает.

Он провёл пальцем над бумагой.

— Чего же тебе не хватает?

Ответа не было. Зато на обороте одного из листов обнаружилась короткая фраза: «Тот, кто ищет ответ, уже изменил вопрос».

Марко перечитал её, потом ещё раз. В этих словах не было ничего необычного, но почему-то они не отпускали его. Он уже собирался вызвать архивиста, когда заметил в нижнем углу едва различимый знак. Одна зеркальная буква - L.

2. Милан, который помнил Леонардо

В тот вечер Марко пошёл домой пешком. Дождь почти закончился, и на мокрой мостовой отражались огни трамваев. Люди спешили по своим делам, заходили в кафе, разговаривали по телефонам и не подозревали, что в одном из старых архивов города несколько листов заставили человека задуматься о событии, которому было почти пятьсот лет.

Марко всегда считал странным это свойство истории. Прошлое кажется неподвижным только до тех пор, пока человек не задаёт ему правильный вопрос. После этого оно начинает двигаться.

Он вспомнил Леонардо.

Не портрет из учебника и не знаменитого старца с длинной бородой, каким его привыкли представлять туристы, а человека, который когда-то приехал в Милан с гораздо большим количеством вопросов, чем ответов. Леонардо мог часами наблюдать за движением воды, строением человеческого тела или полётом птицы, потому что не видел между этими явлениями непроходимых границ.

Для него мир не был собранием отдельных вещей. Он видел связи.

Именно это когда-то поразило Марко сильнее всего.

В Милане Леонардо занимался живописью, инженерией, архитектурой, гидравликой, военными проектами и анатомией. Его рисунки нередко становились одновременно наблюдением и способом проверить собственную мысль: одна линия могла быть продолжением другой, а рисунок механизма — ключом к пониманию движения в живом теле. В этом соединении разных областей и заключалась одна из особенностей его мышления.