Евгения Сокол
Золотой саван

Глава

ЗОЛОТОЙ САВАН

«Злото не пахнет кровью, пока лежит в сундуках. Но стоит возвести из него замок, как стены начинают шептать имена тех, из чьих жизней оно было выплавлено. Самый бедный нищий на паперти свободнее правителя, чье сердце заковано в чеканное золото».

ПРОЛОГ. Тяжесть флорина

В XIV веке во Флоренции и святых княжествах Альп золото ценилось выше человеческой жизни, а вера измерялась весом серебряных дароносиц.

Джулиан фон Вальмон — самый молодой и безжалостный банкир Священной Империи — умел слушать звон монет так, словно это была музыка небесных сфер. В свои двадцать восемь лет он владел долговыми расписками половины герцогов Европы. В его замке Альтамонте, возвышавшемся над заснеженными ущельями, столы ломились от пряностей с Востока, а полы были устланы персидскими коврами. Но в его глазах — холодных, цвета потемневшего от времени янтаря — никогда не отражалось тепло.

Джулиан верил в одну единственную истину: *В этом мире продается абсолютно всё*. Честь рыцаря, клятва монарха, любовь женщины и даже отпущение грехов Святым Престолом — всё имело свою четкую, чеканенную цифру.

Он не знал, что богатство, возведенное до абсолюта, станет для него не защитой, а самым тяжелым саваном.

Глава 1. Долг и красота

В осенний день, когда туман окутал улочки ремесленного городка Вальборг, в личный кабинет Джулиана привели обедневшего мастера-иллюминатора, старого Леонарда. Старик задолжал банку Вальмонов астрономическую сумму за редкие краски из ляпис-лазури и золотую сусаль, которыми он украшал фолианты для монастырей.

Рядом со стариком стояла его дочь — Женевьева.

Она не была похожа на знатных дам, которых Джулиан видел при дворах князей. На ней было скромное шерстяное платье цвета темного вереска, но ее осанка хранила непередаваемое достоинство. Густые каштановые волосы выбивались из-под простого чепца, а глаза — прозрачно-зеленые, как майская листва — смотрели на богача без малейшего страха или угодничества.

— Твой отец задолжал мне три тысячи золотых флоринов, девица, — сухо произнес Джулиан, не отрываясь от счетной книги. — Завтра его мастерскую отберут, а его самого отправят в долговую башню. Закон для всех один.

— Закон или ваша жадность, милорд? — громко и четко ответила Женевьева.

Джулиан медленно поднял голову. Никто в этом княжестве не смел говорить с ним в таком тоне.

— Жадность — это лишь слово, которым бедняки называют чужой ум, — отрезал банкир, поднявшись из-за дубового стола. Он подошел к ней, чеканя шаги по мрамору. — Твой отец не умеет считать. А я умею. Чем ты собираешься платить за его свободу?

Женевьева достала из сумы небольшую деревянную дощечку, на которой масляными красками и тончайшим слоем золота был написан лик Богоматери. Но это было не просто иконописное изображение — в нем дышала жизнь, свет и странная, всепрощающая грусть.