Катя Михалина
Бункер

Глава

— Говорят, там живет людоед. Еще в войну прятался по лесам, а потом, как бункер забросили, перебрался туда. Детей ворует и ест. Или бомжей с алкашами. Много уже народа из села попропадало.

— Трындеж! Сам подумай. Был бы простой маньячело, его давно бы милиция поймала, — сказал Витька уверенно, со знанием дела. Витька все и всегда делал именно так. Вожак разномастной стайки детей, приезжающих в Пушкарские Выселки каждое лето – мосластый, худой, сплошные локти с коленями, но физиономия значительная. Какая-то изначально-взрослая. С тех времен, когда Макс впервые его увидел – а к тринадцати образ дополнился рыжим пушком над губой. Волосы вечно взлохмачены, на лбу прыщи, зато китайский дешевый «Abibas» сидит на нем, как положено. По-мужски.

— Да и возраст его прикинь! Он же дед-пердед, какое ему людоедство?!

— Ну, а кто там есть? И почему туда не ходят? — закипятился Макс. Он на год старше, выше на полголовы, но никто никогда не слушал его так, как Витьку. Не помогали в этом деле ни симпатичное мужественное лицо (зеркало же не врет), ни модельная стрижка, ни деньги. На каждый его аргумент засранец Витька умел найти два – бесил этим откровенно.

— Мутанты там! Еще при эсесере лаборатория подземная была, опыты ставили на людях. Потом закрыли, а этих так и оставили в подземелье, типа, сами загнутся. Они как-то выжили, обосновались в бункере и жрут любопытных, кто к ним лезет.

— Ой, Вить, а зачем тогда мы идем? Они же и нас убьют! — испугалась Маша. Ей бояться можно, она из троицы младшая и вообще девчонка. Вдобавок, у Маши есть золотистая коса и глазищи цвета летней травы – настолько наивные, что это выглядит притворством. В них хочется просто смотреть. Ожидать от них заинтересованного взгляда – но такие пока достаются исключительно Витьке.

— Интересно же! Ты не бойся, зазырь, что у меня есть! — Витька достал из рюкзака большой охотничий нож, позаимствованный у деда. Щелкнул застежкой, обнажил клинок с ложбинкой и гравированной волчьей мордой. Маша потрогала острое лезвие, и почти успокоилась, зелень глаз стала безмятежной.

Солнце взобралось невысоко, но палило уже нещадно. Рельсы горячие, это чувствовалось даже сквозь подошву кроссовок. Сойти бы в траву, но другой дороги к бункеру нет.

За околицей Пушкарских Выселок – когда-то в прошлом большой деревни при Кирзаводе – бежала речка-вонючка, мелкая, обрамленная ивняком и рогозом по берегам. Цвет вод имела ядовито-зеленый, что не особо свойственно рекам средней полосы, а через эту зелень перекинулся шаткий подвесной мост. За речкой в обе стороны разошлись ответвления Куйбышевской «железки», а по ним дважды в сутки ходил поезд. На Москву и обратно. Когда ребятам надоедали игры, они приходили сюда караулить составы: подкладывали на рельсы медные пятаки из советских еще времен, да сидели на взгорке, считая вагоны. В плоских блестящих лепешках потом сверлили дырки, чтобы носить на шнурке. Такие амулеты в деревне имелись у всей детворы.

Дальше шли кукурузные поля и элеватор. Кукуруза в этих краях никогда не вызревала, но детвора все равно ходила «на дело», воровать недозрелые початки, чтоб мучиться потом животами. Водянистый вкус ни мешал ни этой традиции, ни другой — делать из шелковистых зелёных волос парики и победно в них шествовать с поля.

Элеватор, если смотреть с «железки», высился на границе горизонта. Он походил на величественную сдвоенную ракету, устремленную ввысь. Солнце отражалось от куполов серебристых башен и больно резало глаза.

Лес начинался сразу за элеватором – и именно в лесу, по слухам, скрывался старый военный бункер. Никто не знал точного его местоположения, ведь никто из деревенских детей в том лесу не бывал.

Походы за реку были строго-настрого запрещены. Опасности тех краёв, приумноженные родительским инстинктом, подстерегали ребят на каждом шагу. Если не утонут, сорвавшись с дырявого прогнившего моста, то обязательно попадут под проходящий поезд, а если и тот с ними чудом разминется – падут в сражении с элеватором или сгинут в чаще.

Разумеется, при любой возможности ватага сбегала со двора и шла гулять за речку. В бункер, однако, не совались – уж слишком мрачный ореол слухов витал над тем местом. Рассказывали про сохранившееся страшное оружие, про бесчеловечные эксперименты, про ядовитые газы, про того самого маньяка-людоеда и даже про живых мертвецов. Поколение за поколением. Дальше детишки становились старше и находили себе другие забавы, а тайна бункера оставалась нераскрытой. Взрослым в деревне было явно не до него.

— Ссыкуны тут живут! – объявил Витька два дня назад, когда троица съехалась в Выселки на очередные каникулы и едва успела обняться. Неловко обняться. С неведомым раньше смущением. Год назад еще были дети-детьми, а теперь появился тот самый пушок на мальчишеских лицах и непривычные взгляду выпуклости под футболкой Маши. Смотреть на них было приятно, но детская легкость в общении вдруг испарилась. И легкость, и безмятежность и даже дружба – что-то другое возникло теперь. Не поймешь, хорошо это, или плохо.

— Ссыкуны, или тормоза, по-любому! До сих пор не залезли в этот бункер! Вы со мной, или как?!

Отказаться было нельзя – уж при Маше особенно. Потому и шагали сейчас по «железке», а потом Витька спрыгнул уверенно с насыпи и углубился в кукурузные заросли. Дождя тут не было с начала июля, земля потрескалась и пылила под ногами. Солнце пекло уже нещадно, хотелось пить, но воду экономили. Кто знает когда они вернутся в деревню!