Елизавета Соловей
Разрешить себе

3 Августа

Я тихо открываю дверь в дом, и мне в нос сразу ударяют яркие, до боли знакомые запахи - свежего хлеба, нагретого за день дерева, сухих трав, оливкового масла и чего-то еще, чему я никогда не могла подобрать название.

Наверное, так пахнет дом.

Не квартира, в которой стоят твои вещи. Не место, где ты спишь, оставляешь чашку на столе, машинально бросаешь ключи в одну и ту же миску у двери и каждый месяц оплачиваешь счета.

А настоящий дом - тот, который узнаешь с закрытыми глазами. Тот, по которому сердце начинает скучать гораздо раньше, чем ты сама успеваешь это понять.

Я замираю на пороге. Чемодан остается позади, едва не прижатый дверью.

Из кухни тихо доносится музыка. Старая греческая песня, в которой певица протяжно тянет слова, а между ними слышится легкое потрескивание радио.

Это старенькое радио стояло на одной и той же полке столько, сколько я себя помню. Оно давно потеряло одну из кнопок, антенна держалась под странным углом, а бабушка все равно отказывалась менять его на новое.

Она всегда говорила, что новое будет звучать «слишком чисто».

Раньше я смеялась. Сейчас мне кажется, что понимаю, о чем она.

Бабушка стоит ко мне спиной у кухонного стола. На ней светлое домашнее платье в мелкие синие цветочки и старый фартук, завязанный на талии. Она осторожно достает из печи круглый хлеб, придерживая форму сложенным в несколько раз полотенцем.

Я смотрю на нее и не могу пошевелиться.

За этот год ее плечи будто стали ниже. Седины в волосах заметно прибавилось, а сама она похудела так, что платье теперь свободнее сидит на спине.

Я видела ее каждую неделю по видеосвязи. Правда, половину наших разговоров вместо бабушки мне приходилось рассматривать потолок или ее лоб.

- Ба, я вижу только твой лоб.

- И что не так с моим лбом?

- Ничего. Просто хотелось бы иногда видеть тебя целиком.

- Это мой телефон и мой лоб. Я делаю с ними что хочу.

Экран оказался милосерднее реальности.

Только сейчас я понимаю, насколько сильно она изменилась.

И насколько сильно я по ней скучала.

Боль появляется внезапно. Не острая, а тяжелая, сдавливающая грудь изнутри.

Мне хочется сказать ей все сразу. Что почти каждый раз после наших звонков я чувствовала себя виноватой. Что мне не хватало ее голоса в жизни. Не хватало того, как она гладит меня по голове. Как спрашивает, поела ли я, а через десять минут задает тот же вопрос, словно ответ мог за это время измениться.

Мне хочется сказать, как сильно я ее люблю.

Я приоткрываю рот, но из горла выходит только короткий хрип.

Бабушка слышит и оборачивается.

Несколько секунд просто смотрит на меня.

Полотенце медленно выскальзывает из ее пальцев.

- Дафна…

Я улыбаюсь. Получается криво, потому что глаза уже начинает щипать.

- Привет, ба.

Она закрывает рот ладонью.

- Господи…

Глаза моментально наполняются слезами.

- Сюрприз.

- Боже, Дафна… Ты… Почему ты здесь? Мы же разговаривали три дня назад!

- Потому что тогда это уже не было бы сюрпризом.

Она делает несколько быстрых шагов и почти врезается в меня. Я едва успеваю отойти от двери, когда бабушка обнимает меня. Сильно. Так сильно, что на секунду выбивает воздух из груди. Я смеюсь сквозь слезы и обхватываю ее руками.

- Ба, мне еще нужно немного дыхания.

- Вот когда научишься предупреждать заранее, тогда подумаю о твоем дыхании.

Она гладит меня по спине, волосам, плечам, будто проверяет, действительно ли я перед ней. Я утыкаюсь носом ей в волосы. От нее пахнет свежим хлебом, теплой хлопковой тканью, солнцем и травяным мылом, которое всегда лежало возле кухонной раковины в маленькой керамической мыльнице с синими рыбками. И на несколько секунд мне снова восемь. Я вернулась после плохого дня. Упала. Разбила колено. Поссорилась с кем-то. Потеряла игрушку. Неважно. Потому что сейчас меня обнимут - и мир снова станет понятным.

- Почему ты ничего не сказала? - шепчет бабушка мне в волосы.

- Я хотела тебя удивить.

- Удивила. У меня чуть хлеб из рук не выпал.

- Значит, получилось.

Она немного отстраняется.

- Негодница.

И снова прижимает меня к себе. Уже медленнее. Тише. Просто держит.

Мне вспоминается, как в детстве я засыпала у нее на коленях прямо на этой кухне. Взрослые продолжали разговаривать, звенела посуда, кто-то смеялся, а я каким-то чудом спала.

Дедушка каждый раз ворчал:

- Разбалуешь совсем.

А потом все равно нес меня в кровать.

Я до сих пор помню его руки под коленями, запах неизменной клетчатой рубашки и то, как притворялась спящей, хотя просыпалась еще на лестнице.

Я закрываю глаза. Не сейчас. Мне нельзя сейчас вспоминать слишком много. Иначе я просто не остановлюсь.

Через несколько минут мы наконец размыкаем объятия, но бабушка продолжает держать меня за руки. Смотрит. Я тоже смотрю на нее. Будто нам обеим нужно убедиться, что за этот год мы не забыли лица друг друга.

- Ты похудела, - тихо говорю я.

Она сразу хмурится.

- Не придумывай!

- Я серьезно.

- А ты поправилась.

Я возмущенно открываю рот.

Бабушка улыбается.

- Вот. Теперь обе сказали друг другу неприятное и можем спокойно поесть.

- Ты специально это сказала, чтобы я от тебя отстала.

- Конечно.

Я качаю головой.

- Я по тебе скучала.

Ее улыбка становится мягче.

- И я по тебе, девочка моя. Очень.

После смерти дедушки год назад она действительно стала другой. Тише. Даже когда смеется. Наверное, я слишком долго думала о его смерти только как о собственной потере.

Я потеряла дедушку. Она же потеряла человека, рядом с которым просыпалась десятилетиями. С которым завтракала, спорила из-за незакрытой двери, ругалась из-за песка на полу и закатывала глаза, когда он в сотый раз рассказывал гостям одну и ту же историю. А потом однажды половина этой повседневности исчезла.

Я до сих пор корю себя за то, что после похорон не осталась с ней дольше. Работа. Обязательства. Счета. Сообщения. Люди, которым всегда что-то от тебя нужно. Жизнь почему-то умеет убедить тебя, что именно сейчас она слишком важна, чтобы остановиться.

Бабушка первой отпускает мои руки.

- Господи, а я стою. Ты же с дороги! Ты ела?

- На пароме.

- Что?

- Кофе и булочку.

Она смотрит на меня с таким выражением, будто я призналась в преступлении.

- Кофе - не еда.

- Я знала, что ты это скажешь.

Она уже разворачивается к кухонному столу.

- Садись.

Я оставляю чемодан возле двери и падаю на стул. Деревянная спинка знакомо скрипит. Только теперь понимаю, насколько устала. Дорога, паром, жара, последние бессонные ночи перед отпуском - все наваливается одновременно.

Бабушка ставит передо мной свежий хлеб, тарелку крупно нарезанных помидоров с оливковым маслом, солью и базиликом.

На подоконнике тесно стоят горшки с мятой, тимьяном и тем самым крошечным кактусом, который она уже лет пятнадцать обещает пересадить. Окно над раковиной приоткрыто. С улицы тянет сухим теплым воздухом, цветами и едва заметной морской солью.

- Жаль, не предупредила, - говорит бабушка. - Я бы приготовила что-нибудь нормальное.

- У тебя на столе хлеб размером с мою голову.

- Хлеб - это хлеб.

- Очень содержательно.

Она качает головой.

- Ребенок приехал с дороги, а у меня одни помидоры да сыр.

- Мне двадцать шесть.

Бабушка оборачивается.

- И?

- Какой я ребенок?

Она смотрит на меня так, будто я сказала нечто невероятно глупое.

- Мой.

Я замолкаю. Одно слово - и снова становится трудно дышать.

Бабушка первой отводит взгляд.

- Ешь.

Я отламываю кусочек хлеба. Корочка хрустит под пальцами, внутри он еще горячий. Я макаю его в масло, смешавшееся с томатным соком, и после первого кусочка закрываю глаза.

- Я забыла, какой у тебя хлеб.

Бабушка довольно улыбается. Некоторое время мы просто сидим за столом. Хлеб. Помидоры. Масло. Чай. Через открытое окно шевелится тонкая занавеска, на стол ложатся солнечные пятна, а где-то за домом непрерывно стрекочут цикады.

Через мгновение бабушкин взгляд останавливается на пустом стуле у края стола. Совсем ненадолго. Но я замечаю. И она замечает, что я заметила. Мы ничего не говорим. Бабушка просто наливает мне еще чая.

- На сколько ты приехала? - спрашивает она спустя несколько секунд.

- На две недели.

Ее лицо сразу светлеет.

- Отпуск?

Я киваю.

- Наконец-то.

Экран телефона рядом со мной загорается от нового уведомления. Я переворачиваю его экраном вниз. Бабушка замечает это, но ничего не говорит. И я благодарна ей за это. После еды она заворачивает хлеб в льняное полотенце, убирает помидоры и машинально собирает крошки ладонью со стола.

Я предлагаю помочь.

- Сегодня ты гостья, - отрезает она. - Завтра будешь мыть посуду.

Громко чмокнув ее в щеку я подхожу к окну. За стеклом небольшой внутренний двор. Белые стены чуть выцвели от солнца. В старых глиняных горшках растут герань, базилик и розмарин. По стене тянется бугенвиллея, густо усыпанная ярко-розовыми цветами.

Несколько лепестков лежат на каменном полу. Я вспоминаю, как в детстве собирала их и делала «духи», складывая в банку с водой. Пахло конечно ужасно. Но я была уверена, что изобрела нечто невероятное.

- Ты однажды пыталась продать мне эти духи, - замечает бабушка.

Я оборачиваюсь.

- Я была предпринимателем.

- Ты требовала пять евро за банку протухших цветов.

- Ручная работа.

Она смеется.

- Я все равно купила две.

- Значит, продукт был хороший.

- Нет. Я просто пыталась быть хорошей бабушкой.

Я смеюсь вместе с ней. Потом забираю чемодан и иду в свою комнату. Когда-то она принадлежала моей маме. Потом - мне.

Здесь почти ничего не изменилось. Мягкая кровать. Небольшой деревянный стол возле окна. Фотографии с выпускного. Полный шкаф книг, страсть, которая растем вместе со мной. Старые открытки на пробковой доске. На одной - море, на другой - Афины, на третьей детским почерком написано: «Бабушке и дедушке от Дафны». На полке стоит стеклянная банка с ракушками.

Я беру одну. Белую, с розовым краем. Дедушка когда-то сказал мне, что если приложить ее к уху, можно услышать море.Лет до двенадцати я ему верила. Потом узнала правду и ужасно обиделась.

- Ты меня обманывал!

Он посмотрел на меня совершенно серьезно.

- Ты слышишь море?

- Да.

- Тогда какая разница?

- Это просто звук крови в ушах! Мне в школе сказали.

- Школа много чего говорит.

- Но здесь она права.

- Может быть. А когда ты прикладывала ракушку к уху, тебе было хорошо?

- Да, но…

- Вот и весь разговор.

Я тогда долго думала над этим ответом. До сих пор не решила, был он мудрым или дедушка просто ловко выкрутился.

В шкафу все еще висят мои старые вещи. Я вытаскиваю одну юбку, прикладываю к себе и сразу возвращаю обратно. Нет. Даже проверять не буду.

На окне висят мои любимые занавески с лимонами. Мне было лет десять, когда мы их выбирали.На самом деле я хотела занавески с русалками.

Дедушка тогда посмотрел на рисунок и сказал:

- Я не уверен, что хочу ночью просыпаться в доме, где на меня смотрят женщины с рыбьими хвостами.

- Они красивые!

- Поэтому еще опаснее.

Я тогда устроила настоящую трагедию и пообещала больше никогда с ним не разговаривать. Вышла из магазина, села на ступеньки и демонстративно отвернулась. Дедушка сел рядом и молча протянул мне лимонное мороженое.

- Это подкуп?

- Конечно.

Через пять минут мы уже спорили, кто съел больше. В итоге купили с лимонами в память о мороженном.

Я улыбаюсь и падаю на кровать. Странно, какие мелочи переживают людей.

Постель пахнет свежестью, солнцем и чистым бельем. В окно тянет теплым воздухом, занавески едва колышутся. Будто комнату все это время держали готовой. Будто бабушка регулярно открывала окно, перестилала белье, протирала полки, поправляла книги и ждала, что однажды дверь откроется и я скажу: «Я приехала».

От этой мысли становится больно. И одновременно невероятно спокойно. Я закрываю глаза и засыпаю.

Просыпаюсь уже вечером. Несколько секунд лежу неподвижно, не понимая, где нахожусь.Потом вижу лимоны на занавесках. Милос. Я дома.

За окном становится темнее. Дневная жара спала, и на стене напротив отсвечивает мягкая оранжевая полоса закатного света.

Я умываюсь холодной водой, собираю волосы и выхожу искать бабушку. Возле двери все еще висит дедушкина соломенная шляпа. Я останавливаюсь. Мне хочется взять ее в руки, но я не могу. Не сегодня. Бабушка сидит на веранде. В руках у нее книга, которую я привезла из Афин. На маленьком столике рядом - чай и мисочка домашнего винограда.

Я останавливаюсь.

- Ты серьезно?

Она поднимает глаза.

- Что?

- Это моя книга.

- Хорошая, кстати.

- Я сама ее еще не дочитала.

- Значит, надо было читать быстрее.

Я смеюсь и подтаскиваю соседнее кресло ближе. На веранде витают запахи теплого камня, винограда, мятой и морским воздухом. Где-то неподалеку готовят ужин, и ветер время от времени приносит запах чеснока и жареных овощей.

- На какой ты странице?

Она показывает.

- Ты уже дальше меня.

- Хочешь расскажу, что происходило?

Я качаю головой и сажусь рядом. Некоторое время просто смотрю на нее. Потом неожиданно для самой себя придвигаюсь ближе и кладу голову ей на плечо. Бабушка ничего не спрашивает. Только откладывает книгу. Ее ладонь ложится на мои волосы. Она начинает медленно гладить меня по голове. Как раньше. И что-то внутри меня моментально размягчается. Мне нужна она. Очень. Мне нужно хотя бы несколько дней не быть сильной. Не быть сотрудником. Не быть взрослой женщиной, которая всегда знает, что делать. Не отвечать вежливо человеку, который только что тебя оскорбил. Не объяснять, что ты «понимаешь его недовольство». Не искать правильные слова. Не следить за тоном. Не доказывать, что имеешь право устать. Мне хочется просто сидеть. Чувствовать ее плечо под щекой. И знать, что, пока она рядом, я еще не совсем утонула. Она гладит меня по волосам еще несколько минут.

Потом тихо спрашивает:

- Что случилось у тебя, девочка?

Я смотрю на море.

- Ничего.

- Хорошо.

Я жду продолжения. Но его нет.

- И все?

- А что еще?

- Обычно ты начинаешь допрашивать.

- Ты приехала сегодня. Дам тебе время хотя бы до завтра.

Я улыбаюсь.

- Очень щедро.

Она тоже улыбается.

- Если пока не хочешь рассказывать, не надо.

- Ты не обидишься?

Бабушка смотрит на меня с удивлением.

- За что?

- Что я приехала неожиданно и молчу.

Она берет мою руку.

- Дафна, ты можешь приехать ко мне счастливой. Можешь злой. Можешь уставшей. Можешь два дня молчать, если тебе так легче.

- Только два?

- На третий я все равно начну спрашивать.

Я смеюсь.

- Вот, теперь узнаю тебя.

- Мне достаточно, что ты здесь.

Я снова опускаю голову ей на плечо. Вместо слез приходит тишина. Хорошая. Неподалеку слышно море. Ветер трогает листья в саду. Небо над крышами становится розово-сиреневым. Мой взгляд останавливается на высоком лавре возле стены.

- Он все еще здесь.

Бабушка прослеживает за моим взглядом.

- А куда ему деваться?

- Дедушка каждый год говорил, что спилит его.

- И каждый год получал от меня по рукам.

Я улыбаюсь.

- Я вообще не понимаю, от куда оно здесь.

Бабушка вдруг замолкает.

Я замечаю это сразу.

- Что?

Она смотрит на дерево. Ее лицо становится мягким и немного грустным.

- Его посадила твоя мама.

Я выпрямляюсь.

- Мама?

- Да. Когда узнала, что беременна тобой.

Я снова перевожу взгляд на дерево. Я знаю этот лавр всю жизнь. Играла возле него. Пряталась за ним. Обрывала листья. Однажды приготовила из них «суп» для кукол и испортила бабушкину кастрюлю. Но никогда не спрашивала, откуда он взялся.

- Почему лавр?

Бабушка улыбается.

- Потому что она уже решила, как тебя назовет.

- Еще до моего рождения?

- Почти сразу.

- Она ведь даже не знала, что будет девочка.

- Твоя мать была уверена.

Я смотрю на него.

- А почему именно Дафна?

- Когда твоя мама была маленькой, дедушка рассказывал ей мифы перед сном. Больше всего ей нравилась история Дафны. Я хмурюсь.

- Та самая? Где Аполлон преследует девушку, пока она не превращается в дерево?

- Та самая.

- Очень жизнеутверждающая история для имени ребенка.

Бабушка смеется.

- Я ей сказала примерно то же самое.

- И?

- Она страшно возмутилась. Сказала, что я ничего не поняла.

- А что она поняла?

Бабушка медленно проводит ладонью по моей руке.

- Для нее это была история не о том, что Дафна превратилась в дерево. А о том, что она не позволила другому решить за нее, кем ей быть.

Я перестаю улыбаться. Ветер шевелит листья лавра.

- Мама так говорила?

Бабушка на секунду закрывает глаза, вспоминая.

- Она сказала: «Она испугалась, но все равно выбрала сама».

Мне почему-то становится трудно смотреть на нее. Я отворачиваюсь к морю.

- А потом она заставила твоего дедушку найти саженец лавра, - продолжает бабушка. - Он вернулся вечером весь в пыли, злой, поставил его посреди кухни и заявил: «Если ребенок родится мальчиком, я уеду жить в Афины».

Я начинаю смеяться.

- А мама?

- Даже головы не подняла. Сказала: «Не уедешь».

- И он не уехал.

- Конечно, нет.

Я улыбаюсь, представляя их. Мама умерла давно. Но есть моменты, к которым невозможно окончательно привыкнуть. Я снова смотрю на лавр.

- Получается, он старше меня.

- На несколько месяцев.

- Почему ты раньше не рассказывала?

Бабушка пожимает плечами.

- Наверное, ждала момента, когда ты действительно захочешь сама услышать.

Я некоторое время молчу.

- Она была счастлива, когда ждала меня?

- Очень.

Глаза начинает щипать.

- Она боялась?

На этот раз бабушка думает.

- Конечно.

Я удивленно смотрю на нее. В моей памяти мама всегда была бесстрашной. Как будто взрослые, всегда являются теми, кто, точно знает, что делает

- Чего?

- Не справиться. Быть плохой матерью. Что денег не хватит. Что ты родишься больной. Что потеряет свободу. Что потеряет себя.

Я молчу.

- Она рассказывала тебе это?

- Я ее мать.

Бабушка чуть улыбается.

- Ты думаешь, только ты умеешь сидеть рядом со мной и говорить «все нормально», когда внутри совсем не нормально?

Я невольно улыбаюсь.

- И что ты ей говорила?

Бабушка смотрит на свои руки.

- Сначала слишком много советов. Сейчас половину из них я бы не дала.

- А потом?

- Поняла, что советы мало помогают, когда человеку страшно. И просто была рядом.

Эта фраза звучит совсем просто. Наверное, поэтому и остается внутри.

- И она перестала бояться?

- Нет. Люди редко перестают бояться только потому, что им сказали правильные слова. Она просто жила дальше. Страх никуда не делся, но перестал быть главным.

Я снова смотрю на лавр. Его листья шелестят над белой стеной.

- Получается, я названа в честь женщины, которая испугалась, превратилась в дерево и все равно считается сильной?

- Именно так. Могла быть Каллиопой.

Я резко поворачиваюсь.

- Что?

- Мне нравилось имя Каллиопа.

- Спасибо, что мама победила.

Она шлепает меня по руке. Я смеюсь. Она тоже. И этот смех вдруг становится таким теплым, что на несколько секунд исчезает все остальное. Работа. Усталость. Вина. Смерть. Страх.

Мы просто две женщины на старой веранде, спорящие о том, каким именем меня могли назвать двадцать шесть лет назад.Когда смех стихает, я снова кладу голову ей на плечо.

- Ба?

- М?

- Я рада, что приехала.

Она гладит меня по руке.

- А я-то как рада.

Мы молчим некоторое время.

- Я думала, что просто приеду, посплю, почитаю, побуду с тобой…

- Так и делай.

Я смотрю на море.

- А если вообще не захочу возвращаться?

Говорю это шутливо. Но бабушка не смеется.

- Тогда будешь думать и делать так как считаешь важным ты сама.

Я поворачиваюсь к ней. Она мягко сжимает мою ладонь.

- Ты устала, Дафна. Это видно.

Я опускаю глаза.

- Просто работа.

Она не отвечает. С моря приходит легкий ветер. Где-то на соседней улице звякает посуда, хлопает дверь, кто-то зовет ребенка домой. В саду пахнет лавром, базиликом, жасмином и влажной землей после полива. Я смотрю на дерево. На лавр, который моя мама посадила еще до моего рождения. И почему-то впервые думаю не о том, какой она была. А о том, чего она боялась. Мне всегда казалось, что она идеальна. А теперь бабушка рассказала мне о молодой женщине, которая ждала ребенка, боялась будущего - и все равно посадила дерево. От этой мысли становится легче. Совсем немного. Но легче.

- Ты ведь расскажешь мне? - спрашивает бабушка.

- Что?

- Что у тебя происходит.

Я смотрю на море.

- Когда-нибудь.

Темнеет. Небо над морем постепенно теряет розовый оттенок и становится глубоким, синеватым. В окнах соседних домов один за другим загорается теплый свет. Мне все еще страшно возвращаться через две недели домой. Я все еще не знаю, что делать с работой. Не понимаю, почему в последнее время просыпаюсь уже уставшей. Не знаю, чего хочу. И, наверное, больше всего пугает именно это. В двадцать шесть лет почему-то кажется, что уже положено знать. Куда идти. С кем быть. Кем становиться. Чего хотеть.Но сейчас рядом со мной сидит бабушка. Передо мной море. За спиной дом. А возле стены растет лавр, который мама посадила, когда меня еще не существовало для всего мира, кроме нее. И сегодня я впервые узнаю, почему меня зовут Дафной.

«Она испугалась. Но все равно выбрала сама».

Я повторяю эту мысль про себя. Пока она ничего не меняет. Не дает ответа. Не делает меня смелее. Но почему-то остается внутри. Будто маленькое семечко, которое однажды, возможно, тоже во что-нибудь вырастет.

4 Августа

На Милосе я всегда просыпалась раньше, чем собиралась.

В Афинах будильник мог звонить несколько раз, прежде чем я соглашалась открыть глаза. Потом начиналось привычное: телефон, сообщения, рабочие чаты, шум с улицы, кофе наспех и ощущение, что я уже куда-то опаздываю, хотя день еще толком не начался.

Здесь меня разбудил свет.

Он пробрался сквозь неплотно закрытые ставни и лег на стену тонкими золотистыми полосами. Одна пересекала край шкафа, другая - спинку старого деревянного стула, на который я вчера бросила платье. Комната уже начинала нагреваться, хотя часы на тумбочке показывали всего половину девятого. Я еще несколько минут лежала, слушая дом.

С первого этажа доносился негромкий звон посуды. Где-то за окном перекликались птицы, ветер шевелил листья, а потом по комнате медленно поплыл запах кофе. Следом появился другой - теплый, маслянистый, с легкой солоноватой ноткой печеного сыра. Я улыбнулась. Бабушка не умела готовить «что-нибудь к завтраку». Если в доме был человек, которого она любила, на столе обязательно оказывалось столько еды, словно одним завтраком можно было наверстать все месяцы разлуки.

Я потянулась за телефоном. Восемь новых уведомлений. Два рабочих чата, несколько сообщений и письмо. Палец привычно завис над экраном. Я была в отпуске. Эту мысль почему-то приходилось себе напоминать.

Еще вчера я бы открыла первое сообщение просто из любопытства. Потом второе. Увидела бы вопрос, на который никто не ответил, и решила бы, что быстрее разобраться самой. Через двадцать минут я уже сидела бы с телефоном в руках и мысленно снова находилась в Афинах.

Я перевернула его экраном вниз. Работа подождет. По крайней мере, сегодня.

Поднявшись с кровати, подошла к зеркалу. После сна мои темно-каштановые волосы окончательно решили жить отдельно от меня. Несколько прядей торчали у висков, остальные спутались на спине. Глаза выглядели еще сонными, а на щеке осталась тонкая красная полоска от подушки. Я собрала волосы руками и заплела свободную косу, перекинув ее через плечо. Несколько коротких прядей почти сразу выбились у лица, но переделывать я не стала. На мне было простое светлое платье на тонких бретелях - одно из тех, которые я обычно носила только дома или на отдыхе. Перед зеркалом я по привычке одернула ткань на животе. Потом остановилась.

Я делала это постоянно. Поправляла одежду. Втягивала живот на фотографиях. Выбирала, с какой стороны встать. Проверяла, не слишком ли плотно ткань облегает бедра. Даже когда рядом никого не было. Я отпустила платье. Не сегодня. Хотя бы не с самого утра.

Чем ближе я подходила к кухне, тем сильнее становились запахи. Свежий кофе, горячее тесто, оливковое масло, орегано и что-то сладкое. Бабушка стояла возле открытого окна и раскладывала еду по тарелкам. Она была невысокой, немного ниже меня. Волосы, когда-то почти черные, теперь стали серебристо-серыми. Сегодня она собрала их на затылке и закрепила старой заколкой, но несколько тонких прядей выбились и легли вдоль лица. На ней было светло-голубое платье чуть ниже колен и белый передник с маленькими вышитыми цветами. Я помнила его столько же, сколько помнила себя.

- Доброе утро.

Бабушка обернулась. И сразу улыбнулась. Не просто губами - всем лицом.

- Доброе утро, моя девочка.

Я остановилась возле стола. Там уже стояла корзинка с теплым хлебом, миска густого греческого йогурта, мед, оливки, сыр и абрикосы. На отдельной тарелке лежали румяные треугольники тонкого теста с сыром и зеленью. А посередине стояла тарелка с крупно нарезанными помидорами.

Я посмотрела в открытое окно. За ним, во дворе, краснели те самые помидоры, которые бабушка выращивала каждый год. Чуть дальше, возле белой стены, росло небольшое лимонное дерево. Между густыми листьями висели желтые плоды, некоторые почти касались веток розмарина под ними.

- Мы кого-то ждем?

- Нет. Только тебя.

От этих слов внутри стало тепло. Наверное, потому что в последнее время меня часто ждали только там, где от меня что-нибудь было нужно. Ответить. Решить. Исправить. Успеть. А здесь меня просто ждали к завтраку.

Я села на свое старое место возле окна. Когда-то мне приходилось забираться на этот стул, придерживаясь за край стола, тогда ноги не доставали до пола. Потом я стала доставать. А стол остался тем же.

На светлой столешнице до сих пор была тонкая царапина возле края. Я провела по ней пальцем и неожиданно вспомнила, как сделала ее лет в десять, когда пыталась сама разрезать яблоко и испугалась, что бабушка будет сердиться.

Она не сердилась. Кажется, она вообще редко сердилась на меня по-настоящему.

Занавеска на окне время от времени поднималась от ветра, принося с улицы запах сухой земли, трав и нагретых солнцем листьев.

Бабушка поставила передо мной чашку кофе и села напротив.

- Как спала?

- Хорошо. Даже странно хорошо.

Она посмотрела на меня чуть дольше обычного.

- Ты очень устала, Дафна.

Это прозвучало не как вопрос.

Я опустила взгляд на чашку.

- Наверное.

На самом деле я знала, что она права. Только признать, насколько сильно я устала, было почему-то страшнее, чем продолжать говорить себе, что мне просто нужен отпуск. Бабушка не стала расспрашивать. И я была ей за это благодарна. Она всегда чувствовала, когда мне хотелось рассказать, а когда нужно было просто оставить для меня место рядом.

Я взяла один из треугольников теста. Тонкая корочка хрустнула, а внутри оказался мягкий солоноватый сыр с зеленью. От горячей начинки пахло мятой, укропом и оливковым маслом. На секунду закрыла глаза.

- Я скучала по твоей еде.

Бабушка улыбнулась.

- А я скучала готовить для тебя.

Я посмотрела на нее. Наверное, вчера я еще не до конца поняла, насколько сильно соскучилась сама. Не только по ней. По этой кухне. По старому столу. По чашкам, которые никогда не сочетались друг с другом. По открытому окну. По тому, как утром можно было сорвать помидор прямо во дворе и еще чувствовать на его кожице солнечное тепло. По ощущению, что здесь мне не нужно было ничего заслуживать.

Отломив кусочек хлеба, обмакнула его в оливковое масло с орегано. Масло было терпким, чуть горьковатым, а теплый хлеб впитал его почти мгновенно. Помидоры оказались сладкими и мясистыми. Бабушка крупно нарезала их, посыпала морской солью и сухим орегано. На дне тарелки смешались густой томатный сок и золотистое масло. Я положила в йогурт ложку меда. Первый же вкус заставил меня остановиться.

- Это от Спироса?

Бабушка кивнула.

- Он до сих пор привозит мне банку каждое лето.

Когда-то за медом всегда ходил дедушка. Он возвращался с двумя банками вместо одной и говорил, что Спирос опять «случайно отдал лишнюю», хотя мы прекрасно знали, что вторую он покупал специально.

- Дедушка любил его больше всех нас, - тихо сказала я.

Бабушка улыбнулась, но глаза у нее стали другими.

- Особенно на теплом хлебе.

- И обязательно побольше.

- Да.

Мы обе улыбнулись. На несколько секунд между нами стало тихо. Год назад я не приехала на Милос. Тогда мне казалось, что я просто не готова увидеть этот дом без дедушки. Не готова войти на кухню и заметить пустой стул. Не готова понять, что никто больше не пройдет по коридору знакомой тяжелой походкой. Теперь пустой стул все равно был здесь. Только рядом сидела бабушка. И мне вдруг подумалось, что, пока я избегала собственных воспоминаний, она оставалась с ними одна.

Я подняла глаза.

- Я правда очень по тебе скучала.

Бабушка протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей.

- Я знаю, моя девочка. Я тоже скучала.

Я сжала ее пальцы. Мне хотелось сказать больше. Что мне жаль, что я так долго не приезжала. Что иногда я собиралась позвонить ей вечером, но после работы не оставалось сил даже на разговор. Что мне стыдно за это. Но бабушка словно поняла и без слов. Она просто не убрала руку. И почему-то этого оказалось достаточно.После завтрака она достала тканевую сумку и небольшой листок.

- Если пойдешь гулять, зайди, пожалуйста, в лавку.

Я посмотрела список. Сыр, молоко и еще несколько мелочей для обеда. Помидоры и лимоны покупать не требовалось. И тех и других во дворе было столько, что бабушка уже начала складывать помидоры в небольшую корзину для соседей, а ветви лимонного дерева приходилось подвязывать.

- Конечно.

Бабушка посмотрела на меня.

- И не спеши обратно только потому, что привыкла везде спешить.

Я подняла глаза. Она аккуратно сложила полотенце возле раковины.

- Ты приехала сюда отдыхать, Дафна. Но мне кажется, тебе нужно не просто отдохнуть.

- А что тогда?

Бабушка немного подумала.

- Вспомнить, что твоя жизнь принадлежит не только работе и людям, которым постоянно что-нибудь от тебя нужно.

Я ничего не ответила. Она подошла и осторожно поправила выбившуюся из моей косы прядь. Совсем как в детстве.

- Две недели ничего не решат за тебя, - продолжила она. - Но за эти две недели ты хотя бы можешь снова услышать себя.

Я посмотрела на нее.

- А если мне не понравится то, что я услышу?

Бабушка улыбнулась. Не весело и не грустно. Просто тепло.

- Тогда у тебя наконец появится что-то настоящее, с чего можно начать.

Эти слова остались со мной. Я вышла из дома минут через двадцать и еще какое-то время думала о них.

На улице солнце уже стояло высоко. Я шла медленно, хотя первое время приходилось буквально заставлять себя не ускорять шаг. Милос возвращался ко мне не сразу. Сначала отдельными деталями. Белыми домами с яркими дверями и ставнями. Узкими улочками, по которым тянулись неровные полосы тени. Горшками с геранью и бугенвиллией возле входов - густые розовые и малиновые цветы свисали по белой штукатурке, словно кто-то случайно разлил по ней краску. Потом запахами. Солью. Нагретым камнем. Сухими травами. Кофе из маленьких кафе. Свежей выпечкой из открытой двери пекарни. Иногда ветер приносил резкий морской запах, и тогда я понимала, что вода совсем рядом, даже если ее еще не было видно. Над белыми домами поднимались церковные купола. За ними виднелись сухие августовские холмы - золотистые, местами почти белые от солнца. А дальше начиналась синева Эгейского моря. На некоторых стенах краска облупилась от солнца и соли. На веревках между домами сушилось белье. Возле двери одного дома пожилая женщина перебирала травы. На ступенях спал кот, совершенно не обращая внимания на проходивших мимо людей. Это был не тот идеальный остров, который печатают на открытках. Здесь жили. И именно поэтому он был красивым.

Я помнила Милос детским. Огромным. Бесконечным. Тогда каждая дорога куда-нибудь вела, за каждым поворотом можно было найти что-то новое, а две недели казались почти целой жизнью. Теперь остров стал меньше. Или просто я выросла.

Я купила все по бабушкиному списку и сложила покупки в тканевую сумку. Можно было возвращаться. Но я вспомнила ее слова. Снова услышать себя. Пока внутри было довольно тихо. Поэтому я свернула к морю. Дорога постепенно спустилась к небольшой пристани. Несколько рыбацких лодок покачивались у причала. Их борта были выкрашены в белый и синий, местами краска уже потрескалась. Веревки тихо поскрипывали, натягиваясь вслед за водой.

Дальше, за пристанью, море почти сливалось с небом. Я остановилась. Вот его я помнила правильно. Море не стало меньше. Солнце рассыпалось по поверхности тысячами бликов. Возле причала вода была настолько прозрачной, что можно было различить камни на дне, а дальше становилась густой, глубокой синевой. Красиво. И страшно.

Плавать я так и не научилась. В детстве дедушка несколько раз пытался меня учить. Я заходила в воду по пояс, намертво вцеплялась в его руку и обещала отпустить «через минуту». Эта минута так и не наступила. С возрастом стало проще говорить, что мне просто не нравится плавать.

Я остановилась в нескольких шагах от края. Так было спокойнее. У перевернутой лодки я заметила кошку. Маленькую, трехцветную, с белой грудкой и рыжим пятном над глазом. Один край уха был слегка надорван. Перед ней стояла пластиковая миска с водой, а рядом лежали остатки рыбы. Я невольно улыбнулась. Присела чуть ближе.

- Привет.

Кошка посмотрела на меня настороженно. Я протянула руку, но не стала приближать ее слишком сильно. Через несколько секунд она подошла сама. Сначала обнюхала пальцы. Потом потерлась щекой о ладонь. Я погладила ее между ушами. Она заурчала. Впервые с утра я вообще перестала думать. Ни о работе. Ни об Афинах. Ни о том, зачем приехала сюда. Просто сидела возле старой лодки и гладила кошку.

Мелькнула шальная мысль - будто остров специально расставил все именно так: свет из окна, бабушкины слова, дорога, которая сама привела ее к воде. Дафна усмехнулась своей же сентиментальности и тут же о ней забыла.

Яннис

Яннис проверил время в третий раз за последние десять минут.

До парома оставалось достаточно, но ему все равно хотелось уже подняться на борт, поставить сумку возле ног и наконец увидеть, как Милос начинает медленно отдаляться.

Не потому, что он ненавидел остров. Наверное, было бы гораздо проще, если бы ненавидел.

Сумка стояла рядом на скамье - темно-синяя, потертая на углах. В нее поместилось почти все, с чем он приехал сюда несколько недель назад: одежда, ноутбук, документы, зарядки и книга, которую он так ни разу и не открыл.

Остальное осталось в доме дедушки. Старые инструменты в сарае. Посуда. Выцветшие полотенца. Рыбацкая куртка на крючке возле двери. И лодка.

С лодкой оказалось сложнее всего. Дом можно было оценить в деньгах. Землю - тоже. Мебель можно было оставить новым хозяевам или раздать. Но лодка слишком сильно принадлежала деду. Яннис до сих пор помнил его руки на руле - большие, загорелые, с широкими пальцами и маленьким белым шрамом возле большого пальца. Помнил, как тот ворчал, если Яннис неправильно складывал веревку. Как учил смотреть не только на воду, но и на небо. Как говорил, что море предупреждает человека почти обо всем, просто люди редко умеют его слушать. В детстве Яннис верил каждому его слову. Потом вырос. А теперь почему-то снова вспоминал.

Утром он в последний раз прошел по дому. Закрыл ставни в спальне. Проверил кран на кухне. Отключил лишнее электричество. Постоял возле комнаты дедушки, но внутрь так и не зашел.Задержался у двери. На стене возле крыльца все еще висела старая керамическая табличка с номером дома. Голубая краска на ставнях выгорела почти до серой. Под окном разрослись любимые розы, дедушки, за которыми никто не ухаживал с весны. Запах цветов твердо укоренился в памяти, казалось, что эти розовые кусты и есть часть его души, которая продолжит здесь жить вечно…

Все выглядело почти так же. Только человека, который делал этот дом домом, больше не было.

Яннис закрыл дверь. Ключ повернулся неожиданно громко. Вот и все. По крайней мере, он пытался убедить себя, что все. Вернуться в Афины. Продолжить работать. Видеться с друзьями. Снова привыкнуть к шуму машин под окнами, кофе и людям, которые всегда куда-нибудь спешат. А домом займется агент. Через несколько месяцев, возможно, сюда приедет другая семья. Они перекрасят ставни. Переставят мебель. Выбросят старый стул дедушки.

Наверное, так и должно быть. Только Яннису почему-то не хотелось об этом думать.

Телефон завибрировал в руке.

Никос.

- Да?

- Ты еще на Милосе?

- Еще да. Скоро на посадку.

- Ясно.

Никос говорил слишком осторожно. Яннис сразу это услышал.

- Что случилось?

- Почему сразу что-то случилось?

- Потому что ты звонишь мне второй раз подряд и начинаешь с вопроса, где я нахожусь.

На том конце повисла пауза.

- Никос.

- Я попросил тебя не злиться заранее.

- Ты этого еще не просил.

- Тогда прошу сейчас.

Яннис невольно улыбнулся.

- Говори.

- Костас помнишь? Из мастерской возле Пирея. У него проблемы с сайтом. После каких-то изменений перестала нормально работать почта, и часть клиентов не может отправить заявку через форму.

Яннис нахмурился.

- И что?

Никос снова замолчал. Теперь уже все стало понятно.

- Ты сказал, что я помогу.

Это был не вопрос.

- Да.

Яннис провел ладонью по лицу. Ему хотелось разозлиться. По-настоящему. Сказать наконец: «Нет. Разбирайся сам». Но вместо этого он сразу представил Костаса. Небольшая мастерская. Клиенты, которые не могут отправить заявку. Человек, который наверняка нервничает и теперь ждет, потому что Никос уже пообещал ему помощь.

- Когда ты ему это сказал?

- Утром.

- И он сейчас ждет моего звонка?

- Я сказал, что ты свяжешься, когда сможешь.

- Ты понимаешь, что я сегодня вообще-то собирался просто вернуться домой?

- Понимаю.

- Я несколько недель разбирался с домом дедушки, Никос. Я сегодня впервые за это время закрыл дверь и решил, что больше ничего не буду решать хотя бы один день.

Ему самому стало неожиданно от того, что он сказал это вслух.

Никос тоже притих.

- Я не знал, что тебе так тяжело.

- Я и сам не очень хотел это знать.

Тишина. На этот раз нормальная. Без неловкости.

- Прости, - сказал Никос. - Правда. Я не должен был обещать за тебя.

Раздражение все еще было. Но злиться на Никоса долго он никогда не умел.

- Дело даже не в Костасе.

- Я понимаю.

- Нет, не совсем. Ты просто привык, что я скажу «да».

Никос ничего не ответил.

- И я тебя к этому приучил, - добавил Яннис уже тише. - Я почти всегда говорю «да». Даже когда не хочу.

- Тогда скажи сейчас «нет».

Вот так просто. Скажи нет. Почему это всегда звучало легче, когда предлагал кто-то другой?

- Костас уже ждет.

- Я сам ему позвоню и скажу, что поторопился.

Это было именно то, чего он хотел. Но внутри уже появилось знакомое неприятное чувство. Если он ничего не сделает, Костас потеряет еще несколько часов. Если проблема простая, он мог бы хотя бы посмотреть.

Яннис тихо выругался.

- Что?

- Пусть он пришлет мне доступы и описание проблемы.

- Яннис.

- Я только посмотрю.

- Ты только что сказал, что не хочешь этим заниматься.

- Не хочу.

- Тогда зачем?

- Потому что если у него действительно не работает форма заявок, он может терять клиентов. Я хотя бы пойму, серьезная проблема или нет.

Никос вздохнул.

- Вот поэтому люди и привыкли, что ты всегда поможешь.

- Иногда мне кажется, что я сам всем показываю, что со мной так можно, - сказал он.

- Тогда начни понемногу показывать по-другому.

Яннис усмехнулся.

- Ты сегодня неожиданно мудрый.

- Я иногда умею.

- Как ты вообще? - спросил Никос.

- Не знаю.

В этот раз он не сказал привычное «нормально».

- Странно уезжать?

- Странно понимать, что в следующий раз я могу приехать сюда, а дом уже будет чужим.

- Ты еще можешь передумать.

- Я знаю.

- Дом не обязательно продавать только потому, что ты сейчас не понимаешь, что с ним делать.

Слова попали слишком точно.

- Вечером увидимся? - спросил Никос.

- Не сегодня. Хочу просто домой.

- Хорошо.

И за это короткое «хорошо», без уговоров и вопросов, Яннис был ему благодарен.

- Напиши, когда сядешь на паром.

- Напишу.

Они попрощались. Яннис убрал телефон. Еще несколько секунд он смотрел на море.

Возможно, Никос был прав. Может быть, он слишком торопился избавиться не от дома. А от всего, что чувствовал, находясь в нем.

Посмотрел на часы. Еще успевал. Он уже собирался пройти к киоску за водой, когда заметил девушку. Она сидела на корточках возле старой лодки и гладила бездомную кошку. Яннис видел эту кошку раньше. Местные постоянно оставляли для нее воду и остатки рыбы.

Девушка что-то тихо сказала ей. Кошка потерлась о ее ладонь. Яннис задержал взгляд всего на пару секунд. Светлое платье. Темные волосы, собранные в косу. Несколько прядей ветер растрепал вокруг лица. В ней было что-то спокойное. По крайней мере, в тот момент.

Тут же из-за лодок выскочил Барбос. Огромный лохматый пес Ставроса. Яннис знал его достаточно хорошо. Барбос любил еду, людей и гонять кошек. Пес увидел ту самую кошку. Замер. Она тоже его заметила. Барбос, конечно, подумал. И сорвался с места.

Кошка метнулась вдоль причала.

- Барбос! - крикнул от лодки Манолис.

Пес не остановился. Девушка вскочила. Кошка проскочила почти возле ее ног. Следом несся Барбос. Со стороны Янниса было очевидно, что собака гонится за кошкой. Но девушка этого не замечала. Она резко отшатнулась. Яннис нахмурился. Что-то было не так. Барбос еще даже не приблизился вплотную, а лицо девушки уже изменилось. Она побледнела. Плечи поднялись. Одна рука застыла возле груди.

Собака залаяла. Девушка вздрогнула всем телом. Не просто от неожиданности. Она боялась. По-настоящему. Так, как боятся не собаку, а что-то, что вызывает удушающую панику.

Кошка резко изменила направление и метнулась за ее спину. Барбос повернул следом. Теперь со стороны девушки действительно должно было казаться, что огромный пес несется прямо на нее.

Она попятилась. Еще шаг. Яннис посмотрел ей за спину. Край причала. Слишком близко.

- Эй!

Она не услышала. Он быстро пошел к ней.

- Девушка!

Она смотрела только на собаку. Яннис перешел на бег.

- Стойте!

На этот раз она повернула голову. Их взгляды встретились. Всего на мгновение. Серые огромные от страха глаза.

- Не двигайтесь! Сзади-

Она сделала еще один шаг. Пятка ушла за край. На ее лице сначала появилось непонимание. Потом она начала терять равновесие, пытаясь ухватиться за воздух. И Яннис увидел недоумение и страх сильнее предыдущего. Она взмахнула руками и исчезла под водой с громким шлепком.

Яннис подбежал. Он все еще рассчитывал, что она сейчас вынырнет и ухватится за край. Но когда ее голова показалась над поверхностью, понял. Она совершенно не умеет плавать. Она не звала на помощь, она пыталась вдохнуть. Руки беспорядочно били по воде. Тело снова ушло вниз.

Яннис бросил телефон на скамью. Скинул обувь. И прыгнул.

Дафна

Я увидела собаку почти одновременно с тем, как она увидела кошку. Сначала я даже не поняла, что происходит. Еще секунду назад под моей ладонью была теплая кошачья шерсть. А потом раздался лай. Один короткий звук. Но внутри меня будто что-то оборвалось - так, как обрывается не от звука, а от чего-то, что стоит за ним, глубже, старше моего сознания.

Я замерла. Кошка напряглась. Еще один лай. Ближе. Я медленно повернула голову. Большая лохматая собака неслась в нашу сторону. Нет. Только не сюда. Пожалуйста. Кошка сорвалась с места первой. Проскочила мимо моих ног. Собака рванула следом. Но я этого уже почти не видела. Я видела только то, что она бежит ко мне.

В голове не стало пусто, нет. Казалось вся кровь в моих жилах в раз резко замерла, мне тяжело было вдохнуть, мое тело резко сжалось от страха и предчувствия скорой острой боли. Слишком громкий лай делал ситуацию еще хуже, он вызвал паническую реакцию - бесконтрольные движения вон от опасности. Я знала, что нельзя бежать. Знала, что нельзя кричать. Знала, что собака, возможно, вообще не смотрит на меня. Но между тем, что я знала, и моим телом больше не было никакой связи. Сердце ударило так сильно, что я почувствовала его в горле. Пальцы похолодели. Собака приближалась. Большая морда. Раскрытая пасть. Зубы. Я не видела виляющего хвоста. Не слышала людей. Не понимала, куда исчезла кошка. Я сделала шаг назад. Потом еще один.

- Пожалуйста…

Я сама не знала, кому это говорю. Воздуха стало мало. Я пыталась вдохнуть глубже, но грудь будто перетянули ремнем. Собака залаяла еще громче. Я вздрогнула всем телом. Перед глазами начало темнеть по краям. В ушах стоял гул. Я снова отступила. Кошка метнулась куда-то за меня. Собака резко побежала на меня.

- Не надо!

Я подняла руку перед собой. Бессмысленно. Просто закрылась ею, как будто человеческая ладонь могла остановить огромную собаку. Мне казалось, что сейчас она прыгнет. Лапы ударят в грудь. Я упаду. Увижу зубы совсем близко. Где-то кто-то кричал. Я не разбирала слов. Вокруг будто больше не существовало ничего. Только она.

Я пятилась. Еще. Еще. Мне снова было не двадцать шесть. Страх не знал, сколько мне лет. Не знал, что я взрослая. Не знал, что рядом люди. Он просто говорил одно: уходи. дальше. еще дальше.

- Стойте!

Мужской голос пробился сквозь гул. Я резко повернула голову. Увидела мужчину, бегущего ко мне. Он что-то сказал. Показал рукой. Я не поняла. Сделала еще один шаг. Под ногой не оказалось ничего. Пустота. Тело качнулось назад. Я успела почувствовать только свободное падение как во сне, в детстве, когда просыпаешься с громко стучащим сердцем.

Вода. В тот же момент я вспомнила, что не умею плавать. Море больно ударило в спину, выбив весь воздух из груди. Холод оказался таким резким, что я открыла рот. Вода тут же хлынула внутрь. Соленая. Горькая. Она обожгла нос и горло.

Я дернулась вверх. Или мне показалось, что вверх. Руки начали искать хоть что-нибудь. Край. Веревку. Камень. Чужую руку. Ничего. Ноги судорожно потянулись вниз. Я искала дно. Его не было. Еще ниже. Ничего.

И вот тогда страх собаки исчез. Потому что появился другой. Хуже. Я не могу встать. Я не умею плавать. Я начала хвататься за воду, за любую возможность выжить.. На секунду лицо оказалось над поверхностью. Воздух. Я судорожно вдохнула.

- Помо…

В рот снова попала вода. Я закашлялась. Голова ушла вниз. Нет. Нет. Нет. Я не то что не понимала, куда двигаться, вообще не могла думать. Платье противно облепило ноги. Волосы лезли в лицо, еще сильнее мешая мне выжить лишнюю секунду.

Легкие горели. Тело требовало вдохнуть.Я снова рванулась вверх, удалось только вытащить голову на половину. Увидела причал. Он был совсем рядом. И снова ушла вниз.

Паника стала мной. Болью в груди. Судорогой в ногах. Я сейчас утону. Мысль появилась неожиданно ясно. Не «могу». Не «если не выберусь». Я сейчас утону. На Милосе. На второй день отпуска. Бабушка будет ждать меня к обеду. Она будет ждать. Я обещала вернуться. У меня телефон остался на кровати. Я даже не сказала ей…

Я пошла вниз. Вода снова попала в рот, заставляя меня закашлять прямо под водой. Вдруг что-то коснулось моей руки. Я дернулась. Чужие пальцы сжали предплечье. Я попыталась вырваться. Не потому, что хотела, просто уже ничего не понимала. Потом увидела силуэт. Человек. Меня нашли.

Я вцепилась в него. В плечи. В руку. Куда получилось. Попыталась вытянуть себя из воды и едва не потянула его вниз вместе с собой.

Он развернул меня. Обхватил поперек груди. Меня вытолкнуло вверх как поплавок. Воздух ударил в лицо обжигая соленые щеки.

- Я держу тебя!

- Не… отпускайте…

- Не отпущу.

Я вцепилась в его предплечье обеими руками.

- Пожалуйста…

- Я здесь. Я держу тебя.

Он говорил медленно. Четко.

- Ты не утонешь.

Я зажмурилась. Ты не утону. Впервые слова пробились через страх. Я вдохнула, закашлялась и снова вдохнула.

- Просто держись. Больше ничего не делай.

Я послушалась, потому что больше не могла ничего. Когда под ногами вдруг появился камень, я не поверила. Опустила ступни сильнее. Твердое. Опора. У меня вырвался всхлип.

Меня вытащили на причал. Я упала на колени, камень ободрал кожу, но боли почти не было. Кашель согнул меня пополам. Хватала воздух слишком быстро и никак не могла им насытиться. Руки дрожали. Потом плечи. Потом, кажется, все тело. Перед глазами снова и снова повторялся один момент. Пустота. Холод. Вода над головой. Я сейчас утону.

- Посмотри на меня.

Я слышала голос. Но смотрела на море. Маленькие волны тихо ударялись о причал. Совершенно обычные. И от одного их звука меня снова затошнило от страха.

- Эй. Посмотри на меня.

Я подняла глаза. Передо мной сидел мужчина. Темные мокрые волосы упали на лоб. Футболка прилипла к плечам. С короткой бороды стекала вода. Он тоже тяжело дышал. Но говорил спокойно.

- Ты меня слышишь?

Я кивнула.

- Хорошо. Попробуй дышать медленнее.

- Не могу.

- Не глубже. Просто медленнее.

Я попыталась. Вдох. Выдох. Еще раз.

- Я думала…

Голос сорвался. Я замолчала. Я думала, что умру. Произнести это вслух оказалось невозможно. Он не говорил, что ничего страшного не произошло. Не просил успокоиться. Просто сидел рядом.

- Ты на берегу, - сказал он спустя несколько секунд. - Все закончилось.

Я кивнула. И почти поверила. Пока не увидела собаку. Она была уже на поводке, в нескольких метрах от нас. Тело отреагировало мгновенно. Я отшатнулась. Воздух снова застрял в груди. Мужчина проследил за моим взглядом. Он поднялся. Не сказал, что собака добрая. Не сказал, что я зря боюсь. Просто подошел к хозяину. Через несколько секунд ее увели. Мужчина вернулся, но остановился чуть дальше.

- Ее больше здесь нет.

- Спасибо.

Только теперь я посмотрела на себя. Мокрое платье прилипло к телу, к животу, к бедрам, к груди. Я машинально оттянула ткань.

Стыд пришел резко. Человек, которого я видела впервые, только что видел меня совершенно беспомощной. Как я захлебывалась. Как цеплялась за него. Как просила не отпускать. Как плакала. Я провела ладонью по лицу.

Мне хотелось домой.

Я попыталась подняться. Колени дрогнули. Мужчина протянул руку. Но не схватил меня. Просто оставил ладонь между нами. Я посмотрела на нее. И взялась.

- Спасибо.

Он помог мне встать.

- Не за что.

- Нет. Правда.

Я заставила себя посмотреть ему в глаза.

- Если бы вы не были здесь…

Горло снова сжалось. Я не договорила, а он все понял.

- Лучше сейчас об этом не думай.

Я кивнула.

На камнях лежала моя сумка. Кто-то успел отодвинуть ее подальше от края. Покупки, к счастью, не отправились в море вместе со мной. Я подняла ее. Хотела уйти. Но остановилась.

- Я даже не спросила, как вас зовут.

- Яннис.

Имя показалось знакомым. Не сам человек. Просто имя.

- Дафна.

- Очень приятно, Дафна.

Я посмотрела на него. Потом на мокрую одежду.

- Наверное, это не лучший момент для «очень приятно».

На его лице впервые появилась улыбка. Небольшая.

- Бывали знакомства и хуже.

Я тоже попыталась улыбнуться. Получилось плохо, но хотя бы получилось. Где-то со стороны большого причала раздался протяжный гудок. Яннис резко повернул голову. Я проследила за его взглядом. От берега отходил паром. Несколько секунд он молча смотрел на него. Потом выдохнул.

- Вы опоздали?

Яннис посмотрел на меня.

- Похоже на то.

Внутри все снова сжалось.

- Из-за меня.

- Из-за очень насыщенного утра.

- Но если бы я не упала…

- Это просто паром.

- Вы куда-то ехали.

- В Афины.

- И теперь…

- Теперь просто поеду позже.

Он говорил так, будто это действительно ничего не значило. Но мне от этого легче не стало.

- Простите.

- Не извиняйтесь за то, какое решение я принял сам.

Я замолчала. Эта фраза почему-то осталась со мной. Не «пришлось». Не «из-за вас». Я принял сам.

- Вам лучше домой, - сказал Яннис. - И желательно не одной.

- Я недалеко.

- Все равно.

Он посмотрел на мои все еще дрожащие руки.

- Хотя бы посидите еще немного, прежде чем идти.

Я хотела возразить. Но сил не было. Поэтому снова села. Яннис остался рядом. Не слишком близко, не пытался разговаривать, просто сидел. А я смотрела куда угодно, только не на море. Через несколько минут дрожь стала слабее. Я поднялась. На этот раз сама.

- Спасибо, Яннис.

Он кивнул.

- Берегите себя, Дафна.

Я пошла прочь, мокрая. С соленой водой в обуви. С красными от слез и соли глазами. И с очень сильным желанием никогда больше не встретить человека, который видел меня в таком состоянии.

Я еще не знала, насколько плохо Милос умеет исполнять такие желания.

5 Августа

Пятое августа всегда было дедушкиным днем. Раньше эта дата начиналась шумно. Он просыпался раньше всех, хотя каждый год делал вид, будто совершенно забыл о собственном дне рождения. Бабушка сердито прогоняла его с кухни, потому что он обязательно пытался заглянуть под полотенце, узнать, что она готовит, и тайно сцапать первый кусочек еще до того, как все появится на столе.

К обеду приходили родные и близкие друзья. Кто-то приносил вино, кто-то - сладости, хотя бабушка каждый раз повторяла, что еды и так хватит на половину острова. Дедушка сидел во главе стола, смеялся громче остальных и всякий раз заявлял, что никаких подарков ему не нужно. А потом с детским восторгом в глазах разворачивал каждый сверток.

К своему стыду, я вспоминаю о дате не сразу. Только спустившись вниз и увидев на кухонном столе фотографию дедушки. Обычно она стоит в гостиной на маленькой полке у окна. Сегодня бабушка перенесла ее сюда. Рядом поставила его чашку. Ту самую, темно-синюю, с маленьким сколом на ручке.

Я останавливаюсь в дверях.

На фотографии дедушка еще молодой и здоровый - по крайней мере, таким он кажется мне сейчас. Загорелый, прищуренный от солнца, с той широкой улыбкой, которая всегда рождалась раньше, чем он успевал рассмеяться.

Бабушка замечает, что я смотрю на портрет, но ничего не говорит. Тихо продолжает что-то раскладывать, хотя по тому, как медленно двигаются ее руки, я понимаю: она думает совсем не об этом. Я подхожу ближе и осторожно кладу руку ей на плечо - словно она сейчас хрупкая, как тонкое стекло.

- Ты достала его любимую чашку.

Голос выходит тише, чем я рассчитывала. Бабушка не оборачивается сразу. Несколько секунд просто стоит, будто мои слова застали ее где-то далеко отсюда, а потом проводит пальцем по маленькому сколу на ручке.

Я знаю этот скол. Он появился из-за меня. Мне тогда было лет восемь, и я вдруг решила, что достаточно взрослая, чтобы помогать бабушке мыть посуду. Эта чашка казалась мне огромной и тяжелой. Я держала ее обеими руками, старательно водила губкой по темно-синим бокам и страшно гордилась собой - ровно до того момента, пока она не выскользнула из моих скользких мыльных пальцев.

Резкий удар о дно раковины. Куча брызг, короткий звон и маленький синий осколок рядом со сливом. Помню, как замерла, глядя на него, и тут же разревелась так, словно разбила не чашку, а что-то живое. Я ведь знала, как дедушка ею дорожил.

В тот вечер меня долго не могли успокоить. Я все повторяла, что испортила мамин подарок и дедушка теперь никогда меня не простит. Мама подарила ее на день рождения, когда сама была еще ребенком - несколько месяцев откладывала карманные деньги. После маминой смерти чашка стала для дедушки чем-то большим, чем просто старой вещью. Он пил из нее кофе каждое утро. Бабушка не раз предлагала купить новую - целую, без скола, - но он только отмахивался. Говорил, что из другой кофе уже не тот. Тогда я думала, что он шутит. Теперь понимаю: дело никогда не было в кофе. Ему просто было важно каждое утро брать в руки вещь, которую когда-то выбрала для него его маленькая дочь. То, к чему она прикасалась. То, что осталось прежним, когда ее самой уже не стало.

А за последний год чашка словно вобрала в себя еще одну дорогую для нас жизнь. Теперь, глядя на нее, я думала не только о маме: я видела дедушкины руки, обхватившие ее за столом. Вспоминала, как он пил кофе маленькими глотками, как оставлял ее возле тарелки, как машинально проводил большим пальцем по тому самому сколу, из-за которого я когда-то проплакала весь вечер.

Мама подарила ее дедушке, а я оставила на ней след своего детства. А теперь их обоих нет. Осталась только чашка. Обычная темно-синяя со сколом на ручке, которую никто из нас уже никогда не назовет просто посудой. Со временем она собрала в себе понемногу от каждого из нас: мамино детство, дедушкины привычки, мою детскую вину, бабушкину заботу. Я понимаю, почему она стоит сегодня рядом с его фотографией. Это одна из тех вещей, которые в нашей семье больше никто не решится разбить.

- Достала, - тихо произносит бабушка после затянувшегося молчания. - Не смогла сегодня оставить ее в шкафу. Открыла дверцу - а рука сама потянулась.

Я накрываю ее ладонь своей и сажусь рядом. Несколько секунд мы просто смотрим на фотографию. Наше молчание не тяжелое - оно нужное, исцеляющее.

- Мы не будем грустить в этот день, - мягко говорю я. - Он всегда был веселым и хотел бы, чтобы мы вспоминали о нем с улыбкой.

Одинокая слеза скатывается по ее щеке и падает на тыльную сторону ладони. Бабушка опускает взгляд на свои руки, будто впервые их замечает. На секунду ее лицо меняется - словно с него снимают маску, которую она носила все эти месяцы, - и я вижу, какая она на самом деле уставшая. Потом она медленно кивает, хоть в глазах все еще блестят слезы:

- Хорошо. Ты права. Нам стоит вспомнить что-то хорошее.

Я придвигаю стул ближе и обнимаю ее за плечи, улыбаясь сквозь подступающие слезы. Она улыбается в ответ - по-настоящему, тепло, и на миг кажется, что дышать становится легче нам обеим.

- Сколько бы ему сегодня исполнилось, ба?

- Шестьдесят пять, - отвечает она сразу, без малейшей заминки. Цифра вписана в нее где-то рядом с сердцем. - И он все равно всем говорил бы, что ему пятьдесят девять. Ни годом больше, так и знай!

Я смеюсь - впервые за все утро по-настоящему, от души.

- Такой уж он был.

Она смеется вместе со мной, и от ее смеха у меня внутри становится физически легче, словно что-то долго сжатое наконец отпускает.

- Я так рада, что приехала именно сейчас, - шепчу я. - Что мы вот так сидим. И вспоминаем его вместе, а не порознь.

Бабушка кивает и встает, вытирая глаза краешком передника - привычным, отработанным движением.

Я уже собираюсь налить кофе, когда с улицы доносится мужской голос:

- Калимера!

Бабушка оборачивается к окну:

- Кто это еще с утра пораньше?

Она идет во двор, на ходу поправляя передник. Я беру фотографию дедушки и еще раз всматриваюсь в его лицо - в этот прищур, в улыбку, которая вот-вот расплывется шире. Почти улыбаюсь ему в ответ.

Из двора снова доносится голос. Сначала я не прислушиваюсь: на Милосе к бабушке постоянно кто-нибудь заходит - вернуть банку, попросить соленой рыбы, передать новость, которая через полчаса и так станет известна всей улице.

Я продолжаю расставлять сладости на столе, когда вдруг четко слышу свое имя:

-…Дафна… мне жаль…

Я замираю, вся напрягшись. Мужчина говорит быстро, через окно не все удается разобрать. А потом отчетливо, громче:

-…вчера…

И еще через секунду:

-…собака…

Живот неприятно сжимается, будто внутри все ухает вниз. Нет. Только не это. Я медленно ставлю тарелку, стараясь, чтобы она не звякнула. Через минуту калитка хлопает. Шаги бабушки приближаются к дому - не такие, как обычно, чуть быстрее и тяжелее. По тому, как она переступает порог кухни, я сразу понимаю: случилось то, чего я боялась.

- Дафна.

Всего одно слово. Но сказано так, что расшифровывать не нужно.

- Что? - спрашиваю я, хотя прекрасно все понимаю. Просто тяну время.

Бабушка смотрит на меня - долго, изучающе.

- Это был Манолис.

Я не сразу делаю вид, что вспомнила имя.

- Рыбак, - добавляет она, не сводя с меня глаз. - Тот, у которого большая светлая собака.

Внутри все сжимается еще сильнее. Я отвожу взгляд, будто на столе обнаружилось что-то невероятно интересное.

- А-а - Очень убедительно, Дафна. Просто блестяще.

- Он пришел извиниться, - говорит бабушка, все так же не отводя взгляда.

Я медленно перевожу на нее взгляд.

- За что?

Бабушка прищуривается - этот прищур я знаю с детства, он никогда не предвещает ничего хорошего.

- Ты правда хочешь, чтобы я пересказала то, что ты и сама прекрасно знаешь?

Я молчу. Ответить нечего.

- Он сказал, что вчера собака сорвалась с поводка - после того, как просигналила машина. Побежала прямо к тебе. Ты испугалась, отступила и упала с причала.

Каждое слово возвращает вчерашний день по частям - по кускам, которые я так старательно прятала в дальний ящик.

Я смотрю на свои руки. Перед глазами вспыхивает уходящий свет и оглушающая толща воды. Вчерашняя дорога домой занимает в памяти всего несколько секунд, хотя тогда казалось, что я шла целую вечность. Мокрое платье липло к ногам. С волос капало на плечи. Сандалии хлюпали при каждом шаге. Люди оборачивались - не все, но достаточно, чтобы мне хотелось провалиться сквозь землю. Я смотрела в пыль и шла быстрее, мечтая только об одном - добраться до дома раньше, чем кто-нибудь успеет спросить. Мечтала не встретить бабушку. Мне повезло: она была в саду, и я проскользнула наверх незамеченной.

Сняла тяжелое платье, упавшее комком на пол в ванной. Вытерла волосы. Несколько минут просто сидела на краю кровати и смотрела в точку на стене. И все равно видела Янниса. Его руку.

То, как он говорил - коротко, уверенно: «Посмотри на меня». То, как я держалась за него, пока ноги снова не обрели опору. А потом - совершенно нелепое воспоминание, застрявшее в памяти прочнее остальных: прилипшая к животу ткань. Я пытаюсь оттянуть ее дрожащими пальцами, а Яннис, заметив это, демонстративно отворачивается - слишком быстро, чтобы это было случайностью.

Вот почему вчера, когда я наконец спустилась вниз, бабушке досталась лишь одна короткая фраза, произнесенная максимально будничным тоном: «Душ принимала».

- Почему ты мне ничего не сказала? - спрашивает бабушка. Голос у нее слишком ровный. В нем нет злости, и от этого только хуже. Если бы она кричала, было бы легче.

- Не хотела тебя пугать, - говорю я и сразу слышу, как глупо это звучит.

- Не хотела меня… - Бабушка не договаривает, отворачивается к окну, будто там есть что-то важное. Потом снова переводит взгляд на меня. - А сейчас, по-твоему, я не напугана? Дафна, у меня руки трясутся!

Я смотрю - и правда трясутся.

- Сейчас ты хотя бы видишь, что я жива.

Бабушка резко выдыхает - почти со звонким всхлипом:

- Дафна! Не говори со мной так, будто это мелочь. Не смей.

- Я не говорю, что это мелочь.

- Ты именно так и говоришь! Всем своим видом!

- Потому что все уже закончилось, ба! Я здесь, я цела…

Я замолкаю. Бабушка только что услышала это впервые. Она проживает то, что я пережила вчера - но без форы, без времени привыкнуть. Она подходит ближе и садится на соседний стул, будто ноги перестали держать.

- Он сказал, что Яннис прыгнул за тобой. Вытащил тебя.

Вот оно. Его имя - в который раз я его прокручиваю в своей голове. Снова.

Я киваю, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжелый ком.

- Да. Вытащил.

Бабушка придвигается ближе. Не напротив - без допроса. Просто плечом к плечу. По моей щеке скатывается слеза. Бабушка смотрит на меня долгим взглядом, в котором злость растворилась, уступив место усталости и нежности.

- Вся в своего деда. Вот кто никогда ни в чем не признавался, пока его не прижмешь фактами к стенке.

От упоминания дедушки атмосфера становится мягче - будто он сам сидит рядом и качает головой на нас обеих, но только на секунду.

- Ты сильно испугалась? - серьезно спрашивает она.

Первое желание - соврать. На автомате сказать: «Нет, нормально все». Но мы слишком много говорили о том, что не все должно быть «нормально».

- Да, - говорю я тихо. - Очень испугалась, ба.

Ее ладонь ложится мне на спину - теплая, тяжелая, надежная.

- Я думала, что не выберусь, - шепчу я, и слова звучат совсем не так аккуратно, как я репетировала ночью. А ровно так, как ощущалось там, в воде, когда легкие горели, а берег казался бесконечно далеким. - На несколько секунд я подумала, что это все. Конец.

Голос обрывается. Бабушка резко втягивает воздух, будто от удара.

- Ба…

- Я ничего… ничего, - она поворачивается ко мне всем телом. - Мне только что рассказали, что моя девочка вчера могла…

Она не договаривает, и от этой паузы становится совсем невыносимо. Я прижимаюсь к ней, кладу голову ей на плечо, подсознательно ища защиты. Она обнимает меня крепче. Несколько секунд мы сидим молча, слушая дыхание друг друга.

- Только больше так со мной не делай, слышишь? - тихо, но твердо говорит она.

- Не падать в море?

- Не скрывай от меня. Я серьезно, Дафна.

- Хорошо, ба.

Она отстраняется, всматриваясь в мои глаза:

- Тебе двадцать шесть лет. Я понимаю, что ты не обязана отчитываться за каждый шаг. Но если тебе плохо или страшно… Не решай за меня, что мне лучше не знать. Договорились?

- Договорились.

- Даже если тебе будет сорок шесть.

- А если шестьдесят шесть?

- Тогда у нас с тобой, дорогая моя, будут уже совсем другие проблемы, поверь мне.

Я смеюсь - уже легче, свободнее. Она тоже. Бабушка проводит ладонью по моим волосам.

- Знаешь, - говорит она, - сегодня я не хочу, чтобы мы весь день грустили. Хватит с нас на сегодня.

- Я тоже не хочу, это кажется неправильным.

- Тогда сделаем нормальный обед. Настоящий. Позовем Янниса.

Я медленно поворачиваю голову, не веря ушам:

- Что?

- Что слышала.

- Нет, ба.

- Почему нет? Он вчера спас мою внучку. Вот почему.

- Я уже поблагодарила его вчера. Лично.

- А я - еще нет. Это важно для меня.

Я прикрываю глаза:

- Пожалуйста, только не сегодня.

- И потом, - она кивает на фотографию, - сегодня же день рождения дедушки. Нужно всегда отвечать добром на добро. Молодой человек спас тебя, я ночью сомкнуть глаз не смогу, если не отблагодарю его. Ты же помнишь, как дедушка любил, когда за столом собирались люди?

Я смотрю на портрет. На его довольное, лукавое лицо. Спорить дальше бессмысленно.

- Думаешь, он бы тебя поддержал?

- Еще как! Аплодировал бы стоя.

Дедушка действительно любил гостей больше всего на свете. Человека, который вытащил меня из моря, он притащил бы домой сам и обиделся бы, если бы тот отказался.

- Хорошо. Один обед.

Бабушка мгновенно оживляется. Дедушка и правда хотел бы, чтобы за столом шумели, спорили о ерунде и смеялись громко, как он сам. Чтобы еда заканчивалась быстрее, чем рассчитывали. И чтобы новый человек получил тарелку - пусть даже этот человек Яннис.

Тот самый Яннис, которого еще позавчера я толком не знала. Который теперь знает, как звучит мой крик, когда мне по-настоящему страшно. Который видел меня плачущей, дрожащей и насквозь мокрой. И который оказался достаточно тактичным, чтобы отвернуться, когда я пыталась отлепить мокрое платье от тела. Я закрываю глаза. Прекрасно. Дедушкин день рождения, семейный обед - и Яннис напротив меня за одним столом.

Похоже, сегодня мне понадобится гораздо больше самообладания, чем я рассчитывала с утра.

5 Августа. Ужин

Дафна

После нашего разговора утро плавно перетекло в кухонные хлопоты.

На кухне воцарился тот особый, суматошный порядок, который всегда сопровождал семейные праздники. Готовили молча, но это молчание больше не давило. Бабушка заправляла свежую рыбу лимонным соком и крупной морской солью, ее пальцы действовали ловко, привычно. На мою долю досталась чистка молодого картофеля под звуки постепенно разгорающегося за окном знойного греческого дня.

В какой-то момент пришла мысль, что этот день ощущается совсем иначе, чем ждала. Год назад, когда дедушки не стало, казалось, что пятого августа время на этом острове навсегда остановится. Но сейчас, глядя на темнеющие за окном оливковые деревья и на то, как бабушка с любовью достает из шкафа лучшую салатницу, пришло понимание: жизнь не остановилась. Дедушки не было рядом физически, но он присутствовал в каждом уголке этой кухни - в запахе запеченной рыбы, в старой фотографии и в синей чашке со сколом.

Около шести вечера бабушка высунулась за калитку, увидела соседского мальчишку на велосипеде и попросила его сбегать к дому Янниса. Минут через десять мальчишка примчался обратно и крикнул, что передал приглашение и Яннис с радостью согласился прийти.

В семь вечера у калитки раздался тихий, вежливый стук.

Руки с салатницей на мгновение замерли. Бабушка вылетела во двор встречать гостя, оставшаяся часть вечера обещала быть непростой. Яннис вошел во двор - в простой светлой рубашке с засученными рукавами, открытый, с мягкой улыбкой.

До вчерашнего дня видеть его приходилось лишь мельком, издали. Никаких разговоров, даже банальных приветствий раньше не было. И от этого его присутствие здесь, в нашем доме, казалось еще более непривычным.

- Калиспера, - произнес он, передавая бабушке небольшой сверток со свежими сладостями. - Спасибо за приглашение. Это честь для меня.

- Ох, Яннис, ну зачем же ты потратился! - всплеснула руками бабушка, но приняла подарок с радостью. - Заходи скорей, все уже на столе.

Яннис чуть повернул голову и на секунду встретился со мной взглядом через открытое окно. В его глазах промелькнуло понимание - он поздоровался легким, почти незаметным кивком, будто давая понять, что не собирается заставлять меня чувствовать себя неловко.

За столом гость вел себя невероятно учтиво и чутко. Он внимательно слушал бабушкины воспоминания о дедушке, задавал точные вопросы и сам делился тем, что помнил. Слушая их, с удивлением удалось узнать, что Яннис тоже помнил дедушку Манолиса - еще тем, прошлым, статным мужчиной, который всегда с улыбкой делился уловом с деревенскими мальчишками.

Когда с основным блюдом было кончено, а бабушка отлучилась в дом за десертом, над столом повисла тишина. Посуда чуть позвякивала от вечернего морского бриза.

- Как твоя нога, Дафна? - тихо и очень бережно спросил Яннис, нарушая молчание.

- В порядке, - пальцы в сандалиях непроизвольно поджались. - Почти не болит. Спасибо.

Он чуть наклонил голову, смотря с искренней теплотой.

- Ты знаешь... не хочу лезть не в свое дело, но вчера, когда все произошло... сложно было не заметить, с какой паникой ты погружалась в воду. Это ведь был не просто испуг от собаки, верно? Ты не умеешь плавать?

В его голосе не звучало ни капли превосходства - только чистое сочувствие. Но стыд все равно обожег щеки. Взгляд пришлось увести на темно-синюю дедушкину чашку, все еще стоявшую на краю стола.

- Не умею - тихий ответ дался с трудом.

Яннис слегка придвинулся ближе, его голос звучал мягко:

- В этом нет ничего такого, правда. Но если захочешь, я могу помочь. Мы могли бы попробовать в тихой, мелководной бухте - там песок, воды едва по колено, и абсолютно нет волн. Потихоньку, без любой спешки. Просто чтобы ты почувствовала, что вода может быть безопасной.

Предложение было сделано с такой добротой, что на мгновение возникло искушение согласиться, но память об оглушающей толще воды над головой вспыхнула слишком ярко. Паника все еще жила где-то под ребрами. И была другая причина - ведь мы оставались чужими людьми, а отъезд запланирован через две недели. Впускать его глубже, позволять учить, видеть чужой страх - значило пускать корни там, где суждено задержаться лишь ненадолго.

- Нет, Яннис. Не нужно, - ответ прозвучал максимально мягко, но твердо. - Правда, спасибо огромное за заботу, но не стоит.

Яннис всматривался в мое лицо еще пару секунд, а потом понимающе кивнул, не став давить.

- Хорошо. Если вдруг передумаешь - только скажи, - тепло улыбнулся он. - Главное, чтобы ты чувствовала себя в безопасности.

В этот момент из дома вернулась бабушка с подносом.

Позже, когда гость попрощался и ушел, а посуда была вымыта, удалось уйти на веранду с книгой.

Уже окончательно стемнело. Греческая ночь накрыла остров плотным бархатом, высыпав над морем миллиарды мелких ярких звезд. Удалось удобнее устроиться в кресле, поджав ноги и укрывшись легким пледом. Книга оказалась неожиданно эмоциональной, и в какой-то момент строки расплылись от слез. Смахнув их, пришлось поднять глаза от страницы.

В темноте ночного моря внимание привлекло кое-что необычное. Далеко от берега медленно двигался одинокий огонек. Небольшая лодка уверенно пересекала лунную дорожку, а у мотора угадывался знакомый силуэт. Широкие плечи, уверенные движения.

Яннис. Лодка уходила в море в полной темноте. Куда это он в такой час? Зачем? На мгновение внутри вспыхнуло жгучее любопытство. Но пришлось заставить себя вернуться к чтению.

Это не твое дело, Дафна, - напомнил внутренний голос. - Вы почти не знакомы.

Яннис

Когда соседский мальчишка прибежал к дому дедушки и передал, что бабушка Калимера зовет на ужин в честь дня памяти Манолиса, возникла пауза. До вчерашнего дня знакомства с ее внучкой не было вовсе. Приезжая на Милос лишь время от времени к деду, пару раз удавалось заметить в деревне новое лицо, но даже до обычного «здравствуйте» дело не доходило. Согласиться на приглашение - означало проявить уважение к старой Калимере и памяти ее мужа, но легко было представить, как неловко перед абсолютно чужим человеком чувствует себя Дафна. Вчерашний день обнажил ее слишком сильно.

И все же отказаться было бы очень грубо.

Вчера, во время броска в воду за тонущей девушкой, поразила не столько сама случайность - собака, обрыв, падение. В память въелись ее глаза в ту первую секунду погружения. Это была не просто растерянность человека, потерявшего равновесие. Это был первобытный, сковывающий ужас. Ужас дикой птицы, оказавшейся в глухом мешке.

Несмотря на то, что жить на Милосе постоянно не приходилось, море всегда оставалось родной стихией - дед учил чувствовать воду с самого детства. Море казалось живым организмом, дыханием, с которым всегда можно договориться. Но когда незнакомая девушка цеплялась за мокрую рубашку на причале, стало отчетливо видно: море для нее враждебно.

За столом я старался быть максимально деликатным, давая ей время привыкнуть к чужому присутствию. Было видно, как она прячет руки, как вспыхивают щеки при любом воспоминании о вчерашнем. Обоим сидеть за одним столом казалось непривычным - еще позавчера они с Дафной были друг другу никем. Но больше всего зацепил взгляд, которым она смотрела на темно-синюю чашку со сколом. В нем читалась та же скрытая боль, что и во взгляде когда я вытащил ее из моря.

Пока бабушка Калимера отлучилась, представился случай спросить. Не из любопытства. Просто этот страх в ее глазах не давал покоя. Хотелось предложить не банальные «уроки плавания». Хотелось показать этой девчонке, что вода - не враг, что она способна держать, если ей довериться. В тихой бухте, где глубоко только по колено, без шума и волн, можно было бы сделать первый шаг. Научить не бояться.

Ее «нет» прозвучало резко, защитно, с едва заметной дрожью. Между двумя практически незнакомыми людьми снова выросла невидимая стена. За этим отказом стоял не только страх перед глубиной - там угадывалось явное желание закрыться, уберечь себя, не впускать чужака в свой мир. Настаивать было нельзя. Давить на человека, едва пришедшего в себя от пережитого ужаса - последнее дело.

Простившись и еще раз поблагодарив хозяйку дома за ужин, ноги сами повели меня вниз, к пристани.

Островными вечерами, когда деревенский шум утихает, требуется место, где можно сбросить с себя чужие разговоры, тяжесть дня и мысли, застревающие в голове. Для этой цели всегда подходила дедушкина лодка.

Руки привычно отвязали канат, завели небольшой мотор, который тихо и ровно заурчал в ночной тишине, направляя лодку прочь от пристани. Мотор слегка вибрировал в ладони, а прохладные брызги воды на лице действовали трезвяще. На малом ходу лодка выходила за пределы освещенной гавани, туда, где черная гладь сливается со звездным небом.

Там, в километре от берега, море становится совсем другим. Оно перестает быть курортным пейзажем для туристов и превращается в бездну, где остается только мотор и холодный ночной ветер. Здесь не нужно притворяться и отвечать на вежливые вопросы.

Мотор заглох. Лодка качнулась на мягкой волне и замерла. Вокруг воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь тихим всплеском воды о борт.

Взгляд обратился к берегу. Вдали, на холме, белел дом Манолиса и бабушки Калимеры. На веранде горел маленький одинокий огонек. Дафна наверняка все еще там. Смотрит ли сейчас в темноту? Заметила ли огонек моей лодки?

Пальцы достали из кармана сигарету, щелкнула зажигалка. Глубокая затяжка подарила минуту покоя под светом далекого окна. У нее свои штормы внутри, у меня - свои. Но здесь, посреди ночной тишины, почему-то очень хотелось, чтобы однажды эта незнакомая девушка с грустными глазами перестала бояться воды.

6 Августа

Утреннее солнце еще только цеплялось за верхушки оливковых деревьев, а на кухне уже пахло свежей выпечкой и крепким греческим кофе. Утро началось с привычных, успокаивающих хлопот: мы с бабушкой перебирали сушеную мяту, аккуратно складывая душистые стебли в стеклянные банки, и протирали пыль на старых резных полках в гостиной. Простые движения на время заглушали тревоги, отвлекая от мыслей о вчерашнем вечере, Яннисе и его лодке, уходившей в темноту.

Около одиннадцати, когда бабушка ушла в сад полить помидоры, телефон на столе коротко и требовательно завибрировал. Экран подсветил сразу несколько уведомлений из рабочего чата. Внутри все моментально сжалось. В приложении ждало полотно ядовитого текста от ключевой клиентки. Она не стала обращаться к коллегам, подменявшим меня на время отпуска, а решила вылить накопившуюся желчь напрямую.

Каждая строчка буквально брызгала хамством и нескрываемым презрением: «Вы вообще головой думаете, когда сдаете такие материалы?! Это не просто непрофессионализм, это абсолютная профнепригодность! Вы сорвали нам все сроки по проекту! Я не намерена платить за этот бред и вашу халатность. Если через час не будет правок, мы разрываем контракт с отзывами, а лично на вас я составлю жалобу руководству с требованием возместить наши убытки из вашей зарплаты!»

В груди встал привычный тяжелый ком. Дыхание перехватило, к горлу подступила тошнота. Пальцы задрожали, судорожно листая переписку вверх в поисках ошибки. Перечитывая эти строки снова и снова, мои мысли привычно побежали по заученному, мучительному кругу: «Где я недосмотрела? Почему не предусмотрела все заранее? Наверное, правду пишут - я просто не справляюсь».

Официальный отпуск начался пару дней назад, но работа так и не выпустила меня из своих тисков. Выгорание подбиралось последние полтора года, медленно выпивая силы, пока не превратилось в постоянный фоновый шум. В последние месяцы оно проявилось и в теле: бессонница, дергающийся глаз, литры кофе по утрам и полная апатия. Коллеги по отделу давно научились защищаться - они сухо закрывали тикеты, отправляли клиентам формальные отписки и со спокойной душой уходили на обед, забывая о чужом негативе через пять минут.

Я так и не научилась этому. Каждое резкое слово, каждый упрек или хамский комментарий проникал глубоко под кожу, прогоняя сон и заставляя ночами перебирать варианты «идеальных ответов». Любая чужая агрессия воспринималась мной как личный провал.

При этом просто написать заявление и уйти в никуда казалось опасной роскошью. Опоры за спиной не было. Родители ушли слишком рано, не успев оставить ни подушки безопасности, ни чувства, что есть дом, куда можно вернуться в беде. Всю взрослую жизнь мне приходилось рассчитывать только на себя. Никто не прикроет, никто не оплатит съемную квартиру и не пришлет денег на жизнь. Стабильная работа давала главное - иллюзию безопасности. А безопасность была дороже ментального здоровья.

Пальцы уже на автомате начали печатать длинный оправдательный ответ, когда из коридора раздался голос бабушки:

- Дафна? Что-то случилось?

Она вошла в дом с пучком свежего базилика и замерла, глядя на то, как я сжалась над телефоном. Я быстро заблокировала экран, перевернула его дисплеем вниз и постаралась смахнуть с лица оцепенение.

- Нет-нет, все хорошо. Просто... немного устала, да и жарко очень.

Бабушка внимательно всматривалась в мое бледное лицо, но расспрашивать не стала - лишь сочувственно погладила по плечу сухой, теплой ладонью. Чтобы не заставлять ее волноваться, во мне вспыхнуло резкое желание сбежать.

- Я съезжу покататься на велосипеде, ладно? Хочу немного проветриться.

Старенький дедушкин велосипед ждал в сарае. Выведя его на пыльную дорогу, я нажала на педали, уезжая прочь от дома, от деревни и от телефона, ловящего сеть в кармане.

Ветер с моря мягко обдувал горящие щеки, смешивая запах сухой травы, нагретой земли и соленой воды. Велосипед катил по извилистой грунтовке вдоль холмов, за которыми открывалась бескрайняя синева Эгейского моря. С каждым поворотом городские проблемы, токсичные чаты и ядовитые сообщения из другой жизни казались все более нелепыми и чужими.

Дорога плавно сбегала вниз и вывела меня к той самой полупустой пристани. Совсем рядом располагался тихий парк - пару старых сосен, раскидистые олеандры и несколько деревянных скамеек у воды. Оставив велосипед у ствола дерева, я присела на скамейку, чтобы просто посмотреть на заходящее солнце, медленно тонувшее в море.

Спустя пару минут из-за кустов тихо выскользнула трехцветная кошка. Она на мгновение замерла, поводя ушами, а затем без тени страха подошла ближе и мягко потерлась о мою сандалию.

Присмотревшись, я почувствовала, как сердце едва заметно сжалось. Это была та самая кошка. Та, которую я гладила здесь, у пристани, за пару минут до того, как лохматая собака заставила меня потерять равновесие и рухнуть в воду. Моя рука сама потянулась к мягкой шерсти. Кошка сразу замурчала, отдаваясь ласке с какой-то доверчивой нежностью - словно действительно узнала меня.

- Ну привет, - тихо прошептала я, слегка почесывая ее за ухом. - Нашлась...

Кошка подставила под пальцы подбородок, глядя на меня умными желтыми глазами. Глядя на эту одинокую мурлыку, которая была последним спокойным воспоминанием перед пережитым ужасом, я почувствовала неожиданное тепло. Захотелось обнять ее, укрыть, забрать с собой в дом - сделать так, чтобы у этого маленького создания появился свой угол. В голове мельком пронеслась мысль: а что, если забрать ее с собой?

Пока мои пальцы гладили шерсть, взгляд случайно соскользнул в сторону причала.

Там, у деревянных подмостков, стоял Яннис. Он проверял снаряжение, укладывал какие-то вещи и молча готовил свою лодку к выходу в море. В груди снова вспыхнуло любопытство: куда он направляется в такой час? Вчера поздно вечером с веранды я уже видела, как его лодка уходила в темноту. Что он ищет там, в ночном море? Подойти и спросить прямо казалось неловким.

Но Яннис, подняв голову, сам заметил меня. Встретившись со мной взглядом, он тепло улыбнулся, приветливо махнул рукой и, отложив канат, направился к парку.

- Калиспера, Дафна, - мягко поздоровался он, присаживаясь на корточки рядом со скамейкой. - Вижу, ты снова встретила свою знакомую?

- Привет, - я чуть улыбнулась в ответ. - Да вот, подсела ко мне. Думаю, не потерялась ли? Я даже подумывала... забрать ее себе.

Яннис посмотрел на кошку и качнул головой:

- О, она совершенно точно ничья. Уже больше года крутится тут возле пристани и в районе таверны Костаса. Все местные и моряки ее подкармливают уловом, так что живет на улице довольно давно.

Я пролистала пальцами шерсть за ее ухом:

- Значит, у нее совсем нет дома...

- Нет, - подтвердил Яннис. - Так что если решишь забрать, никто точно возражать не станет.

Не успела я ответить, как в кармане Янниса громко зазвонил телефон. Он достал его, взглянул на экран и нажал на прием.

- Да, Никос.

Разговор был коротким. Яннис лишь изредка поддакивал, а в конце с легким вздохом произнес: «Ладно, ладно, не переживай, я сам разберусь».

Закончив вызов, он убрал телефон в карман и уперся взглядом в море. Выражение его лица на мгновение стало досадливым.

- Все в порядке? Ты зол? - тихо спросила я.

- Нет, все нормально - коротко ответил он.

Я чуть прищурилась, продолжая молча смотреть на него. Под моим взглядом Яннис вздохнул еще раз и едва заметно улыбнулся:

- Ну... может, немного.

Он качнул головой и мимоходом пояснил:

- Никос должен был забрать для нашего проекта кое-какие документы в Афинах, пока сам был там по делам, но опять все перепутал и забыл. Теперь придется решать это самому. Но да ладно, у него сейчас завал с работой и переездом, легко было выскочить из головы. Бывает.

Я ничего не стала говорить. В моем рабочем мире за подобные ошибки не прощали, а клиентка из чата за меньшую оплошность была готова уничтожить мою карьеру. Наблюдать за тем, с какой легкостью Яннис прощает чужие промахи, было непривычно. Яннис бросил взгляд на заходящее за горизонт солнце и поднялся.

- Ну, мне пора собираться в море.

Я тоже встала, удерживая кошку на руках. Заходящее солнце окрасило воду в багровые тона. Понимая, что он вот вот уйдет, я наконец пересилила себя и задала вопрос, который мучил меня еще с прошлой ночи:

- Куда ты плаваешь по вечерам? Вчера я видела твою лодку с веранды.

Яннис остановился, обернулся и тепло посмотрел на меня.

- Подальше от берега. На суше слишком много искусственного света - фонари, окна, машины. А там, в километре от берега, наступает полная темнота. И звезды видно совсем по-другому. Они будто ближе.

Он сделал шаг ко мне и тихо добавил:

- Хочешь со мной? На полчаса. Просто посмотреть.

Я замерла. Внутри все вспыхнуло - мне искренне, всем сердцем захотелось сказать «да». Захотелось вырваться из плена своих тревог, сбежать от рабочих чатов и прикоснуться к этой манящей, далекой красоте. Но взгляд невольно упал на лодку. На темнеющую, покачивающуюся воду. На глухую толщу Эгейского моря, которая еще свежим воспоминанием отзывалась паникой в груди.

- Нет, Яннис... Спасибо, но я не могу, - тихо ответила я, опуская глаза.

Яннис не стал меня уговаривать или давить. Он лишь понимающе кивнул.

- Хорошо. Хорошего вечера, Дафна.

Он повернулся и шагнул к своей лодке. А я так и осталась стоять на берегу, прижимая к себе мурлыкающую кошку. Я молча смотрела, как Яннис заводит мотор, как его лодка медленно отходит от причала, оставляет за собой ровную пенную струю и постепенно растворяется в сумерках уходящего дня.

И опять в который раз за все эти дни в душе поднялось острое, горькое чувство собственного предательства. Мне стало безумно, до слез жалко, что мой собственный страх снова сделал выбор за меня.

7 Августа

Следующий день прошел как во сне, сквозь который я пробиралась на ощупь. После вчерашней вечерней встречи на пристани, после отказа Яннису и той ядовитой переписки с клиенткой, мысли в моей голове не утихали ни на минуту. Следующий день тянулся бесконечно долго. Настоящий, долгожданный покой пришел только к вечеру, когда густая синева плавно накрыла деревню, а спадающая жара уступила место прохладному морскому бризу.

На кухне, освещенной мягким, уютным светом старого тканевого абажура, витал привычный домашний аромат: пахло сушеным базиликом, оливковым маслом и свежим теплым хлебом. Мы с бабушкой сидели друг напротив друга за тяжелым дубовым столом, поверхность которого дедушка когда-то вручную шлифовал и пропитывал воском. За десятки лет дерево протерлось до зеркальной гладкости, храня тепло множества семейных вечеров.

Мы без спешки пили травяной чай. Трехцветная замарашка, которую я вчера вечером все-таки прижала к груди и принесла с пристани, свернулась мягким мурчащим комом у меня на коленях. Бабушка, сначала всплеснувшая руками при виде уличного подкидыша, уже успела выдать ей имя - Матильда - и щедро налила в глиняное блюдце свежего молока. Кошка тихо сопела, упершись лапами в мои джинсы, и ее живое тепло приятно успокаивало.

После непрерывного гула тревог, терзавших меня с самого утра, это время казалось почти осязаемым спасением. Разговор тек мягко и неторопливо. Мы вспоминали дедушку, его громкий раскатистый смех, вечно испачканные в масляной краске пальцы и то, как он учил меня, еще совсем маленькую, узнавать деревья по форме листьев. Вспоминали мое детство: сбитые колени, выцветшие от солнца волосы и бесконечно долгие летние дни, когда время казалось застывшим и вечным.

Бабушка слушала мои тихие воспоминания, тепло улыбаясь, но ее мудрые глаза всматривались в меня слишком внимательно. Она знала меня слишком хорошо - чувствовала каждую фальшивую интонацию лучше, чем я сама.

- Дафна, - тихо и мягко произнесла она, отставляя чашку в сторону. - Что с тобой происходит, детка? Ты здесь уже пять дней, но твои мысли все еще где-то далеко. Что тебя так гложет?

Защитные барьеры, которые я так тщательно выстраивала, рассыпались от одного ее заботливого взгляда. Говорить правду было панически страшно, но носить ее в себе больше не оставалось сил.

- Я просто... я больше не знаю, чего хочу от жизни, бабушка, - голос мой дрогнул, и я опустила взгляд на свои сжатые пальцы, запустив их в шерсть Матильды. - Я ненавижу свою работу. Устала от людей, от бесконечных претензий, от этого вечного фонового страха не успеть, ошибиться, подвести. Я выгорела дотла. Вчера клиентка опять прислала ужасный чат, а я сидела и дрожала над телефоном... Иногда мне кажется, что я хотела бы заниматься чем-то абсолютно другим... Например, писать детские сказки.

Последняя фраза прозвучала едва слышно. Мне было невыносимо неловко произносить это вслух перед кем-то - мечта казалась наивной, глупой, абсолютно нежизнеспособной для взрослого человека.

С самого детства, когда родителей не стало, я изо всех сил старалась быть «правильной». Мне казалось, что если я буду идеальной, удобной и собранной, у окружающих не будет повода жалеть меня или шептаться за спиной. Я училась на отлично, никогда не капризничала и старалась казаться взрослее своих лет.

Позже начались эти бесконечные, въедливые вопросы знакомых и дальних родственников: «Куда поступила?», «Кем работаешь?», «Сколько зарабатываешь?», «Какие планы на будущее?». Престижная должность в компании и стабильный оклад стали моим главным щитом, доказательством для всего мира: у меня все под контролем, я справилась, я не пропала. Признаться сейчас кому-то: «Я уволилась и хочу писать сказки» - для меня означало расписаться в собственной беспомощности. Это равнялось громкому признанию: «Я не знаю, что делаю со своей жизнью, я не оправдала надежд».

Бабушка не стала перебивать. Она молча слушала, а затем ласково накрыла мои дрожащие ладони своей сухой, теплой рукой.

- Знаешь, Дафна... - мягко заговорила она спустя долгую паузу. - Я прожила хорошую, длинную жизнь. С твоим дедушкой мы были очень счастливы, и я ни о чем по-настоящему не жалею. Но были вещи, которые я так и не попробовала. В молодости я очень хотела научиться играть на пианино... А однажды мечтательно думала уехать на целое лето в Афины, поступить на курсы шитья. Но я постоянно откладывала это. Боялась, что соседские женщины засмеют, что родственники скажут: «Что за глупости, тебе нужно думать о более серьезных вещах». A ведь тех людей, чьего осуждения я так боялась, уже давно нет рядом. Они прожили свои жизни так, как считали нужным. А мои несказанные слова и непрожитые желания так и остались со мной, в прошлом.

Она ласково сжала мои пальцы, заставляя меня посмотреть ей в глаза.

- Я не стану говорить тебе: «Бросай все и увольняйся прямо завтра». Ты взрослый человек. Но запомни одну вещь, детка: попробовать - не значит обязаться сразу добиться успеха. Попробовать - это просто дать себе право попробовать. Дать себе право дышать свободно.

Поздно вечером, когда бабушка уже ушла спать и в доме погасли огни, я вышла на веранду. Ночной воздух был свежим и легким, порыв ветра запутался в моих волосах, принося соленый запах моря. Я подняла голову к темно-синему, почти черному куполу неба, усыпанному миллионами ярких, мерцающих точек.

В темноте моря, где-то в километре от берега, снова зажегся одинокий, едва заметный огонек. Лодка Янниса.

Я стояла у перил, смотрела на этот далекий свет и вспоминала его вчерашнее предложение. Вспоминала, как вспыхнуло мое сердце от желания поплыть с ним - и как тяжело сжалось горло от панического страха перед глубиной и темнотой.

И именно здесь, под тихим, безучастным шепотом звезд, до меня понемногу наконец дошло. Страх не просто рушил мою карьеру и заставлял цепляться за нелюбимую работу из-за иллюзии безопасности. Страх пробрался абсолютно во все сферы моей жизни. Он заставлял меня отказываться от заветных мечтаний, от шага в неизвестность, от простой вечерней прогулки на лодке, от банального счастья быть собой и жить так, как я хочу. Страх решал за меня все.

Вернувшись в комнату, я подошла к столу. Сердце колотилось где-то у самого горла. Я достала из сумки рабочий телефон, пальцы слегка поддрагивали, но на этот раз не от паники. Я зашла в приложение рабочего чата, где все еще висело ядовитое сообщение клиентки, зажала иконку группы и нажала «Скрыть уведомления». А затем - просто выключила звук у всего приложения. Впервые за несколько лет.

Экран погас.

На его месте я положила красивый блокнот в плотной текстильной обложке. Я купила его очень давно - сухая, слегка пожелтевшая от времени бумага с легким запахом старой книги и пыли, аккуратная закладочка-лента. Я возила его с собой из квартиры в квартиру, берегла, но так и не решалась испортить первой строчкой, считая, что мои мысли не стоят этой красивой бумаги.

Матильда спрыгнула с рук, деловито прошла по комнате, прыгнула на кровать и свернулась клубком на покрывале. У нее теперь был дом, а у меня был шанс попробовать себя в пустяковой мечте.

Я села на край кровати рядом с ней, вздохнула и открыла первую абсолютно чистую страницу блокнота. Взяв карандаш, я вывела сверху от руки: «Сказка о кошке, которая искала дом у моря».

Первая строчка далась с трудом, но как только грифель коснулся бумаги, что-то внутри меня надломилось. Напряжение, сковывавшее плечи последние четыре года, вдруг ринулось наружу горячими, неконтролируемыми слезами. Я сидела в тишине комнаты, прижав ладонь к губам, чтобы не разбудить бабушку, и плакала - навзрыд, глухо, роняя слезы прямо на сухие листы давно купленного блокнота.

Это были слезы невероятного облегчения. Вместе с ними выходил накопившийся страх, чужие ожидания, токсичные чаты и годами взращиваемая вина за то, что я «не справляюсь».

Вытерев щеки тыльной стороной ладони, я посмотрела на первые написанные слова и на спящую рядом Матильду. Впервые за очень долгое время я точно, предельно четко знала, чего хочу. Я хотела писать. Хотела быть здесь, дышать этим морским воздухом и перестать бояться собственной жизни.

8 Августа

Дафна

Шестой день встретил меня ослепительным, почти звенящим солнцем. Впервые за долгие месяцы я проснулась без привычной тяжести в груди. На столе лежал открытый блокнот - тот самый, купленный вечностью ранее. На первой странице чернел ровный почерк, а на кровати, свернувшись уютным калачиком, тихо мурчала Матильда. Вчерашние слезы будто смыли часть той липкой тревоги, что удерживала меня в оцепенении.

Но вместе с облегчением внутри шевелились тихие сомнения. Написать одну строчку и выключить звук на телефоне - это лишь крошечный шаг. Внутри меня все еще жила та маленькая, напуганная девочка, для которой мир рухнул в один день. Вода для меня никогда не была просто стихией - она была огромным, слепым чудовищем. Я прожила на Милосе с бабушкой почти всю жизнь, с тех самых пор, как темная, ревущая глубина на моих глазах затянула родителей. Жить на острове, с детства видеть море из окна и каждый день панически бояться ступить в него больше чем по лодыжку - было моей главной, тщательно скрываемой тайной. С тех пор море ассоциировалось у меня только с невосполнимой утратой.

Около полудня я вывела велосипед, села на него и поехала к пристани. Колеса тихо шуршали по сухой пыльной дороге. Я знала, что должна сделать этот шаг прямо сейчас, пока хрупкая решимость не растворилась в привычном оцепенении.

Яннис был там. Он сидел на корточках у края деревянного причала и спокойно распутывал рыболовную леску. В его движениях чувствовалась естественная, неторопливая сила. Заметив, как я прислоняю велосипед к деревянному ограждению, он поднялся и тепло улыбнулся.

- Предложение еще действует? - выпалила я, останавливаясь в паре шагов и чувствуя, как волнение сжимает горло.

Яннис задумчиво поднял брови, вспомнив наш прошлый разговор, и кивнул в сторону моря:

- Про звезды? Конечно. Выйдем в море, как только стемнеет.

- Нет, - перебила я, заставляя себя не опускать взгляд. - Научить меня плавать.

Яннис

Я ждал, что она придет, но точно не ждал этих слов.

Когда Дафна стояла на пристани - ранимая, в простой льняной рубашке, - она казалась удивительно хрупкой. В ее глазах, больших и светлых, всегда читалась какая-то затаенная, глубокая печаль, будто она носила в себе тень давней катастрофы. Но сейчас сквозь эту печаль пробивалась невероятная, отчаянная смелость.

Я знал, что вода пугает ее до дрожи. Для нее, выросшей на этом острове, но годами обходившей прибой стороной, попросить научить плавать было сложным решением.

- Иди за мной, - тихо сказал я, бережно храня ее порыв.

Я отвел ее в небольшую, спрятанную за скалами бухту. Вода здесь была абсолютным штилем, дно плавно уходило вниз, а золотистый песок с галькой просвечивал сквозь прозрачную гладь. Я разулся и сделал пару шагов в прохладную волну.

- Заходи.

Дафна замерла. Я видел, как тяжело вздымается ее грудь, как пальцы судорожно сжимают край рубашки. Но она сделала выдох, сбросила сандалии и шагнула на мокрый песок. Прошло пару минут. Мы просто стояли у кромки воды. Я смотрел на горизонт, не торопя ее и давая привыкнуть.

- И это все? - тихо, с легким вздохом спросила она. В ее голосе не было злости, только растерянность и тихая досада. - Постоять по колено я и сама могу...

Я повернулся к ней и мягко улыбнулся:

- Отлично. Значит, половину работы мы уже сделали.

Дафна

Его мягкая улыбка вместо упрека подействовала лучше любых успокоительных. Сжавшийся внутри узел немного ослаб.

Яннис сделал еще пару медленных шагов вглубь. Вода поднялась ему до колен. Он остановился и просто ждал.

Я пошла за ним. Шаг. Еще шаг. С каждым сантиметром прохладная гладь поднималась выше: колени, бедра... И когда вода коснулась талии, меня накрыло. В ушах оглушительно зашумело. Память мгновенно выбросила на поверхность смутные, но жуткие картины из детства: размытые силуэты, отчаянная вспышка паники на воде, холодный соленый хаос и то страшное осознание, что меня больше некому обнять. Липкий страх сковал легкие, перед глазами все поплыло. Я застыла на месте, не в силах сделать даже вдох.

Яннис не стал подходить вплотную. Никаких резких движений, никакого давления или попыток схватить за руку и потянуть за собой - парень чутко уловил мою грань. Лишь спокойно развернулся, посмотрел на меня с бесконечным пониманием и медленно протянул вперед открытую ладонь.

Без принуждения. Он просто предложил мне самой решить.

Я смотрела на его большую, загорелую ладонь. Сердце колотилось где-то в горле, но, глядя в его спокойные, надежные глаза, я впервые почувствовала: он не потянет меня на дно. И он не даст мне утонуть. Превозмогая дрожь, я медленно протянула руку и сама положила свою ладонь в его.

Его пальцы бережно и крепко сомкнулись вокруг моих. А ладонь была удивительно теплой. Паника начала отступать, растворяясь в этом тихом, надежном контакте.

За это занятие я так и не научилась плавать. Но я стояла там, где глубина доходила почти до груди, ощущая, как волны касаются ребер, и впервые в жизни рядом с водой я не чувствовала себя абсолютно беззащитной.

Яннис

Когда ее дрожащие пальцы легли в мою ладонь, у меня перехватило дыхание. Ее ручка была такой хрупкой. Я осторожно сжал ее пальцы, чувствуя, как бешено бился ее пульс.

Мы стояли в воде, молча смотря друг на друга. В ее глазах блестели слезы - слезы прощания с давним ужасом, истинную глубину которого я все еще не знал, но уже чувствовал. В этот момент мне неожиданно захотелось обнять, защитить от боли, которую ей пришлось пережить. Но я просто стоял и крепко держал ее за руку, давая ей опору.

Когда мы вернулись на берег и Дафна стала вытирать ноги полотенцем, на ее бледных щеках впервые появился живой, нежный румянец. Я сел рядом на прогретую солнцем гальку, наблюдая, как она аккуратно расправляет край мокрой рубашки.

- Хочешь попробовать еще раз? Завтра? - спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ненавязчиво.

- Да, - тихо, но очень твердо ответила она.

Дафна обняла колени и посмотрела на тихую гладь бухты. В ее взгляде все еще читались следы пережитого напряжения, но за ними проглядывал чистый, светлый огонек.

- Яннис... - медленно заговорила она, не поворачивая головы. - А ты... ты ведь тоже из города, правда? Ты не похож на того, кто провел здесь всю жизнь.

Я коротко усмехнулся, перебирая пальцами мелкую морскую гальку:

- Попался, - мягко улыбнулся я. - Да, я родился и вырос в Афинах. Верстаю и разрабатываю сайты, так что вся моя работа - это ноутбук и стабильный интернет.

Дафна повернулась ко мне, в ее глазах отразилось искреннее удивление:

- А что ты тогда делаешь здесь?

- Вообще-то изначально я приехал сюда, чтобы продать дедушкин дом, - признался я, взглянув на далекий силуэт старой пристани. - Дедушки не стало, дом пустовал. В Афинах у меня была бесконечная гонка: дедлайн за дедлайном, правки, бесконечный код... Я завершил дела и уже собирался уезжать обратно на пароме. Но буквально за пару минут до того, как ты оступилась на пирсе, мне позвонил друг. Он пообещал помочь еще одному нашему общему знакомому с проблемой - и, даже не спросив меня, свалил не часть этой работы, а всю целиком на меня, сказав, что мы сделаем все вместе, но в последний момент конечно же пропал.

Я качнул головой, вспоминая то ощущение закипающего внутри неприятия:

- Я стоял на причале с телефоном в руке, ждал паром и остро чувствовал, как меня достала эта чужая наглость и бесконечное давление. А через минуту ты упала в воду... Из-за принятого мной решения помочь, свой паром я, естественно, пропустил. Но когда вечером я сидел на веранде, то вдруг понял: это был знак. Я перезвонил риелтору и сказал, что пока откладываю продажу дома. Не знаю, на сколько - на месяц, на два или до конца лета. Мне просто нужно выдохнуть, поработать в тишине и разобраться в себе.

Дафна молчала несколько секунд, переваривая услышанное. Было видно, как внутри нее перестраивается представление обо мне: я не просто остался здесь по графику - я оказался на острове благодаря той самой цепи случайностей, которая нас сегодня свела.

- И как? Помогает? - тихо спросила она, разглядывая мокрый песок у своих ног.

- Помогает, - я посмотрел ей прямо в глаза, надеясь, что она услышит подтекст этих слов. - Стоит ненадолго вырваться из привычного шума, как начинаешь замечать действительно важные вещи. Например, какого цвета сегодня море или насколько храбрыми могут быть люди, когда решаются посмотреть в лицо своим страхам.

Дафна чуть смутилась от этих слов, опустила взгляд, но уголки ее губ тронула едва заметная, светлая улыбка. Между нами повисла удивительно душевная, теплая тишина, наполненная только тихим шуршанием прибоя.

Спустя минуту она чуть прищурилась, и в ее взгляде впервые за все время проскользнула задорная, живая лукавинка:

- А как же звезды?

Я на секунду замер, пораженный тем, как преобразилось ее лицо без привычной маски печали. Я коротко усмехнулся, покачав головой:

- Звезды обязательно будут, Дафна. На дедушкиной лодке, посреди открытого моря, где ночью вода кажется продолжением неба. Как только ты сама будешь к этому готова.

9 Августа

Дафна

Следующий день сразу пошел не по плану. Приехав на велосипеде к пристани в назначенный час, я не увидела привычной фигуры Янниса у воды. Но едва я успела растеряться, из старой лодки поднялся пожилой рыбак, добродушно улыбаясь в седые усы:

- Дафна? Яннис просил передать, что у него с утра накрылся мотор в лодке. Он очень переживал, что не застанет тебя, и попросил сказать, что он у дома дедушки в верхнем поселке - пытается перебрать карбюратор. Сказал, если захочешь, можешь приехать туда.

Теплота от его негласной заботы мягко разлилась по груди: он не забыл о нашей встрече. Взяв велосипед за руль, я медленно пошла вверх по узкой вымощенной улочке. Матильда бежала следом, ловко перепрыгивая через прогретые солнцем камни.

За одним из поворотов кошка вдруг прибавила ход и юркнула в неплотно прикрытую калитку уютного белого дома под раскидистой оливой. Прямо под окнами домика пышно разрослись кусты роз нежно-розового цвета, наполняя сухой полдневный воздух легким сладковатым ароматом. Я пошла следом за кошкой, тихо зовя ее, и оказалась во дворике. На мои шаги из дверей вышел Яннис - с гаечным ключом и испачканными маслом руками.

- Привет, - произнес он с виноватой, но искренне радостной улыбкой, отступая в сторону и пропуская меня в дом, пока Матильда вальяжно проскальзывала между его ног. - Дед Костас передал тебе мои слова? Извини, что так вышло с занятием. С мотором настоящая беда, сегодня его точно не запустить.

- Ничего страшного, - тихо ответила я, впервые переступая порог дома его дедушки.

Внутри стоял особый, уютный запах древесины, сушеных трав и старого лака. Время здесь будто замерло много лет назад. На стенных полках ровными рядами лежали старинные морские узломерные доски, латунный компас, и потертые футляры с ручным инструментом. На стене в простых деревянных рамах висели черно-белые снимки: седой улыбчивый мужчина в фуражке на фоне моря и милая старушка.

- Здесь совсем ничего не изменилось, да? - спросила я, разглядывая старый штурвал на стене.

- Почти, - Яннис положил ключ на стол, накрытый льняной скатертью. - Я только пыль протер и ноутбук поставил. В Афинах все казалось таким понятным: работа, счета, планы. А здесь... Когда я отменил продажу, я до конца не знал, правильно ли поступаю. И сейчас не знаю. Просто решил позволить себе попробовать. Хоть ненадолго.

Я посмотрела на него с невольным теплом. Его честность заставляла сжиматься что-то глубоко внутри.

В этот момент на столе громко зажужжал его телефон. Яннис нахмурился, глянув на экран, и принял вызов, поставив его на громкую связь, пока вытирал руки ветошью.

- Яннис, привет! Я от Никоса, - раздался из динамика взволнованный мужской голос. - Извини, что без предупреждения. Никос сказал, что вы уже все обсудили и ты возьмешься за верстку моего проекта. У меня дедлайн в понедельник, спасай!

Яннис замер. На его лице мгновенно отразилось жесткое раздражение.

- Погоди, - честно и прямо ответил Яннис. - Я впервые слышу об этом проекте. Никос со мной ничего не согласовывал и ничего мне не говорил.

На том конце провода повисла тяжелая, растерянная пауза.

- Как не говорил?.. - опешил звонивший. - Он уверял, что ты в деле. Слушай, Яннис, у меня правда горят сроки, проект горит... Пожалуйста, если есть хоть какая-то возможность, помоги.

Яннис тяжело вздохнул, закрыл глаза и сжал переносицу пальцами. Я видела, как тяжело ему дается решение, но после короткого колебания он тихо произнес:

- Ладно. Присылай ТЗ. Я посмотрю, что можно сделать.

Когда он сбросил звонок, в комнате повисла тишина. За открытым окном легкий ветерок едва шевелил розовые лепестки раскидистых роз.

- Почему ты согласился? - тихо спросила я, сделав шаг ближе. - Ты же сам только что сказал ему, что ничего не обещал.

- Он-то здесь ни при чем, - вздохнул Яннис, качнув головой. - Человек правда попал в беду, у него горят сроки. Он не виноват, что Никос раздает обещания за моей спиной.

- А ты?

- Что я?

- Тебе теперь придется менять свои планы. Отложить все, ради чего ты здесь остался, - я смотрела в его глаза, чувствуя, как внутри закипает странная, защитная досада за него.

Яннис лишь слегка пожал плечами, упрямо переводя взгляд на окно:

- Разберусь.

Я замолчала. И в этой тишине меня внезапно прожгла простая и отчетливая мысль: Яннис был удивительно чутким, сильным и надежным, но он оказался гораздо внимательнее к чужому неудобству, чем к собственному. Он с готовностью берег чужие границы, совершенно не умея защищать свои.

- Ладно, - выдохнула я, оглядывая комнату и принимая решение. - Если уж тебе придется сегодня сидеть за чужой работой, давай сначала разберемся с обедом. У тебя в доме есть хоть что-то кроме гаечных ключей и ноутбука?

Яннис виновато улыбнулся и открыл старый деревянный шкафчик:

- Хлеб, оливки, свежий сыр фета и ведро помидоров, которые с утра притащила соседка.

- Отлично. Салат я возьму на себя. А ты иди смывай масло с рук.

Спустя полчаса мы сидели на маленькой веранде под раскидистой оливой. На круглом деревянном столе стояла большая миска со свежим греческим салатом, обильно политым оливковым маслом, и нарезанный деревенский хлеб. Пока я нарезала помидоры, паника и горечь последних месяцев впервые показались мне чем-то далеким. Здесь, на этой тихой веранде, среди аромата роз и утреннего хлеба, мир казался простым и настоящим.

Матильда сворачивалась калачиком на соседнем стуле, выпрашивая кусочек сыра, а мы с Яннисом ели прямо из миски, макая хлеб в масло, и разговаривали так легко, будто знали друг друга годы.

- Знаешь, - тихо сказал Яннис, разглядывая круги света от листвы на столе, - дедушка всегда говорил мне: "Яннис, море не любит суеты. Если ты гребешь изо всех сил, но против течения, ты просто утомишься и утонешь. Надо поймать волну". В Афинах я забыл об этом. Я молотил руками по воде четырнадцать часов в сутки, думая, что если остановлюсь хоть на день - все рухнет.

- И как, рухнуло? - спросила я, глядя на его профиль.

- Нет, - он тихо хмыкнул. - Рухнул только я сам. Когда выгораешь, перестаешь понимать, где твои настоящие желания, а где просто привычка быть полезным для всех вокруг.

Я опустила взгляд на свои пальцы. Его слова били точно в цель, отзываясь тупой болью внутри:

- Я знаю, каково это. Моя работа в компании... я отдала ей все силы. А когда ушла в отпуск, оказалось, что без бесконечного потока чужих задач я вообще не знаю, кто я такая.

- И чем ты занимаешься сейчас? - мягко спросил Яннис, подавшись вперед. - Ну, кроме того, что спасаешь уличных кошек?

Я замялась, чувствуя, как к щекам приливает тепло. Коснуться этой темы было страшно - это казалось чем-то слишком интимным, незащищенным. Но смотря в его спокойные, открытые глаза, я впервые заставила себя произнести это вслух:

- Я... я пытаюсь писать. Достала старый блокнот, который пылился в столе несколько лет. Пишу детскую сказку. Про трехцветную кошку, которая ищет свой дом на острове у моря.

Я быстро опустила взгляд на миску, ожидая снисходительной улыбки, но Яннис молчал. А когда я подняла глаза, в его взгляде не было и тени иронии - только глубокий, искренний интерес.

- Про трехцветную кошку? - он тепло улыбнулся и кивнул на Матильду, которая как раз пыталась лапой дотянуться до края стола. - По-моему, у тебя идеальная натурщица. И это здорово, Дафна. Правда.

- Правда? - тихо переспросила я.

- Конечно, - Яннис встретился со мной взглядом. - Ты человек, который учится плавать, чтобы преодолеть давний страх. И человек, который создает что-то свое, настоящее.

От этих слов у меня перехватило дыхание. Яннис смотрел на меня с той редкой искренней верой, которую я не чувствовала уже очень давно.

После обеда Яннису все же пришлось сесть за ноутбук, чтобы изучить ТЗ от неожиданного заказчика. Я не стала уходить. Достав из сумки свой блокнот, я устроилась в плетеном кресле в углу веранды. Несколько часов пролетели в удивительном, драгоценном сотворчестве и молчании. Яннис тихо стучал по клавишам, изредка тихо ругаясь на кривую работу предшественника, а я писала. Мысли текли легко, слова сами ложились на бумагу. Время от времени он поднимал взгляд от экрана, и наши глаза встречались - без слов, просто проверяя, здесь ли другой. В этой тишине не было неловкости, только редкое ощущение глубокого, умиротворенного единства.

Когда солнце зашло за холм и над островом соткались густые перламутровые сумерки, Яннис наконец закрыл крышку ноутбука и устало потянулся.

- Все, на сегодня хватит, - произнес он, выходя на свежий воздух. - Провожу тебя. Уже темно, а улочки тут крутые.

- Я на велосипеде, - улыбнулась я, поднимаясь с кресла.

- Тем более, - настоял он, забирая из моих рук руль.

Затем Яннис посмотрел на Матильду, которая сонно потягивалась на соседнем стуле, подхватил ее на руки и чуть расстегнул пуговицы на своей льняной рубашке. Кошка устроила легкое недовольное «мяу», но быстро успокоилась, когда Яннис аккуратно бережно засунул ее себе за пазуху. Из-под ткани торчала только усатая мордочка, с любопытством поводящая ушами, да лапы, надежно упершиеся в его грудь.

- Вот теперь весь экипаж в сборе, - улыбнулся он.

Мы вышли за калитку. Вечерний воздух пах сухой травой, соленым бризом и остывающим камнем. Яннис катил мой велосипед рядом, пока мы медленно спускались по узкой вымощенной улочке.

На ровном выкате у подножия холма, где дорога шла вдоль берега к нашему домику, Яннис вдруг остановился, лукаво взглянув на меня:

- Рама у твоего велосипеда крепкая. Садись на багажник, довезу с ветерком. Персональный сервис.

- Что? - я рассмеялась, качнув головой. - Ты с ума сшел? Я упаду!

- Не упадешь. Я умею держать равновесие, поверь мне.

Его уверенный, озорной взгляд победил мои сомнения. Я закинула ноги и аккуратно присела на ровную сетку багажника над задним колесом, судорожно обхватив Янниса руками за талию. Через ткань его футболки ощущалось сухое тепло и надежная сила его спины, а спереди из рубашки довольство шевелила усами Матильда.

Яннис легко оттолкнулся ногой, налег на педали, и велосипед плавно набрал ход.

Морской ветер мгновенно подхватил мои волосы, обжигая щеки прохладой. Остров летел нам навстречу - смутные силуэты белых домов, темная гладь моря справа, редкие желтые огоньки фонарей. Я зажмурилась на секунду, крепче прижимаясь к Яннису, и впервые за долгие годы ощутила абсолютную, звенящую свободу. Ни страха, ни груза прошлых ошибок, ни тревоги о завтрашнем дне. Только этот момент, шуршание шин по гравию и теплый стук его сердца под моими ладонями.

Когда мы затормозили у деревянной калитки бабушкиного дома, я аккуратно слезла на землю. Ноги подкашивались от нахлынувшего адреналина, а сердце выплясывало чечетку. Яннис осторожно достал из-за пазухи слегка взъерошенную Матильду и передал ее мне на руки. Кошка немедленно принялась сопеть и утыкаться мне в подбородок.

- Боже мой, Яннис... - выдохнула я, перебирая пальцами шерсть кошки и не в силах сдержать счастливого, почти детского смеха. - Это было просто невероятно! У меня до сих пор все внутри замирает... Я, кажется, с самого детства так быстро не летала с горы! Это лучшее, что случалось со мной за все последнее время.

Яннис замер, тепло и немного удивленно разглядывая мое раскрасневшееся, живое лицо. В его глазах отражался мягкий свет фонаря.

- Ты даже не представляешь, как мне важно было снова почувствовать эту скорость... - продолжала я, глотая прохладный ночной воздух и смотря прямо на него. - Будто все, что давило на меня в городе, просто выдуло этим ветром.

Яннис с улыбкой качнул головой и ступил на шаг ближе. Его взгляд стал мягким, глубоким и невероятно нежным. Он бережно коснулся пальцами моей щеки, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо, и задержал ладонь у моего лица на пару мгновений дольше, чем требовалось.

- Я рад, Дафна. Очень рад видеть тебя такой, - тихо, почти шепотом произнес он, и от его голоса у меня по коже пробежали приятные мурашки. - Завтра доберусь до мотора, починю карбюратор - и мы обязательно поплывем. Обещаю.

- Я буду ждать, - так же тихо ответила я.

Он развернулся и медленно пошел обратно вверх по улице, катя пустой велосипед. А я еще долго стояла у калитки, прижимая к груди мурлыкающую Матильду, касаясь пальцами вспыхнувшей щеки и слушая, как в тишине острова бьется мое обновленное, живое и впервые за долгое время абсолютно счастливое сердце.

Когда Яннис скрылся за поворотом улицы, я тихонько приоткрыла калитку и шагнула на веранду.

Бабушка сидела в своем любимом плетеном кресле под виноградной лозой, попивая остывающий травяной чай. На ее коленях лежала привезенная мной книга. Она подперла щеку рукой, с теплой лукавой улыбкой наблюдая за мной сквозь сумерки.

- Вы только посмотрите, - тихо, но со смешинкой в голосе произнесла бабушка, поверх очков разглядывая мое растрепанное после езды платье, раскрасневшиеся щеки и сладко сопящую у меня на руках Матильду. - Велосипед оставила парню, кошку забрала, а сама стоишь и улыбаешься луне, как в пятнадцать лет.

- Бабушка! - вспыхнула я, пробуя скрыть смущение и бережнее прижимая кошку к груди. - Мы просто... он просто подвез меня. И у него мотор в лодке сломался.

Бабушка качнула головой, в ее глазах заплясали добрые огоньки:

- Конечно-конечно, исключительно из-за мотора! В наше время это тоже так называлось, милая. Ну заходи в дом, «ассистентка механика». Чай ещё теплый, да и кошке пора ужинать.

10 Августа

Дафна

Дневные часы перед поездкой тянулись сонной, тягучей вереницей, будто сам остров решил замедлить время, заставив меня проживать каждую минуту в остром, сладком предвкушении.

Утро началось с привычной рутины, но все вокруг казалось иным, более ярким и наполненным смыслом. Свет, пробивавшийся сквозь деревянные жалюзи, казался золотистее, а запах свежесваренного греческого кофе - гуще. Бабушка, заметившая мое необычное настроение еще за завтраком, ничего не спрашивала напрямик, но ее глаза лучились мягким пониманием.

Большую часть дня мы провели вместе на веранде, прячась от палящего полдневного зноя под густой сенью виноградных листьев. Я помогала ей перебирать сушеные травы - шалфей и чабрец, заполняя глиняные баночки, и эта простая, заземляющая работа помогала мне хоть ненадолго отвлечься от внутренней дрожи. В воздухе плыл пряный аромат, а Матильда сладко спала неподалеку, растянувшись на нагретом каменном парапете.

Бабушка много говорила в тот день - о дедушке, о том, как они молодыми уходили на лодке к дальним бухтам, и о том, что море умеет врачевать любые раны, если разрешить себе ему довериться. Каждое ее слово падало в душу зерном спокойствия. В какой-то момент, аккуратно завязывая холщовый мешочек с чабрецом, она посмотрела на меня поверх очков и тихо сказала:

- Не бойся открывать окна, Дафна. Даже если кажется, что с улицы ворвется сквозняк. Иногда вместе с ним приходит настоящий свежий воздух.

Я лишь улыбнулась и прижала ладони к горящим щекам.

После полудня, когда бабушка прилегла на послеобеденный сон, я попыталась писать. Но строчки в блокноте не складывались: мысли постоянно улетали к верхнему поселку, к беленькому домику с розовыми розами под окном. Я ловила себя на том, что каждые десять минут бросаю взгляд на старые ходики на стене. Насколько тяжело было ждать! Я перебрала весь свой скромный гардероб, несколько раз расчесывала волосы, то заплетая их в косу, то снова распуская по плечам, и с замиранием сердца прислушивалась к каждому шороху за калиткой.

Когда солнце наконец покатилось к закату, окрашивая белые стены домов в нежно-персиковые цвета, я уже стояла у калитки. Сердце стучало в самом горле от смеси непреодолимого страха перед ночным морем и страстного, отчаянного желания снова увидеть Янниса.

Воздух над островом сгустился, став плотным и бархатным. Яннис пришел за мной, когда солнце уже утонуло за горизонтом, оставив на воде лишь тонкую полосу оранжевого заката.

- Карбюратор работает как часы, - произнес он, опираясь на калитку и глядя на меня с той самой теплой, открытой улыбкой. - Я обещался показать тебе звезды с дедушкиной лодки. Пойдем?

Сердце мгновенно сжалось в тугой узел. Одно дело - стоять по грудь в воде у самого берега, чуя под ногами твердый песок, и совсем другое - оттолкнуться от земли и уйти на глубину в наступающей темноте. Посмотрев на мое мгновенно побледневшее лицо, Яннис не стал торопить или разыгрывать легкомыслие. Он просто протянул руку:

- Если в какой-то момент ты захочешь вернуться - мы развернемся в ту же секунду. Договорились?

Я кивнула и сделала шаг за калитку.

Когда деревянный борт лодки качнулся под моими ногами, а глухой стук деревянных весел о воду известил о начале пути, паника накрыла меня волной. Берег начал медленно удаляться. Беленые домики Милоса превращались в горсть далеких искр, а вокруг нас разрасталась черная, бездонная гладь. Мне казалось, что под нами - та самая холодная пропасть, которая когда-то забрала моих родителей. Пальцы с такой силой впились в скамью, что побелели суставы. Дыхание стало частым и рваным.

Яннис не пытался убеждать меня, что «здесь нечего бояться», не произносил заезженных утешений. Он просто заглушил мотор на относительном удалении, сел напротив на деревянный настил и бережно накрыл мои занемевшие от напряжения пальцы своими ладонями.

- Смотри на меня, - тихо, ровно сказал он. - Не на воду. На меня.

Его голос звучал как якорь в бушующем море. Я уставилась в его глаза, ловя каждый вдох и выдох, и постепенно ритм моего сердца начал выравниваться. Сухой, надежный подтекст его присутствия мягко вытеснил липкий страх. Черная вода вокруг перестала казаться монстром - она превратилась просто в зеркало, отражающее ночное небо.

Яннис плавно направлял лодку глубже в тихую бухту, скрытую высокими скалами. Здесь не было ни одного источника искусственного света. Когда мотор окончательно затих, а всплески от весел улеглись, над нами разверзлась бездна.

Это было оглушительно. Тысячи, миллионы ярких, мерцающих точек усыпали бархатную темноту. Млечный Путь тянулся через все небо белесой, туманной рекой, и его отражение лежало на зеркальной глади моря, создавая иллюзию, будто наша лодка парит в самом центре Вселенной.

- Дедушка привозил меня сюда, когда мне было десять, - тихо заговорил Яннис, ложась спиной на деревянный настил и подкладывая руку под голову. - Мы ловили ночную рыбу, а потом просто смотрели вверх. Он говорил, что когда смотришь на звезды, все земные проблемы становятся микроскопическими.

Я осторожно опустилась рядом с ним. Дерево настила все еще хранило дневное тепло солнца. Мы лежали плечом к плечу, всматриваясь в небесный океан.

- Мне часто казалось, что после их гибели я навсегда осталась на дне, - вполголоса произнесла я, впервые отпуская слова, которые годами носила в себе. - Они ушли так мгновенно... Отец не умел плавать, мама бросилась за ним. А я стояла на берегу и ничем не могла помочь. С тех пор море казалось мне врагом.

- Потеря забирает у нас часть почвы из-под ног, - ответил Яннис, и в его голосе проскользнула глубокая, затаенная грусть. - Мой дед был для меня единственным человеком, который по-настоящему меня понимал. Когда его не стало, а в Афинах начался этот ад с работой, я почувствовал, что теряю себя. Вся семья ждала от меня успехов, а Никос... Никос был единственным, кто просто пришел и сел рядом.

Я повернула голову, разглядывая его профиль в строгом свете звезд:

- Расскажи о нем. О Никосе.

- Мы знакомы с детства, - Яннис едва заметно улыбнулся. - Когда в университетские годы у меня не было денег даже на съемную комнату, Никос пустил меня к себе, делил со мной последнюю еду. Он был рядом в самые паршивые моменты жизни. Понимаешь, для меня он почти брат. Поэтому... когда он берет заказы за моей спиной или сваливает на меня работу, я не могу на него злиться. Он просто такой. Хаотичный, упрямый, немного эгоистичный, но верный.

Я помолчала, переводя взгляд с его лица на далекие созвездия, а затем тихо спросила:

- А если человек просто такой, тебе обязательно должно быть от этого удобно?

Яннис на секунду замер. В тишине ночи мой вопрос прозвучал отчетливо и весомо. Он повернул голову ко мне, в его глазах вспыхнул искренний, короткий удивленный огонек, и он неожиданно тихо рассмеялся:

- Ну и вопросы у тебя, Дафна. Ты прямо в корень бьешь.

- Я просто знаю, каково это - глушить собственные чувства, чтобы другим было комфортно, - мягко пояснила я.

Яннис качнул головой и, сменив тему, указал пальцем ввысь:

- Смотри, падающая звезда. Загадывай желание.

Разговор плавно перетек в шутливые воспоминания, тихие паузы и негромкий смех. Тишина вокруг не давила - она обволакивала. В какой-то момент Яннис приподнялся на локте, чтобы поправить плед, которым накрыл мои плечи.

Мы оказались совсем близко. Расстояние между нашими лицами сократилось до нескольких сантиметров. Я ощущала тепло его дыхания, пахнущего морским воздухом и мятным чаем. В его глазах отражался свет луны.

Мир вокруг окончательно исчез. Наступил тот самый звенящий момент, когда оба понимают: сейчас произойдет поцелуй. Яннис медленно наклонился ближе, но за микросекунду до прикосновения его губ к моим он остановился. Он не стал давить, не заставил - он замер, с трепетным уважением оставляя окончательный выбор за мной.

Внутри меня все вспыхнуло. Сердце заколотилось с оглушительной силой.

И я... мягко отстранилась, опустив взгляд и плотнее запахнув плед.

Яннис не изменился в лице. Он не нахмурился, не обиделся - лишь понимающе и невероятно тепло улыбнулся, слегка коснулся пальцами моей руки и тактично вернулся на свое место у штурвала, заводя мотор, чтобы брать курс на дом.

Но он не знал главного. Я отстранилась не потому, что не хотела его поцелуя. И не потому, что боялась его. Напротив. На меня нахлынул настоящий, всепоглощающий страх от того, насколько отчаянно, всем своим существом я жаждала этого прикосновения.

На обратном пути лодка резала ночное море, подставляя наши лица прохладному бризу. Яннис уверенно вел судно к светящемуся берегу Милоса, а я сидела на носу, обняв колени, и смотрела на его силуэт в полутьме. И впервые за все эти годы, среди ласкового шума волн и мерцания далеких маяков, я честно призналась себе в главной, самой пугющей и прекрасной правде: я безудержно влюбляюсь в него.

Деревянный борт с мягким глухим стуком ткнулся в причал. Яннис ловко спрыгнул на деревянные сваи, обмотал канат вокруг кнехта и протянул мне обе руки.

Я поднялась на ноги, все еще чувствуя, как от пережитого волнения и легкой качки земля уходит из-под ног. Сделай я шаг неуклюже, точно оказалась бы в воде, но Яннис перехватил меня за талию, легко и надежно снимая с борта. На секунду, пока мои ступни касались твердых досок пирса, я осталась в кольце его рук.

- Ну вот, - с легким вздохом произнес он, не спеша отстраняться. - Земля под ногами. Живая, целая и не утонула.

- И даже ни разу не закричала, - с тихим смехом отозвалась я, глядя на него снизу вверх.

- Это вообще личный рекорд, - улыбнулся Яннис.

Мы медленно пошли от пристани по погруженной в сон набережной. Остров затих, только сверчки неустанно стрекотали в сухой траве у белых ограждений. Яннис шел совсем рядом, так что наши плечи изредка соприкасались, а наши тени на вымощенной мостовой сплетались в одну.

- Спасибо тебе, - тихо сказала я, остановившись у развилки, откуда вела дорожка к бабушкиному дому. - За то, что не торопил. И за звезды. Они... правда ощущаются совсем иначе, когда рядом кто-то есть.

Яннис посмотрел на меня с такой нескрываемой нежностью, что сердце снова пропустило удар. Он шагнул ближе и, вместо того чтобы просто попрощаться, аккуратно переплел свои пальцы с моими. Его ладонь была широкой, прохладной от морского ветра, но невероятно теплой.

- Знаешь, Дафна, - мягко произнес он, слегка сжав мою руку, - я ведь остался здесь с одной единственной целью - побыть в одиночестве и сбежать от всех. А сегодня понял, что впервые за долгое время мне совсем не хочется быть одному.

От его слов у меня перехватило дыхание. Я лишь крепче сжала его пальцы в ответ, не в силах произнести ни слова из-за подступившего к горлу комка трепетного счастья.

- Иди, - тихо улыбнулся он, наклоняясь и поднося мою ладонь к своим губам. Короткое, невесомое прикосновение его теплых губ к моим пальцам отозвалось электрическим разрядом по всему телу. - А то бабушка точно решит, что я умыкнул тебя в море навсегда.

- До завтра? — спросила я, заставляя себя с неохотой выскользнуть из его руки.

- До завтра, - пообещал он.

Я шла к калитке, чувствуя, как прохладный ночной воздух касается вспыхнувшей ладони. Повернувшись у самых дверей, я увидела, что Яннис все еще стоит на развилке, провожая меня взглядом в свете одинокого желтого фонаря. Эта тихая нежность ночного Милоса казалась теперь самым надежным домом на свете.

11 Августа

Дафна

Девятый день начался с заливающей щеки краски и тихого, трепетного смятения.

Проснувшись от золотых лучей греческого солнца, пробивавшихся сквозь деревянные жалюзи, я долго лежала в постели, уткнувшись лицом в подушку и не в силах сдержать счастливой улыбки. Память с яркой четкостью воспроизводила каждую секунду вчерашней ночи: прохладный морской бриз, бесконечную бездну Млечного Пути над головой, его теплые пальцы, переплетенные с моими, и то невесомое, обжигающее прикосновение его губ к моей ладони у калитки.

Вчера я впервые призналась себе, что безоглядно влюбляюсь. A сегодня... сегодня мне было просто до судорог страшно смотреть ему в глаза. Все эти годы я жила в строгом панцире, привыкнув держать эмоции на замке, а теперь на меня обрушилась такая лавина нежности, что мне потребовалось время. Всего пара часов, чтобы перевести дыхание и уложить это сбивающее с ног чувство внутри.

Именно поэтому утреннее занятие плаванием я отменила сама, написав Яннису короткое сообщение о помощи бабушке в саду. Он ответил моментально и с удивительной чуткостью дал мне то пространство, за которое я судорожно зацепилась в своем девичьем смущении.

После полудня, когда зной выгнал нас с веранды, я села за стол и достала блокнот. Слова Янниса в лодке - его дедушкины мудрости о том, что море не любит суеты, - отомкнули какие-то заржавевшие замки в моей голове. Я за час написала сразу три страницы. В моей сказке про трехцветную кошку появился новый персонаж - старый смотритель маяка. Он умел слушать шторм, никогда не торопил волны и мягко зажигал путеводный свет для всех, кто заблудился в темноте. Я писала и с трепетом понимала: Яннис, сам того не ведая, подарил моей книге дыхание.

В четыре часа бабушка попросила меня съездить на рынок за свежим сыром и персиками. Я надела легкое белое сарафанное платье, заплела волосы в небрежную косу и поехала на велосипеде на рынок.

Возле цветного лотка с фруктами меня кто-то окликнул:

- Дафна? Неужели это ты?

Я обернулась и увидела Маноса - моего бывшего одноклассника. Мы не виделись лет семь. Он заметно возмужал, загорел и теперь ярко улыбался, сделав шаг мне навстречу.

- Манос! Привет! - с искренней радостью отозвалась я.

- Приехал к родителям на пару недель, - смеясь, ответил он и без церемоний по-дружески обнял меня за плечи при встрече. - Слушай, ты совсем не изменилась! Все такая же красавица с блокнотом под мышкой.

Мы заговорили, вспоминая школьные годы. Манос оживленно жестикулировал, много улыбался и пару раз легко касался моего локтя, рассказывая смешную историю из детства. И именно в этот момент я увидела Янниса...

Яннис

День с самого утра задался странный.

Когда Дафна написала, что хочет перенести занятие, я сначала подумал, что пережал вчера. Ночь в лодке, прикосновение губ к ее тонкой ладони, звенящее электричество между нами... Я видел, как у нее перехватывало дыхание, как она смущенно опускала ресницы. Я дал ей время. Но, честно говоря, за весь день сам так и не смог выбросить ее из головы. Каждая строчка кода в ноутбуке валилась из рук, а в мыслях крутился только ее силуэт у калитки.

К четырем часам я решил прогуляться до площади, чтобы купить свежих лепешек и персиков. А на самом деле - втайне надеялся хотя бы мельком увидеть ее велосипед у причала.

И я увидел ее.

Дафна стояла у лотка с фруктами в легком белом сарафане, с небрежно сплетенной косой, перекинутой через плечо. Она выглядела настолько естественной, хрупкой и прекрасной, что у меня на секунду перехватило дыхание. Я уже сделал шаг к ней с улыбкой, но тут же замер.

Рядом с ней стоял высокий, загорелый парень.

В ту же секунду этот парень смеясь наклонился к ней и без каких-либо колебаний обнял ее за плечи. А Дафна... Дафна не отстранилась. Она искренне, звонко засмеялась, закинув голову.

Внутри меня будто прошел разряд глухого, ледяного тока.

Я никогда не считал себя ревнивым человеком. Я всегда гордился своей выдержкой, хладнокровием и умением держать дистанцию. Но прямо сейчас, наблюдая, как чужой мужчина с абсолютной легкостью прикасается к ее локтю, пока она улыбается ему той самой тепой улыбкой, от которой у меня ночью сжималось сердце, я почувствовал физический укол под ребрами. Быстрый, жгучий и совершенно неуправляемый.

Кто он? Откуда он ее знает? Почему он касается ее так свободно?

Пальцы сами собой сжались в кулак вокруг бумажного пакета с лепешками. Во мне всколыхнулось чисто мужское, первобытное чувство собственности и защиты. На мгновение мне захотелось просто подойти, встать между ними и заслонить ее от его взгляда. Я сделал глубокий вдох, с трудом гася вспыхнувшую внутри волну жаркой, колючей ревности, и заставил себя сделать шаг вперед.

- Привет, Дафна.

Мой голос прозвучал чуть ниже и жестче, чем я планировал.

Дафна вздрогнула и повернулась ко мне. Ее глаза мгновенно вспыхнули такой чистой, нескрываемой радостью, что натянутая струна внутри меня немного ослабла. Она сразу же сделала шаг в мою сторону - к счастью, сокращая дистанцию именно со мной, а не с ним.

- Яннис! - радостно выдохнула она. - Познакомься, это Манос, мой одноклассник. Мы учились вместе. Манос, это Яннис.

Одноклассник.

Одно слово, а словно пуд тяжести свалился с плеч. Но смотря на этого Маноса, который вальяжно протянул мне руку для рукопожатия, я все равно чувствовал, как во мне говорит задетое мужское эго. Я пожал ему руку - сдержанно, твердо.

И сам не заметил, как моя ладонь абсолютно естественным, защитным движением легла Дафне на поясницу, слегка притянув ее ближе к себе. Я ощутил через тонкую ткань сарафана тепло ее кожи, почувствовал, как она чуть вздрогнула от этого контакта, но не отстранилась - наоборот, практически прижалась к моему боку.

- Приятно познакомиться, Манос, - спокойно произнес я, удерживая его взгляд. - Дафна говорила, что у нее сегодня день сбора трав и покупок. Не думал встретить вас здесь.

Манос, кажется, мгновенно все понял. Взрослые мужчины всегда считывают такие знаки без слов. Он бегло взглянул на мою руку на талии Дафны, слегка улыбнулся и сразу сделал шаг назад:

- Да мы случайно пересеклись! Ну ладно, Дафна, рад был видеть. Передавай привет бабушке!

Когда он скрылся в толпе, я опустил взгляд на Дафну. Моя рука все еще оставалась на ее талии, ощущая частый ритм ее дыхания. Щеки у нее пылали густым румянцем.

- Одноклассник, значит? - тихо спросил я. Голос все еще выдавал легкую, подрагивающую натянутость, хотя я и попытался сгладить ее полуулыбкой.

- Мы учились вместе, - смущенно качнула головой она, опустив взгляд. - Он очень веселый.

- Я заметил, - я тихо вздохнул, и мои пальцы на ее талии чуть сильнее сжались, а потом я медленно провел ладонью по ее спине, наслаждаясь тем, как она доверчиво замирает от этого касания. Скрывать очевидное было бессмысленно. Я посмотрел ей прямо в глаза и честно произнес: - Извини, я не хотел нарушить вашу беседу, моя реакция даже для оказалась неожиданной.. На секунду показалось, что на этом острове у меня есть конкуренты.

Дафна подняла на меня свои удивительные светлые глаза. В них не было насмешки - только глубокое, трепетное понимание.

- У тебя нет конкурентов, Яннис, - тихо, но удивительно твердо ответила она.

В этот момент весь шум рынка просто перестать существовать. Стыдное чувство ревности окончательно растворилось, уступив место оглушающей, теплой волне нежности.

Дафна

Около шести вечера, испекая с бабушкой пирог с фетой, я переложила щедрый кусок в корзинку и поехала к Яннису. Мне хотелось отблагодарить его за его чуткость и снова увидеть тот теплый взгляд, которым он провожал меня на рынке.

Калитка его дома была приоткрыта. За столом под розовыми кустами сидел Яннис с ноутбуком, прижимая к уху телефон. Из динамика доносился взволнованный, сбивчивый голос его друга и партнера Никоса, который снова провалил дедлайн и молил о помощи.

Яннис выглядел уставшим. На его лбу залегла глубокая складка, но когда он заметил мое появление, выражение его лица мгновенно изменилось - взгляд потеплел, а уголки губ тронула мягкая улыбка.

- Хорошо, Никос. Присылай доступы. Я посмотрю и сделаю разбор, - тихо и сдержанно сказал Яннис в трубку. - Но мы обговорим это, когда я вернусь. Ты должен учиться держать обязательства сам.

- Ты лучший! - выкрикнул Никос и отключился.

Яннис отложил телефон и устало потер переносицу. Я подошла ближе и поставила корзинку на стол.

- Привет... - мягко произнесла я, присаживаясь рядом. - Тяжелый разговор?

- Привет, Дафна. Да уж, Никос умеет создать панику, - с виноватой улыбкой выдохнул он.

Я посмотрела на него с сочувствием и тихо, бережно спросила:

- Яннис... а почему ты просто не сказал «нет»? Ты ведь приехал сюда, чтобы вырваться из этой гонки.

Яннис не стал закрываться. Он задумчиво посмотрел на экран, а затем накрыл своей широкой, теплой ладонью мою руку, лежавшую на столе.

- Понимаешь, Дафна... - медленно заговорил он, перебирая мои пальцы. - Я задал себе вопрос: могу ли я помочь? Да, могу. Никос - хаотичный человек. Но когда два года назад у меня рушился бизнес, Никос был единственным, кто остался со мной ночевать в офисе и верил в меня.

- Я понимаю, - мягко ответила я, тронутая его верностью. - Но ты ведь нашел в себе силы сказать ему «нет» в Афинах, когда уезжал сюда. Почему же сейчас снова берешь его ответственность?

Яннис замер. В его взгляде вспыхнула глубокая мыслительная работа. Он качнул головой и очень честно проговорил:

- Потому что здесь, я казалось научился разделять эмоции и долг. Там я соглашался из страха все потерять. А здесь... я помогаю ему просто потому, что могу помочь. Без злости и без жертвенности. Я знаю свои границы, Дафна. И я не позволю этой работе забрать у меня то главное, ради чего я сюда приехал.

Он сделал паузу и посмотрел на меня так трепетно, что у меня перехватило дыхание.

- И ради кого я здесь остаюсь, - тихо добавил он.

В его тоне было столько искренней глубины, что между нами установилась звенящая, прекрасная тишина.

- Хорошо, - улыбнулась я, сжимая в ответ его пальцы. - Твоя верность друзьям - это очень красивое качество. Поешь пирог, пока код не занял весь твой вечер.

- Спасибо, Дафна, - выдохнул Яннис. Он нежно поднес мою ладонь к своим губам, прикоснувшись к коже запястья долгим, согревающим поцелуем. - Ты даже не представляешь, какой покой ты приносишь с собой. Рядом с тобой вся суета просто исчезает.

Вечер опустился на Милос, принеся перламутровую прохладу.

Я сидела на своей веранде, слушая мерный шум прибоя и наблюдая за звездами. Мое утреннее смущение окончательно уступило место ясному, глубокому чувству. Я достала телефон и набрала сообщение:

«Яннис, если ты справился с работой от Никоса - выходи на пристань через пятнадцать минут. Не обязательно ничего говорить, просто хочу посидеть с тобой у воды. И... я очень жду встречи».

Ответ пришел моментально:

«Захлопываю ноутбук и уже бегу!».

Я улыбнулась, спрятала телефон в карман и пошла к калитке, чувствуя, как внутри расцветает самое чистое и настоящее чувство на свете.

12 августа

Полуденное солнце Милоса припекало вовсю, когда мы пришли в небольшую каменистую бухту. На открытой части пляжа отдыхало несколько компаний: загорелые, подтянутые девушки в микроскопических бикини смеялись у самой воды, их гладкая кожа блестела от сухого масла.

Я стояла чуть отдаленно, у самой кромки воды, и ощущала, как на меня плотной лавиной обрушивается еще один старый, глубоко спрятанный страх. Страх собственного тела.

Я смотрела на идеальные силуэты у воды и опускала взгляд на себя. Мои мягкие бедра, небольшая складка на животе, которую я всегда привычно втягивала, едва выходя из дома, округлые плечи... Я с детства привыкла считать себя «недостаточно изящной». И сейчас, под этим ярким, беспощадным греческим солнцем, рядом с Яннисом мне вдруг стало до судорог смутительно.

Пальцы судорожно сжались на подоле легкого пляжного сарафана. Я застыла, не в силах сбросить его и остаться в купальнике.

- Местная тишина тебе идет больше, чем шумная площадь, - раздался прямо над моим ухом тихий, бархатный голос Янниса.

Я от неожиданности вздрогнула и повернулась.

Яннис появился абсолютно бесшумно прямо у меня за спиной. Oн успел разуться и сбросить футболку, и теперь от него веяло чистым теплым солнцем и морем. Он стоял совсем близко, но не смущал меня пристальным взглядом - вместо этого он мягко оперся подбородком о мое плечо сзади и легким, естественным движением обнял меня ладонями за талию, просто наблюдая за накатывающими на гальку волнами.

Его теплые, широкие ладони на моей талии не сжимали, не оценивали - они просто баюкали, даря чувство абсолютной безопасности.

- Ты замерла, Дафна, - тихо прошептал он мне в самую шею, и от его теплого дыхания по коже пробежали мурашки. - О чем задумывалась?

Я затаила дыхание, чувствуя, как его подбородок покоится на моем плече. Все фальшивые комплименты мира не смогли бы сделать того, что сделал этот его непроизвольный, уютный жест из-за спины. Он не ждал от меня «показательных выступлений» и не сравнивал ни с кем.

- Просто... привыкаю к солнцу, - тихо ответила я, выдыхая сковавшее грудь напряжение.

- Тогда давай привыкать вместе, - улыбнулся он.

Яннис мягко отстранился, забрал у меня из рук пляжную сумку, расстелил на гальке наше общее полотенце и с самой будничной улыбкой протянул мне флакон:

- Поможешь мне спину намазать? А то вчера на причале я, кажется, немного перегрелся.

Этот простой, домашний шаг окончательно сбил с меня градус страха. Глубоко вдохнув, сбросила сарафан на гальку и присела рядом с ним. Я втирала крем в его плечи, а потом он так же спокойно и бережно нанес крем на мои - без единого липкого взгляда, но с невероятной нежностью в каждом движении, - мое тело окончательно отмякло. Я перестала думать о том, как выгляжу со стороны.

- Ну что, капитан? - он поднялся, протягивая мне ладонь. - Идем покорять глубину?

Мы вошли в воду. Ласковое море подхватило нас, смывая остатки зноя.

Сегодня мы зашли чуть глубже - туда, где вода доходила мне до шеи. Яннис встал напротив, положив ладони мне под лопатки и поясницу.

- Расслабься, Дафна. Доверься мне и воде. Просто ляг на спину и дыши ровно.

Я глубоко вдохнула, откинула голову назад, погружая затылок в прохладную воду, и развела руки в стороны. В ушах зазвучал мерный шум моря. Я чувствовала его теплые пальцы у себя под спиной и полностью доверилась им.

Прошло несколько долгих, блаженных секунд. Я смотрела в бездонное синее небо, чувствуя себя абсолютно невесомой.

- Дафна.

Его голос прозвучал тихо, совсем близко.

- Что? - шепотом отозвалась я, не открывая глаз.

- Я тебя уже не держу.

Мои глаза мгновенно распахнулись.

Я повернула голову и увидела, что Яннис стоит в полшаге от меня, держа руки на весу над водой. Я держалась сама. Несколько чистых, невероятных секунд я просто парила на поверхности моря без чьей-либо помощи.

От неожиданности и испуга я тут же потеряла равновесие, барахтаясь и уходя ногами вниз. Яннис моментально подхватил меня за талию, вытаскивая на поверхность. Я вынырнула, закашлялась от попавших брызг и вдруг... громко, искренне, во весь голос засмеялась.

- Я держалась! Ты видел? Я сама! - выкрикнула я, смеясь так отчаянно и радостно, как не смеялась с самого детства.

- Ты сама плыла, Дафна! - засмеялся он в ответ, крепко удерживая меня.

- Давай еще раз! Прямо сейчас!

Я снова откинулась назад. И в этот момент что-то внутри меня окончательно переломилось и рассыпалось в прах. Я полностью забыла втягивать живот. Перестала контролировать, как выглядят мои бедра в воде, как растрепались мокрые волосы и прикрываюсь ли я руками. Мое тело стало просто живым, послушным, свободным, принимающим эту воду и этот день.

Я выпрямилась по грудь в воде, убирая мокрые пряди с лица, и встретила его взгляд.

Яннис смотрел на меня. Его темные глаза были устремлены на мое лицо, на мою открытую улыбку, на капли воды, блестящие на ключицах. И я впервые в жизни не стала судорожно гадать: «Что он во мне рассматривает?»

И просто абсолютно ясно поняла: «Я ему нравлюсь. Вся. Такая, какая есть».

Это осознание отозвалось в груди такой мощной, горячей волной, что у меня прервалось дыхание. Я сделала шаг к нему прямо в воде, обхватила его мокрые, теплые плечи ладонями и сама, первая, поцеловала его в щеку..

Яннис на долю секунды замер от неожиданности, а затем издал тихий, глубокий выдох и прижался к моим губам.

Его руки крепко прижали меня к себе за талию, стирая любое расстояние между нами. Поцелуй был долгим, соленым от морской воды, глубоким и нежным, пропитанным всем тем чувством, которое мы бережно копили эти дни. Море покачивало нас, обнимало волнами, но я твердо стояла на ногах, потому что его руки держали меня надежнее любой земли.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, наши лбы соприкоснулись.

- Дафна... А какой сегодня день? - тихо спросил он, с нежностью гладя мою влажную щеку.

И от этого простого вопроса сердце у меня внутри больно, тоскливо сжалось.

Двенадцатое августа. До конца моего пребывания на острове оставались считанные дни. Время стремительно утекало сквозь пальцы. Очень. Мало. Дней.

Вечер мы провели у него. В честь «великой победы над стихией» Яннис взялся лично приготовить ужин на своей маленькой кухне, пахнущей сушеными травами и розами его дедушки.

Я сидела на высоком табурете, завернувшись в его огромную мужскую рубашку, и на блюда личного повара смотрела с неприкрытой иронией. Яннис включил старый греческий джаз, постоянно терял чеснок и с абсолютно серьезным видом пытался почистить креветки.

- Ты сейчас отрежешь себе палец, кулинарный гений, - рассмеялась я.

- Я просто даю креветкам шанс сдаться без боя, - парировал он с невозмутимым лицом, но уголки его губ предательски дрожали.

Я не выдержала, встала с табурета, подошла к нему сзади и обняла за талию. Яннис мгновенно бросил нож, повернулся в моих руках и притянул меня к себе. Помешанный на контроле кулинарный процесс был напрочь забыт. Он целовал меня со вкусом укропа, соли и спелых персиков, целовал в губы, в мокрую от воды ложбинку на шее, пока паста тихо закипала на плите, а мы тихо смеялись от собственной безоглядной влюбленности.

Мы ужинали прямо на каменном парапете веранды под кроной оливы. Ужин слегка подгорел, паста оказалась пересоленной, но мы ели ее прямо из большой сковороды, запивая прохладным белым вином, и это была самая вкусная еда в моей жизни.

Когда зажглась луна, Яннис накинул мне на плечи плед, усадил себе на колени, и мы долго сидели в тишине, слушая, как где-то внизу вздыхает море.

Домой я вернулась ближе к полуночи. Тихо прошмыгнула в свою комнату и легла на кровать, уставившись в потолок.

Внутри все переменилось.

Память снова и снова возвращала меня к моменту в море. К той секунде, когда я перестала прятать свой живот, свои бедра, свои несовершенства - и просто поцеловала человека, которого кажется люблю.

«Я ведь всегда пряталась», - с пронзительной ясностью подумала я.

Я вспомнила свою жизнь в городе. Свою выжигающую изнутри работу в компании, где день за днем я пробивалась сквозь бесконечный поток претензий, криков и недовольства. Вспомнила этих бесконечно разъяренных, агрессивных клиентов, которые требовали невозможного и срывали на мне свою злость. А я... я принимала каждый их выпад как личный провал. Пропускала всю эту чужую желчь через себя, боясь отстоять свои границы, боясь сказать твердое «хватит» и послушно беря на себя чужую вину.

Я годами жила на цыпочках, с постоянным ощущением кома в горле, искренне веря, что терпеть этот негатив, прятаться и чувствовать себя виноватой за все на свете - моя единственная участь.

Но сегодня я держалась на воде сама. Сегодня я перестала стесняться собственного тела. Сегодня я впервые в жизни сделала шаг первой.

В тишине комнаты эта мысль отозвалась тихим, но оглушительным эхом: быть боксерской грушей для чужой злости - это не норма. Яннис дал мне чувство, что я достойна хорошего отношения, потому что я просто человек.

Принимать чужие претензии как собственную несостоятельность - не норма. Бояться выставить границы и гробить свое здоровье ради токсичных задач - не норма. Считать себя недостойной любви и уважения из-за пары лишних сантиметров на талии - не норма. Живой, настоящей, дышащей грудью жить так больше нельзя.

Я села на кровати, обняв колени. Это были первые, робкие, но настоящие попытки переписать сценарий собственной судьбы. Вернувшись в город, я напишу заявление об увольнении. Я уйду с этой работы, которая шаг за шагом отравляла мне жизнь, и наконец займусь тем, что ценно лично для меня. Я перестану извиняться за то, что я существую.

Яннис стал зеркалом, в котором я впервые увидела себя настоящей - сильной, красивой и свободной.

Я снова легла на подушку и закрыла глаза. Впереди оставалось совсем мало дней. Но впервые в жизни я больше не боялась завтрашнего дня.

13 Августа

Яннис

Я проснулся около семи утра в пустом доме под тихий шелест оливы за окном.

После вчерашнего вечера и ее возвращения к себе меня не покидало то пронзительное, острое чувство, с которым я не сталкивался уже много лет. Я натянул легкую льняную рубашку, вышел на веранду и заварил кофе.

Греческое утро только набирало силу. Воздух пах остывшим за ночь камнем, солью и диким чабрецом. Я смотрел на синюю гладь моря, чувствуя, как внутри разворачивается непривычная, забытая жара. За последние десять дней этот остров, который раньше казался мне просто временным укрытием от бесконечных афинских отчетов и суеты, вдруг ожил. Из-за нее.

Мне нравилось наблюдать, как Дафна постепенно раскрывается. Как исчезает ее привычка извиняться за каждый шаг, как она замирает от красоты простых вещей и как искренне смеется. Вчера на пляже, когда она впервые доверилась мне и воде, а потом засмеялась прямо мне в губы... в этот момент я отчетливо понял, что уже не смогу просто отпустить ее обратно в ее далекую, серую городскую жизнь без борьбы.

Я допил кофе, проверил цепь на велосипеде и поехал к ее домику.

Она уже ждала меня на веранде - в легком сарафане, с растрепанными после сна волосами и свежим лицом. Я поставил велосипед на подножку, на мгновение залюбовавшись тем, как она щурится от утреннего солнца.

- Утренний рейс до местной пекарни отправляется через две минуты, мадемуазель, - с легким поклоном произнес я. - У вас есть время ровно на то, чтобы накинуть шляпу.

Она улыбнулась мне - тепло, искренне, без малейшей тени вчерашней городской скованности - и сбежала по каменным ступенькам.

Дафна

Мы поехали в маленькую лавку на самой окраине. Это место казалось обособленным от всего остального туристического мира: здесь собирались только местные старики, которые с самого утра пили крепкий греческий кофе из крошечных чашек, читали газеты и неспешно обсуждали островные новости.

В лавке пахло свежим хлебом, козьим сыром и оливковым маслом первого отжима. Хозяин - усатый, добродушный грек по имени Драгос - встретил Янниса как родного, хлопая его по плечу и с теплой грустью вспоминая его дедушку: «Эх, Яннис, какой человек был твой дед, светлая ему память... До сих пор помню, как он здесь хлеб брал, когда ты под стол бегал». Пока они разговаривали, я отошла к деревянному стеллажу с персиками и домашним вареньем.

На узкой мощеной улочке прямо за порогом лавки, под пышными кустами нежно-розовых роз, сидела тощая трехцветная кошка. У нее были абсолютно такие же белые лапки и рыжее пятно на левом ухе, как у моей Матильды.

- Посмотри, Яннис, - тихо шепнула я, указывая пальцем на порог. - Кажется, у Матильды здесь есть кузина.

Яннис тут же отвлекся от разговора с Драгосом, купил небольшой ломтик свежей сырой рыбы и вышел на улицу. Он присел на корточки перед кошкой и с самым серьезным, почти деловым видом принялся вести с ней дипломатические переговоры:

- Итак, уважаемая, - бархатным, глубоким голосом проговорил он, протягивая кошке угощение. - Условия простые: ты берешь рыбу, а взамен разрешаешь этой прекрасной девушке погладить тебя за ухом. Сделка века, что скажешь?

Кошка сначала подозрительно прищурилась, обнюхала его пальцы, а потом аккуратно забрала рыбу и доверчиво уткнулась лобиком в колени Янниса, громко замурчав.

Я стояла, прислонившись к белой, нагретой солнцем стене дома, сжимала в руках бумажный пакет с горячими круассанами и с улыбкой наблюдала за этой картиной. В груди разливалось удивительное, сладкое чувство покоя. С каждым днем, с каждым проведенным вместе часом я все сильнее поражалась тому, насколько естественным, простым и настоящим стал каждый наш общий момент.

Когда мы вышли из лавки и пошли дальше по узким мощеным улочкам в сторону рынка, Яннис нагнал меня, мягко забрал пакет с выпечкой в одну руку, а пальцами другой абсолютно свободно, естественно и уверенно переплел свои пальцы с моими.

Прямо на глазах у всей оживленной, просыпающейся площади.

В первую секунду во мне сработал старый, въевшийся глубоко под кожу рефлекс. Мое тело инстинктивно сжалось. В голове мгновенно вспыхнула паническая, привычная мысль: «Кто на нас смотрит? Что они думают? Вдруг я выгляжу глупо?»

Я замерла на полшага и оглянулась вокруг, ожидая увидеть оценивающие или осуждающие взгляды. Но, покрутив головой, я вдруг с искренним удивлением заметила: никто на нас не смотрел.

Торговцы фруктами громко выкрикивали цены, зазывая покупателей к лоткам. Пожилая пара туристов уличного кафе с улыбкой рассматривала карту острова. Маленький мальчик со смехом гонялся за стайкой голубей у фонтана. Уличная жизнь бурлила своим чередом, и никому вокруг не было никакого дела до двух влюбленных людей. Каждый человек на этой площади был полностью занят своими мыслями и своими делами.

Я опустила взгляд на наши переплетенные пальцы. Его рука была теплой, шершавой и сильной. От осознания этой простой истины - что мир вовсе не следит за каждым моим шагом и не ждет моей ошибки - мои плечи сами собой опустились. Напряжение, удерживавшее меня годами, вдруг рассосалось в теплом воздухе Милоса. Я чуть сильнее сжала его ладонь в своей и улыбнулась.

- Что с тобой? - тихо спросил Яннис, заметив мою улыбку и чуть замедлив шаг.

- Ничего, - искренне ответила я, прижимаясь плечом к его рукаву. - Просто... мне здесь очень хорошо.

- Мне тоже, Дафна, - ответил он, и его пальцы слегка сжали мои. - Мне тоже.

Около двух часов дня на Милос прибыл дневной паром из Афин.

Мы поехали в порт, чтобы встретить Никоса - того самого друга и коллегу Янниса, про которого я уже так много слышала за эти дни. По рассказам Янниса и по тому короткому телефонному разговору, свидетелем которого я стала накануне, у меня сложился вполне определенный образ этого человека. Я ожидала увидеть эгоистичного, наглого или чересчур бесцеремонного человека, который пользуется безотказностью Янниса и регулярно портит ему жизнь своими обещаниями.

Я честно готовилась держать дистанцию и быть настороже.

Однако, когда трап парохода опустился и из толпы прибывших пассажиров вышел высокий, широколобый парень в стильных солнцезащитных очках, с растрепанными кудрявыми волосами и яркой, белозубой улыбкой, все мои заготовки мгновенно рассыпались.

Никос оказался невероятно харизматичным, шумным и чертовски обаятельным человеком. Едва увидав Янниса, он бросил на гальку свою тяжелую дорожную сумку, подбежал к нему и крепко, по-медвежьи обнял его, громко хлопая по спине.

- Яннис! Дьявол тебя побери, ты выглядишь так, будто переехал жить на пляж! - оглушительно закружил он, а затем тут же повернулся ко мне, сдергивая очки. - А ты, должно быть, Дафна? О Боги, Яннис мне все уши прожужжал! Я уже думал, он выдумал тебя, чтобы не разбирать отчеты!

Никос искренне, тепло улыбнулся и протянул мне руку, а затем, не дожидаясь формальностей, легко и по-дружески приобнял меня за плечи. От него веяло дорогим парфюмом, морским ветром и какой-то неуемной, бешеной энергией.

- Очень приятно познакомиться, Никос, - улыбнулась я, почувствовав, как мое первоначальное предубеждение начинает стремительно таять.

Мы отправились в обеденное время в маленькую рыбную таверну у самого края воды. Никос взял на себя роль главного заводилы за столом. Он заказывал еду - жареных кальмаров, домашнее вино, оливковый соус и запеченную рыбу, - не умолкая ни на секунду.

За обедом Никос травил одна за другой безумно смешные истории из их с Яннисом афинского детства и университетских времен. Он рассказывал, как в семнадцать лет они пытались починить старый дедушкин катер и в итоге случайно утопили в бухте ящик с рыбой, как Яннис на первом курсе учил высшую математику, сидя в шкафу, потому что там была лучшая звукоизоляция, и как они впервые пытались открыть свою компанию, имея на двоих сто евро и один работающий ноутбук.

Никос говорил ярко, много жестикулировал, артистично менял голоса и искренне смеялся вместе с нами. С ним было легко. Он казался тем самым душой компании, с которым невозможно чувствовать себя скованно.

Глядя на то, как они подшучивают друг над другом, как Никос передает Яннису лучший кусок рыбы, а Яннис с теплой улыбкой качает головой, слушая очередную небылицу, я поймала себя на мысли: «Боже, какая же я дура. Я ведь почти осудила их отношения! Я думала, что Никос паразитирует на нем, а они ведь просто близкие друзья. Как братья, которые знают друг друга всю жизнь. Я все неверно оценила».

Эта мысль принесла мне облегчение. Мне искренне хотелось, чтобы у Янниса все было хорошо во всех сферах жизни, и видеть его рядом с веселым, верным другом было приятно.

Однако по мере того, как день клонился к вечеру, а солнце начинало садиться за горизонт, окрашивая море в глубокие фиолетовые тона, картинка начала незримо меняться. Я начала замечать детали. Мелкие, едва уловимые на первый взгляд нюансы, которые проявлялись в поведении Никоса не из злобы или злого умысла, а просто в силу въевшейся годами привычки.

Сначала это проявилось, когда мы планировали вечер. Яннис еще в обед мягко сказал, что после семи мы хотели прогуляться к старому маяку на западном мысе. Но Никос, даже не дослушав его до конца, уверенно перебил:

- Ой, да какой маяк, Яннис! Я уже договорился с Петросом из афинской конторы, он как раз сейчас на острове. Я забронировал столик в центральном ресторане на восемь вечера. Посидим, обсудим новый проект, заодно поужинаем нормальным мясом!

Яннис открыл было рот, чтобы возразить, но Никос уже переключился на официанта, прося счет. Яннис едва заметно вздохнул, опустил глаза и тихо промолчал, смирившись с изменением наших планов.

Чуть позже, когда мы шли к такси, у Никоса зазвонил телефон. Он поговорил с кем-то из потенциальных инвесторов и, завершая звонок, громко произнес в трубку:

- Да, без проблем, Алекс! Яннис сегодня вечером до полуночи все проверит, перепишет архитектуру файла и отправит тебе готовый разбор. Да, да, не переживай!

Яннис в этот момент шел рядом со мной. При этих словах Никоса он чуть заметно сжал челюсти, его плечи напряглись, но он снова ничего не сказал своему другу. Он просто в очередной раз проглотил это, отводя взгляд в сторону. Никос принял решение за него, дал обещание от его имени, снова сгрузив на плечи Янниса чужую работу - и сделал это так свободно и естественным тоном, будто это было единственным возможным положением дел.

Но окончательный перелом произошел за ужином в том самом ресторане. За столом собралась небольшая компания: мы с Яннисом, Никос и двое его знакомых по бизнесу. Вино лилось рекой, блюда сменяли друг друга, атмосфера казалась непринужденной. Никос, подогретый алкоголем и вниманием слушателей, вошел в азарт. В какой-то момент разговор зашел про прошлые отношения и глупые ошибки молодости.

- О, вы бы знали, как наш Яннис умеет влюбляться! - громко, на весь зал объявлял Никос, отхлебывая из бокала. - Это же романист из девятнадцатого века! Помнишь, Яннис, ту историю с Еленой три года назад?

При этом имени Яннис мгновенно изменился в лице. Выражение его глаз стало ледяным. Он чуть заметно напрягся, опустил бокал на стол и тихо, очень сдержанно, но твердо произнес:

- Никос, хватит. Не надо.

Тот лишь беззаботно отмахнулся, задорно расхохотавшись и оглядывая сидевших за столом:

- Да ладно тебе, бро! Что ты сразу напрягся? Все свои! Да и Дафна все равно когда-нибудь узнает, какой ты у нас драматический герой!

- Никос, я просил тебя закрыть тему, - повторил Яннис чуть громче, и в его голосе проскользнула отчетливая просьба.

Но Никоса было уже не остановить. Поймав волну и чувствуя себя центром внимания, он с упоением и со смешками начал расписывать личную, глупую и невероятно неловкую историю из прошлого Янниса. Он смаковал подробности, показывал в лицах, как Яннис переживал, какие глупые поступки совершал и как в итоге эта девушка его бросила, выставив на смех перед всеми знакомыми. Люди за столом начали тихо посмеиваться. Никос заливался хохотом. Чтобы не создавать еще большую, звенящую неловкость за столом, чтобы не устраивать публичную сцену и не портить вечер остальным, Яннис натянуто усмехнулся. Он даже тихо засмеялся вместе со всеми, сделав глоток вина и опуская голову. Но я смотрела ему прямо в глаза. И я отчетливо, с пронзительной, болящей ясностью видела: ему совсем не смешно.

В его карих глазах плескалась глухая, глубокая, застарелая усталость. Это была усталость человека, чьи личные границы в очередной раз безжалостно топтали ногами, выдавая это за «дружескую шутку». Это была усталость того, кто годами позволял делать с собой подобное, потому что боялся разрушить многолетнюю дружбу, боялся показаться «неудобным», «слишком обидчивым» или «не умеющим понимать юмор».

Яннис сидел за этим столом, смеялся вместе со всеми, но внутри него в этот момент происходило тихое, болезненное разрушение.

Около одиннадцати вечера, когда ужин наконец подошел к концу и Никос отошел к барной стойке, чтобы расплатиться по счету и пофлиртовать с официанткой, мы с Яннисом вышли на прохладную, полупустую террасу ресторана. Ночной морской бриз приятно освежал горящие щеки. Внизу, у самого подножия утеса, с тихим шумом разбивались об утесы темные волны. Яннис подошел к деревянному парапету, достал из кармана сигарету и щелкнул зажигалкой. Огонек на секунду озарил его резкие, напряженные скулы и глубокую складку, залегающую между бровями. Он глубоко затянулся, выпуская сизый дым в ночную темноту.

Я тихо подошла и встала рядом, опершись локтями о перила. Несколько минут мы молчали, слушали шум моря.

- Яннис... - мягко заговорила я, не поворачивая головы. - Почему ты его не остановил?

Он тихо вздохнул, не вынимая сигареты из губ, и с легким, уставшим налетом беспомощности в голосе ответил:

- Я попросил его, Дафна.

- Ты попросил, - мягко, но предельно твердо возразила я, поворачиваясь к нему. - Ты попросил его дважды. А он просто проигнорировал тебя и продолжил говорить дальше.

Яннис не стал спорить или защищаться. Он лишь медленно опустил взгляд на огонек сигареты в своей руке, и на его лице отразилась глухая, уязвимая растерянность человека, которого мягко заставили посмотреть на то, от чего он годами привык отворачиваться. Он глубже затянулся, стряхнул пепел в глиняную апельсиновую вазу и ответил тихим, сдержанным тоном:

- Дафна, мы двадцать лет так общаемся... Это просто Никос. Он всегда такой. Поверь, он правда не хотел меня обидеть, он просто слишком увлекается, когда оказывается в центре внимания. Ему казалось, это смешная история.

Я посмотрела ему прямо в глаза. В его взгляде сейчас стояло абсолютно то же самое упрямое нежелание признавать очевидное, с которым я сама прожила столько лет на своей работе. Я узнала это выражение лица. Я сама годами говорила себе эти же самые слова: «Ну, клиенты просто устали», «Это просто специфика работы, не нужно принимать на свой счет». Я годами оправдывала чужую бестактность, чужую агрессию и чужое неуважение, лишь бы не признавать страшную и простую правду: со мной так поступают просто потому, что я сама это позволяю.

Яннис защищал Никоса не потому, что был с ним согласен. Он защищал его, потому что признать неправоту друга означало признать, что последние двадцать лет он позволял вытирать о себя ноги под видом «крепкой мужской дружбы».

Спорить с ним сейчас, читать нотации или пытаться что-то доказать было абсолютно бесполезно. Это был его личный путь, его собственная боль и его внутренний выбор.

Я лишь тихо, с бесконечным пониманием и сочувствием посмотрела на него и мягко коснулась его предплечья.

- Хорошо, - спокойно и тихо произнесла я. И больше не добавила ни единого слова на эту тему.

Яннис замер. Он посмотрел на мою руку на своем рукаве, затем поднял взгляд на меня. Мое спокойное, искреннее «хорошо» подействовало на него сильнее любых упреков или споров. В его карих глазах мелькнула благодарность за то, что я не стала давить на рану. Он ничего не ответил, лишь слегка накрыл мою ладонь своими теплыми пальцами, и мы снова погрузились в тишину.

Позже, когда Никос уехал на такси в отель, а мы с Яннисом медленно возвращались к его дому через затихший, пахнущий ночными цветами сад, витавшее между нами напряжение постепенно стало рассеиваться.

Ночь была невероятно звездной. Млечный Путь пролегал над Милосом яркой серебристой полосой. Яннис катил рядом свой велосипед,за которым мы вернулись на пристань, придерживая его за руль, и время от времени бросал на меня боковые, задумчивые взгляды.

- Ты сегодня весь день снова писала в свой блокнот, - тихо заговорил он, нарушая молчание. - И в пекарне, и когда мы ждали паром. Сказка про кошку и смотрителя маяка растет?

- Растет, - я с улыбкой провела пальцами по сумке, где лежал блокнот. - На самом деле... эта история становится для меня чем-то очень важным. Я ведь всегда мечтала писать именно такие книги. Детские, с иллюстрациями. Чтобы помогать детям не бояться темноты и верить в себя.

Я говорила это и внутренне сжималась, по привычке ожидая снисходительной улыбки или привычных фраз вроде «Это несерьезно» или «Этим сейчас не заработаешь». Но Яннис не стал делать из этого грандиозного события. Он не выдавал пафосных, фальшивых речей и не начал восторженно нахваливать мою задумку, даже не прочитав ее. Он просто остановился у калитки своего дома, поставил велосипед на подножку, повернулся ко мне и посмотрел в глаза с такой искренней, глубокой и серьезной верой, от которой у меня перехватило дыхание.

- А почему ты до сих пор не отнесла свои рукописи в издательство? - тихо и абсолютно спокойно спросил он. - Чего ты ждешь?

- Я... я боюсь, - честно призналась я, опустив взгляд. - Боюсь, что они скажут, что это наивно. Что это никому не нужно. Что я пишу недостаточно хорошо.

- Дафна, - Яннис подошел ближе, мягко взял мое лицо в свои теплые ладони и заставил посмотреть на него. - Ты сегодня летала на воде. Ты сама сделала шаг в море. Твои истории уже ожили - я видел, как ты смотрела на ту кошку у пекарни, как ты видишь этот остров. У тебя есть все шансы. И если ты не покажешь свой талант людям, это будет преступлением.

Этот простой, лишенный фальши и пафоса разговор отозвался во мне громче любых громких комплиментов. Он не спасал меня - он просто верил в меня так естественно, как верят в то, что завтра взойдет солнце.

Когда мы пришли к нему в дом, Яннис достал свой ноутбук, сел за деревянный стол на веранде и со вздохом открыл файлы отчета, которые обещал проверить Никос. Он погрузился в работу - строчки кода и таблицы заплясали на его экране. Он делал это спокойно, без злости, но с той же сдержанной усталостью.

Я устроилась неподалеку, на мягком диванчике под светильником, достала свой блокнот и карандаш.

Впервые за долгие месяцы - а может быть, и за годы - слова потекли легко, свободно и стремительно. Мне больше не нужно было выдавливать из себя предложения. Остров, море, дыхание Янниса, шум оливы за окном и та внутренняя свобода, которую я обрела сегодня, дали моим мыслям крылья.

За час я вдохновенно и абсолютно свободно написала сразу несколько ключевых, самых важных абзацев для финала своей сказки. Про то, как кошка перестала бояться шторма, потому что поняла: смотритель маяка всегда ждет ее на берегу, и никакой туман не сможет погасить этот свет.

Я дописала последнее предложение, поставила точку и счастливо вздохнула. И именно в этот момент мой телефон, лежавший на краю стола, тихо завибрировал.

Звук короткой вибрации в ночной тишине прозвучал как выстрел.

Я протянула руку и взяла телефон. На светящемся экране высветилось стандартное, сухое Push-уведомление из рабочей почты:

«Напоминание: Ваше заявление на ежегодный оплачиваемый отпуск заканчивается 15 августа. Напоминаем, что 16 августа в 09:00 вам необходимо присутствовать на рабочем месте в офисе. Пожалуйста, подтвердите получение данного уведомления».

Я замерла, глядя на ровные, холодные буквы на экране. Экран телефона светился в полутьме веранды чужеродным, ядовито-синим светом. Сказочный, изолированный, застывший во времени мир острова Милос неожиданно дал глубокую, невосполнимую трещину. Реальность возвращалась. Вся та прежняя жизнь - с претензиями клиентов, серой рутиной, холодом и одиночеством - стопором стояла на пороге, напоминая о себе.

Я подняла глаза от экрана и посмотрела на Янниса. Он все так же сидел за столом, подперев голову рукой, и уставшими глазами всматривался в строчки отчета на экране своего ноутбука. Четырнадцатое августа опускалось в ночь. Совместного времени оставалось критически, беспощадно мало.

14 Августа

ЯННИС

В 7 утра, дома царила звонкая прохлада, но внутри меня все еще звучал вчерашний смех Дафны, ее шепот и то пронзительное чувство близости, с которым я не сталкивался уже много лет.

Середина августа почти наступила. На экране светилось четырнадцатое августа.

Мы оба были из Афин, оба прекрасно знали, что такое суета мегаполиса, бесконечные отчеты и звонки, от которых разрывается голова. Но за эти две недели здесь, на Милосе, наш прошлый городской мир ушел куда-то на задний план. Каждое утро, проведенное вместе, казалось мне драгоценным подарком.

Я натянул легкую льняную рубашку, заварил свежий кофе и поехал к домику Дафны. Она уже ждала меня на веранде щурясь от яркого солнца. Наше утреннее путешествие за свежим хлебом в пекарню, кошка у порога - все складывалось в идеальную мозаику, в которой больше не было места страху и одиночеству.

ДАФНА

После полудня, когда спала самая тяжелая жара, мы отправились к закрытой бухте. В воздухе плыл терпкий запах сушеной душицы и морской соли. Вода в лагуне была настолько прозрачной, что казалось, будто лодки парят в воздухе.

Я сидела на краю деревянного мостка, опустив ноги в воду, и смотрела, как солнечные зайчики пляшут на дне.

- Поплыли со мной? - тихо спросил Яннис, оказываясь рядом. Он уже сбросил футболку, и от его нагретой солнцем кожи веяло теплом и морем.

- Я... я все еще неуверенно чувствую себя на глубине, Яннис, - честно призналась я, опустив взгляд. - море... кажется, что у него нет дна.

Яннис мягко спрыгнул в воду, которая доходила ему до груди, протянул ко мне руки и посмотрел с такой безграничной нежностью, что у меня пресеклось дыхание:

- Я буду твоим спасательным кругом, Дафна. Доверься мне. Сделай шаг.

Я сделала вдох, скользнула с мостка и тут же ощутила, как прохладная морская вода обняла тело. Прежде чем паника успела коснуться меня, сильные руки Янниса подхватили меня за талию, притягивая ближе.

- Слушай мое дыхание, - шепнул он, когда мы оказались там, где ноги уже не доставали до дна.

Его правая ладонь аккуратно легла мне между лопаток, удерживая на поверхности, а левая накрыла мои пальцы. Мы оказались так близко, что я ощущала каждое движение его грудной клетки.

- Раслабь плечи, - проговорил он бархатным, успокаивающим голосом прямо мне в губы. - Не борись с водой, она тебя держит. И я тебя держу.

Он медленно поплыл назад, увлекая меня за собой. Я легла на воду, чувствуя его теплую ладонь у себя на пояснице. Это было ни с чем не сравнимое чувство: капли воды на губах, лазурное небо над головой и непередаваемый, сладостный трепет где-то глубоко внизу живота - те самые «бабочки», от которых перехватывает дыхание и кружится голова.

Когда я случайно соскользнула, нога задела его бедро, и Яннис тут же мягко перехватил меня за талию, прижав к себе чуть крепче, чем требовалось для урока. Наше дыхание сбилось. Он замер в воде, его темные глаза оказались совсем рядом.

- Видишь? - тихо прошептал он, касаясь губами моей мокрой от брызг щеки. - Ты плывешь. Ты абсолютно свободна.

В этот момент я поняла и совершенно уверилась в том, что влюбилась без памяти. Не в остров, не в романтическую декорацию - а в этого человека. Мне хочется разделить с ним все моменты жизни, она уже не кажется полной без него.

Около двух часов к нам на пристань приехал Никос. Он подкатил на своем шумящем скутере и вместо очередных проблем привез огромный бумажный пакет со свежими персиками и отдал нам ключи от катера Петроса на весь вечер:

- Эй, афинские романтики! Покатайтесь вдоль берега, выключите телефоны! Яннис, ты за последние года три впервые выглядишь по-настоящему счастливым человеком. А с текущей рутиной я и сам справлюсь!

Глядя на то, как Никос с улыбкой машет нам рукой, я не удержалась от улыбки:

- А я ведь сначала думала, что Никос только добавляет тебе хлопот.

- Бывает и такое, - тепло усмехнулся Яннис, обнимая меня за талию. - Но сердце у него бывает и золотым.

Вечером мы вышли в открытое море к белоснежным скалам Клефтико. Яннис заглушил мотор. Вокруг царила величественная, оглушительная тишина. Мы устроились на корме, завернувшись в один большой плед.

Над нами разворачивался Млечный Путь - ослепительная серебристая полоса, раскинутая от горизонта до горизонта.

- Знаешь, - шепнула я, уткнувшись носом в его шею и сжимая его ладонь, - в Афинах я никогда не смотрела на небо. Там всегда некогда, всегда под ногами асфальт.

- Теперь будешь смотреть, - ответил Яннис, осторожно целуя меня в макушку. - Мы будем смотреть на него вместе.

Я смотрела в его глаза и не могла не задать себе вопрос: как я могла раньше не знать этого человека? Было ощущение, что он сосредоточение всего моего мира.

Позже, на террасе дома бабушки, мы пили горячий чай из шалфея.

- Ты сегодня совсем другая, Дафни, - тихо произнесла бабушка, ласково глядя на меня поверх очков. - Из тебя ушла эта постоянная тревога. Ты хочешь уехать?

Я замерла, глядя на темное море.

- Я не хочу убегать отсюда, бабушка, - тихо, но абсолютно твердо ответила я. - Но я приняла решение. Мне нужно вернуться в Афины... чтобы завершить все дела. Я отработаю положенный срок, закрою проекты в агентстве, сдам квартиру и передам рукопись книги в издательство. А потом я собираю вещи и возвращаюсь сюда. Насовсем. Чтобы жить здесь, писать книги и быть рядом с тобой и Яннисом.

Бабушка кивнула с теплой улыбкой:

- Значит, твое лето прошло не зря, не правда ли?

ЯННИС

Как только мы расстались, я почувствовал острую необходимость увидеть ее вновь. Приехав домой написал сообщение о том, что хотел быть увидеть ее еще раз перед сном. Около полуночи я ждал ее у калитки. Когда Дафна вышла ко мне, я сразу понял: в ней что-то изменилось. В ее глазах светилась твердая уверенность и спокойствие.

- Яннис, - заговорила она, останавливаясь прямо под тенью древней оливы и поворачиваясь ко мне. В тихом свете ночного неба ее глаза казались огромными и невероятно темными. - Я приняла решение. Мне нужно подать заявление об увольнении, сдать свою квартиру, передать рукопись книги в издательство и через месяц собрать вещи. Я хочу вернуться на Милос. К тебе…

Она запнулась, ее дыхание перехватило, а пальцы, сжимавшие мою ладонь, чуть задрожали.

- Я хочу просыпаться от того же солнца, что и ты. Написать свою сказку до конца, сидя на нашей веранде, и больше никогда не пересчитывать дни до отъезда. Но… я вдруг испугалась. Яннис, а ты сам этого хочешь? Ты готов впустить меня в свой мир не на две недели отпуска, а насовсем? Ты не против, если моим домом станет твой дом?

Я замер, всматриваясь в ее лицо, чувствуя, как сердце на секунду затаилось, а затем забилось с оглушительной, почти болезненной силой. Все эти дни я бороздил море, думая, как глупо и жестоко устроена жизнь, сводящая двух людей из Афин только для того, чтобы разъединить их в порту Милоса. И теперь ее слова звучали как долгожданное спасение.

- Не против?.. - с нежной, почти неверующей усмешкой прошептал я. Я шагнул ближе, привлекая ее к себе за талию и чувствуя, как она доверчиво, всем телом прижимается к моей груди. - Дафна, да я последние три дня только и думал о том, как буду заходить в пустую комнату и искать твой запах. Я мечтал об этом с того самого момента, как увидел тебя у пекарни.

Я бережно взял ее лицо в свои ладони, чувствуя пальцами теплую кожу и щеку, все еще влажную от морской соли.

- Мой дом уже стал твоим. Мы перекрасим старую веранду, если захочешь. Поставим там большой деревянный стол для твоих рукописей и красок. А зимой, когда остров затихает и идут дожди, мы будем топить камин, слушать шторм и вместе ездить в Афины - но только как гости, по делам издательства. Мы выстроим эту жизнь так, как захотим сами. Без городских гонок. Вместе.

- Ты точно уверена? - тихо переспросил я, все еще не веря, что этот разговор происходит наяву, и накрывая своими губами ее лоб.

- Я никогда в жизни не была ни в чем так уверена, Яннис, - ответила Дафна, засмеявшись сквозь подступающие слезы счастья и крепко обнимая меня за шею. - Остров дал мне силу быть собой. И я больше не хочу сбегать от собственного счастья. Я хочу быть там, где мое сердце.

Я подхватил ее на руки, кружа под ночным звездным небом Милоса, пока ее легкий сарафан взмывал от морского бриза, а ее звонкий смех эхом отбивался от беленых стен засыпающей улочки. Я опустил ее на землю, не разжимая объятий, и наш поцелуй в этой ночной тишине пах мятой, горным шалфеем и вечностью.

Когда наше дыхание немного выровнялось, я почувствовал, как Дафна нежно уткнулась носом в мою шею. Она тихо вздохнула, крепче сжимая пальцами ткань моей рубашки, словно ей совсем не хотелось разрушать это волшебство и идти одной по темной улице.

Я бережно провел ладонью по ее спине, слегка отстранил ее за плечи и заглянул в глаза. В них читалась такая трогательная уязвимость и глубинное доверие, что у меня перехватило дыхание.

- Знаешь... - тихо, полушепотом проговорил я, едва касаясь губами ее виска, - я совсем не хочу отпускать твою руку сегодня. Идти в пустой дом... зная, что ухожу на другой конец улочки.

Дафна замерла, замерев вместе со мной, а я осторожно взял ее ладонь и прижал к своим губам.

- Пойдем ко мне? - едва слышно прошептал я, накрывая ее пальцы своей рукой. - Не как гость на полчаса. Останься со мной до самого утра.

На мгновение между нами повисла звенящая, трепетная тишина. Я видел, как у Дафны перехватило дыхание, как мгновенно поплыл ее взгляд и как легкий, едва заметный румянец выступил на щеках. Ей не нужно было подбирать громкие слова - вместо ответа она просто чуть сильнее сжала мою ладонь, сделала шаг навстречу и доверчиво положила голову мне на плечо.

Мы поднимались по каменным ступенькам в полной тишине, разбавляемой лишь тихим шуршанием сухой травы под ногами и мерным гулом прибоя внизу. Дафна шла рядом, не отпуская моей руки ни на секунду, словно этот простой физический контакт был для нее единственным якорем в океане переполнявших ее чувств.

В моем доме было прохладно и темно. Лишь бледный, серебристый свет луны пробивался сквозь деревянные жалюзи, рисуя на полу мягкие, прозрачные полосы.

Дафна переступила порог и на секунду приостановилась. Раньше она заходила сюда днем - пила кофе на веранде, рассматривала фото на стене или смеялась над рассыпанными пометками о моей работе. Но сейчас все казалось совсем иным: тишина комнаты ощущалась удивительно чуткой, святой и глубокой.

Я подошел к ней сзади и осторожно, почти невесомо положил ладони ей на плечи. Дафна тихо выдохнула, откинула голову назад и прижалась затылком к моему плечу. Я чувствовал, как от нее исходит тепло нагретой за день кожи, запах морской соли и тонкий, сладковатый аромат лавандового мыла.

- Мне так спокойно с тобой, Яннис... - тишайшим шепотом проговорила она в полутьме. Ее голос слегка дрожал от волнения, но в нем проступала такая глубокая, чистая доверительность, от которой все внутри меня перевернулось. Это был лучший комплимент, который я мог от нее услышать - Всю жизнь я пыталась все контролировать, все риски рассчитать. А сейчас я просто держу тебя за руку и понимаю, что нахожусь именно там, где должна быть.

Я медленно провел тыльной стороной ладони по ее щеке, убирая выбившуюся прядь за ухо, и осторожно обнял ее сзади, притягивая ближе к себе.

- Тебе больше не нужно ничего контролировать, Дафна, - прошептал я, наклоняясь и касаясь своими губами ее шеи, а затем губ - осторожно, едва ощутимо, давая нам обоим привыкнуть к этому новому, трепетному мгновению.

Она повернулась в моих руках и ответила на поцелуй сразу - нежно, без капли спешки или суеты. Ее пальцы запутались в моих волосах, притягивая меня ближе. В эту ночь между нами не было ни тени смущения, ни неловкости - лишь долгое, трепетное узнавание друг друга, где каждое прикосновение казалось продолжением тихих разговоров у моря, а каждый поцелуй - немым обещанием.

Мы засыпали под тихое шелестение роз за окном, в обнимку, переплетясь пальцами и слушая единый ритм нашего дыхания. Впервые за долгое время я засыпал дома.

Наше время больше не утекало сквозь пальцы - оно только начиналось.

15 Августа

ЯННИС

Первые лучи солнца едва касались горизонта, когда я проснулся. В комнате царила та особенная, предрассветная прохлада, которая бывает на Милосе только в середине августа, перед тем как раскаленное греческое солнце вновь превратит воздух в густой, сухой нектар. Завтра шестнадцатого, ее паром уходит.

Дафна спала рядом, уткнувшись носом в изгиб моего плеча. Ее дыхание было ровным и тихим, а пальцы левой руки даже во сне легко касались моей ладони - словно боясь потерять эту невидимую нить, связывающую нас. На ее обнаженном плече отпечатался мягкий след от простыни, а от волос, рассыпавшихся по подушке, все еще пахло ночной прохладой.

Я лежал не шевелясь, боясь сбить ритм ее дыхания, и просто смотрел на нее. Всматривался в каждую черту ее лица, в длинные темные ресницы, отбрасывавшие легкую тень на щеку, и чувствовал, как внутри поднимается огромная, неконтролируемая волна нежности. За эти две недели ее бледная, выточенная городским офисом кожа приобрела теплый, золотистый оттенок, а морской бриз выжег в ее волосах редкие медные пряди. Но главное было не снаружи: из ее взгляда, исчезла постоянная натянутость, с которой я встретил ее впервые.

Я лежал и не мог поверить, что все эти годы жил в мире, где ее не было рядом. Мое прошлое - с его бесконечной работой, одинокими вечерами на веранде и глухим чувством изоляции - казалось теперь чужим, блеклым черновиком. Настоящая жизнь началась только тогда, когда она упала в моря, а я рванул за ней.

Мое движение было едва заметным, но Дафна тихо вздохнула и медленно открыла глаза. В ее светлых, заспанных глазах на секунду отразилось утреннее небо, а затем - мгновенное узнавание и чистая, безграничная радость.

- Доброе утро, моя сказка, - тихо, одним дыханием прошептал я, наклоняясь и касаясь губами кончика ее носа, затем щеки, уголка губ - медленно, заставляя нежную дрожь пробежать по ее телу.

- Ты давно проснулся? - шепнула она в ответ, зарываясь пальцами в мои густые, запутавшиеся за ночь волосы и притягивая меня ближе.

- Я не могу спать, Дафни, - мой голос звучал глухо и бархатно. Я прижался лбом к ее лобку, слушая ее ускоренное дыхание. - Я боюсь проспать хотя бы одну минуту с тобой.

- Время не бежит, Яннис, - она подтянулась выше, обнимая меня за шею и касаясь своими губами моих губ в долгом, трепетном поцелуе. - Оно просто стало настоящим.

От ее прикосновения у меня перехватило дыхание. В груди расцвело то самое пронзительное, почти невыносимое чувство влюбленности - неспокойное, горячее, заполняющее собой все пространство. Я притянул ее к себе за спину, чувствуя ее теплое тело под тонкой тканью, и на мгновение весь внешний мир сузился до этой комнаты, до вкуса ее кожи и ритма двух сердец, стучащих в один быстрый, безудержный такт.

- Завтра шестнадцатое, твой паром, - прошептал я в ее губы, не разжимая объятий. - Я не хочу проводить этот наш последний день в Адамасе. Я не хочу слушать портовые гудки, видеть суету и делиться тобой с кем-либо еще. Давай уедем прямо сейчас. На дальнюю сторону острова.

Дафна замерла, всматриваясь в мои глаза с такой любовью и доверием, что у меня перехватило дыхание:

- Куда угодно, Яннис. Только с тобой, но мне нужно предупредить бабушку.

ДАФНА

Бабушка на удивление обрадовалась, узнав где я пропадала ночью и пожелала нам приятного дня вместе. Так мы спокойно уехали на самый южный край Милоса - туда, куда не ходят туристические катера и где между двумя гигантскими скалами из розового и белого вулканического туфа спряталась крошечная, совершенно дикая бухта.

Дорога туда была извилистой, пыльной и проходила через заброшенные соляные копи. Наш старый пикап подпрыгивал на камнях, в открытые окна врывался горячий ветер, пахнущий диким вереском, шалфеем и сухой от заката землей. Яннис вел машину одной рукой, а второй крепко сжимал мою ладонь, время от времени поднося мои пальцы к своим губам и целуя каждую косточку.

Когда мы спустились к морю, солнце уже склонялось к закату, раскрашивая небосвод в фантастические оттенки топленого золота, пурпура и нежной лаванды. Море у берега казалось жидким, прозрачным хрусталем, в котором отражались первые вечерние тени.

Я сбросила сандалии и побежала к кромке прибоя. Прохладная вода обожгла босые ноги, оставляя на коже брызги соленой свежести. На мне было легкое белое платье, которое морской бриз прижимал к телу, и в этом заходящем свете я чувствовала себя абсолютно свободной - так, как не чувствовала себя никогда в жизни.

Яннис нагнал меня в несколько широких шагов, подхватил сзади за талию и закружил под мой звонкий, счастливый смех. Вода летела во все стороны, платье взмывало от ветра, а над нами раскинулось бесконечное греческое небо.

- Яннис! Сними меня, я упаду! - смеялась я, крепко обнимая его за шею и доверчиво прижимаясь всем телом к его широкой груди.

- Не упадешь, - прошептал он, медленно опускаясь со мной на мокрый песчаный берег, но не разжимая объятий ни на сантиметр.

Он заглянул в мои глаза, и я увидела в них темное, бескрайнее море нежности и скрытой страсти. В его взгляде плясали золотые блики уходящего солнца.

- Я никогда больше не дам тебе упасть, Дафна, - повторил он тихо и так твердо, что эти слова отозвались гулким эхом где-то в самом центре моего существа.

Его ладонь поднялась к моей щеке, осторожно вытирая капли морской воды. Я чувствовала, как замерло мое собственное дыхание, как я подалась навстречу его родному прикосновению, прикрыв глаза от захлестнувшего чувства.

- Ты сведешь меня с ума, Яннис... - тихо выдохнула я, касаясь губами его горячей ладони, пропитавшейся солью. - Я смотрю на тебя, и мне становится страшно от того, как сильно я тебя люблю. Я никогда не думала, что можно ощущать другого человека настолько глубоко... словно мы проросли друг в друга корнями.

- Это не безумие, Дафни, - ответил он, и его голос чуть дрогнул от избытка чувств. - Это единственное, что имеет смысл. Все эти годы я искал тебя. По пустым улицам, по прошлым ошибкам, по шумным городским барам... Я просто шел к тебе, сам того не зная.

Он наклонился, и наш поцелуй на этом диком берегу стал продолжением наших признаний - жарким, глубоким, пахнущим солью, сладким нектаром заката и страстью. Яннис целовал мои губы, щеки, шею, ключицы, слушая мои тихие, сбивчивые вздохи. В этом прикосновении не было горечи скорого прощания - в нем бушевала настоящая, зрелая, бесстрашная любовь, готовая выстоять против ветров.

ЯННИС

Мы поставили небольшую палатку прямо на гальку, неподалеку от плоского, нагретого за день камня у самой кромки воды.

К ночи над диким берегом распахнулось ошеломляющее, бездонное греческое небо, усыпанное серебряными россыпями звезд. Млечный Путь пролег над морем широкой, ослепительной рекой.

Мы сидели на камне, завернувшись в один большой мягкий плед. Дафна лежала у меня на груди, положив голову мне на плечо, а я обнимал ее сзади, укрывая от прохладного ночного бриза. Мои пальцы медленно и ласково гладили ее тонкую руку, вычерчивая бессмысленные, но нежные узоры на ее коже.

- Смотри, - тихо проговорила она, поднимая руку к небу и словно пытаясь дотронуться до самой яркой звезды над нашими головами. - В Афинах звезд почти не видно. Из-за смога и фонарей кажется, что неба вообще нет... есть только потолок.

- Теперь у тебя всегда будет это небо, - прошептал я, касаясь губами ее шеи и чувствуя, как от этого легкого прикосновения по ее телу проходит сладостная волна. - Где бы ты ни была этот месяц, подними голову - мы будем смотреть на одни и те же звезды.

Дафна повернулась в моих руках, упираясь ладонями мне в грудь. В полумраке ночи ее глаза казались огромными, глубокими.

- Знаешь, Яннис... когда я приехала сюда, я была выжата до предела, - тихо проговорила она, глядя прямо на меня. - На работе в Афинах все давно превратилось в бессмысленный конвейер, а меня грызла вина, одна и та же мысль: после смерти дедушки я ведь просто бросила бабушку одну. Убежала в свой город, закрылась делами и звонками, словно откупалась... Я приехала сюда с тяжелым сердцем, совершенно потерянная. А рядом с тобой эта тяжесть просто исчезла. Ты дал мне точку опоры, Яннис. И благодаря тебе я впервые за очень долгое время чувствую себя живой.

Я чуть сжал объятия, подбородком приподнимая ее лицо и вглядываясь в каждую черточку:

- Ты собрала себя сама. А я просто не смог пройти мимо твоего эпического падения.

Она прижалась ко мне еще крепче, уткнувшись носом в мою шею. В ее дыхании слышались подступающие слезы - слезы абсолютного, звенящего счастья, от которого перехватывает горло.

- Месяц в Афинах - это не испытание для твоих чувств, Дафна, - продолжал я, накрывая ее пальцы своей горячей ладонью и прижимая их к своей груди, прямо поверх бьющегося сердца. - Это испытание для меня. Выдержать тридцать дней без твоего дыхания рядом. Почувствуй... Оно бьется только для тебя. Каждую секунду.

- Я вернусь быстрее, чем ты успеешь соскучиться, Яннис, - прошептала она, целуя мою шею, подбородок, губы, отдавая всей себе этому мгновению. - Завтра я уеду, но лишь затем, чтобы сразу начать обратный отсчет. Я сдам квартиру, подпишу все бумаги, закрою проекты и прилечу к тебе.

Я подхватил ее на руки прямо там, на нагретом камне, не разжимая объятий и не прерывая нашего поцелуя. В эту последнюю ночь перед ее отплытием между нами не было ни тени сомнения, ни страха перед завтрашним днем. Мы принадлежали друг другу абсолютно и полностью, растворяясь в этом чувстве без остатка.

Вокруг нас тихо бились о прибрежный песок и гальку волны Эгейского моря, напевая свою вечную, древнюю песню. Ветер доносил со скал аромат счастья. А над Милосом медленно и величественно плыли звезды, освещая путь двум людям, которые среди шума и суеты огромного мира наконец-то нашли дорогу домой.

16 Августа

ЯННИС

Утро пришло слишком быстро, словно кто-то перевел стрелки часов, не спросив нашего согласия. В пять утра на Милосе уже завязывалась знакомая портовая суета: отрывистые крики чаек, глухой стук деревянных ящиков на пристани и тяжелый, мерный рокот двигателей у причалов.

Дафна стояла во дворе бабушкиного дома. Ее чемодан уже стоял у калитки. На ней было простое темно-синее платье и те самые сандалии, в которых она упала в море. Но смотрела она на мир иначе. Не было больше того беглого, тревожного взгляда, с которым городские жители обычно смотрят на часы. В ее глазах застыло глубокое, ясное спокойствие.

Пока я укладывал вещи в кузов пикапа, Дафна осталась на веранде. Я видел сквозь открытую дверь, как они сидят у старого деревянного стола, где на выцветшей скатерти остывал свежезаваренный кофе.

ДАФНА

Бабушка молча подвинула ко мне аккуратную корзинку деревянный лоток, плотно накрытый вафельным полотенцем, от которого на всю кухню разносился головокружительный аромат свежей выпечки.

- Возьми в дорогу, родная. Это пирог со свежим сыром, прямо из печи, и еще баночка твоего любимого инжирного варенья. На пароме перекусишь, а то в их буфете одна сухомятка.

- Спасибо, ба, - я накрыла ее ладонь своей. Кожа у нее была шершавой и теплой. - Прости меня... за то, что не приезжала раньше. После дедушки я совсем растерялась. Убежала в Афины, закопалась в работу, и мне до сих пор стыдно, что я бросила тебя тут одну.

Бабушка мягко вздохнула, накрыла мою ладонь своей второй рукой и тепло улыбнулась - так, как умеют улыбаться только родные люди, которые давно все простили и все понимают.

- Ну что ты такое говоришь, Дафни... Ты молодая, тебе нужно прожить свою боль, найти свой путь. Афины, работа - это нормально. Я никогда на тебя не обижалась, милая. Главное, что ты приехала сейчас. Ты бы видела свои глаза в июне - потухшие, уставшие. А посмотри на себя теперь.

Она взглянула на край диванчика, где, свернувшись клубочком на мягкой подушке, сладко сопела моя пушистая Матильда.

- А насчет Матильды даже не думай, - ласково добавила бабушка, проводя суховатыми пальцами по спинке кошки. - Оставь ее пока у меня. Зачем мучить бедолагу и таскать в душной перевозке по Афинам, пока ты там будешь с квартирой и делами разбираться? Ей тут хорошо, да и мне веселее. Вернешься - заберешь.

- Я быстро, бабушка. За месяц разгребу все и вернусь к вам.

- Возвращайся, когда будешь готова. Мы с Матильдой будем тебя ждать, - бабушка поднялась, обняла меня за плечи и крепко прижала к себе, целуя в макушку. - Яннис уже ждет у машины. Иди, родная, и не переживай ни о чем.

Я встала, обняла ее за плечи и уткнулась носом в ее седые волосы, пахнущие мылом, лавром и домом. В этом объятии больше не осталось ни капли той вины, которая грызла меня весь этот год, - только чистая, светлая благодарность.

ЯННИС

В пикапе мы ехали молча. Я сжимал руль одной рукой, чувствуя, как Дафна положила свою ладонь мне на колено. Каменистая дорога сбегала вниз, к порту, а за лобовым стеклом простиралась неподвижная, синяя гладь моря, рассекаемая первыми лучами солнца.

Порт встречал нас паромным гулом. Огромный бело-синий корпус «Адамантиоса» уже уткнулся кормой в причал. По железной аппарели с грохотом съезжали грузовики, матросы открикивали команды, а на пристани толпились туристы с чемоданами, рюкзаками и шумными детьми.

Мы остановились чуть в стороне - у выцветшего навеса закрытой в этот час рыбной лавки, где не было такой давки. До посадки оставалось пятнадцать минут.

Я взял ее сумку, опустил на бетон и повернулся к Дафне. Утренний бриз с моря доносил запах мазута, соленой пены и свежей выпечки из портовой пекарни.

- Ну вот и шестнадцатое, - тихо проговорил я. Голос звучал непривычно сипло, словно горло сжало сухим жаром.

Дафна шагнала ко мне вплотную. Она подняла руки и положила ладони мне на грудь - прямо туда, где под тонкой тканью рубашки бешено и тяжело стучало сердце.

- Смотри на меня, Яннис, - попросила она тихо, но так твердо, что я невольно подчинился, всматриваясь в ее глаза. - Не смотри на этот паром. Смотри на меня.

- Я смотрю, Дафни, - я обнял ее за талию, притягивая к себе так близко, чтобы между нами не осталось ни миллиметра воздуха. Я уткнулся лицом в ее волосы, с жадностью впитывая этот запах лаванды и морской соли. - Тридцать дней. Ты обещала.

- Тридцать дней, - повторила она, зарываясь пальцами в мои волосы на затылке. - Я приеду в Афины, сдам ключи от квартиры, закрою все вопросы на работе и прилечу обратно. Я не останусь там ни одним днем дольше, чем нужно.

- Я буду приходить к каждому вечернему парому, - прошептал я в ее губы, чувствуя, как от их тепла у меня перехватывает дыхание. - Каждое воскресенье. Даже если буду знать, что ты еще не села на рейс. Я буду стоять на этом самом месте.

- Не нужно стоять каждый день, глупый, - она тихо засмеялась, но в этом смехе послышался подступивший ком, и на ее ресницах заблестела слеза. - Я сама найду тебя. Как только сойду с трапа.

Раздался первый, резкий гудок «Адамантиоса». Громкоговорители на палубе ожили, и матрос в синей робе закричал, приглашая пассажиров проходить на посадку.

Я сжал ее в объятиях с такой силой, словно пытался защитить от всего мира, от этого корабля, от уходящего времени. Дафна приподнялась на носочки и прижалась к моим губам. Это не был просто поцелуй на прощание - в нем было все: жар нашей ночи на диком берегу, тихий шелест волн, несказанные слова и та огромная, неразрывная связь, которая возникла между нами за эти короткие дни

- Я люблю тебя, Яннис, - прошептала она мне прямо в губы, выдыхая эти слова вместе с горько-соленым воздухом причала.

- Я люблю тебя, Дафни. Возвращайся домой.

Второй гудок прорезал гул порта, длинный и требовательный.

Дафна взяла свой чемодан. На секунду она задержала свою ладонь в моей - пальцы медленно соскальзывали, пока не остался только легкий зацеп за кончики, а потом и он разорвался. Она повернулась и быстрыми, решительными шагами пошла по гудящей аппарели на борт, ни разу не оглянувшись, словно боясь, что если повернет голову - уже не сможет сделать шаг вперед.

ДАФНА

Я поднялась на самую верхнюю, открытую палубу, где ветер сбивал дыхание. Пассажиры суетились вокруг, усаживаясь на пластиковые стулья и фотографируя удаляющуюся гавань, но для меня весь мир превратился в один единственный фрагмент пространства.

Паром дал третий, финальный гудок. Корпус содрогнулся, моторы взревели, и между белым бортом и каменным моллом Милоса быстро побежала широкая полоса мутной, взбитой пены.

Я подошла к кормовому ограждению и вцепилась пальцами в прохладный металл.

Яннис стоял на краю пристани. С высоты палубы его фигура казалась совсем небольшой, но я узнавала каждую линию его плеч, его выцветшую рубашку и то, как развевались на ветру его темные немного отросшие волосы. Он не махал мне рукой, как делают туристы. Он просто стоял, поджав губы, и держал правую руку поднятой вверх - прямо перед собой. Как маяк.

Остров медленно отплывал назад. Белые кубики домов, сухие желтые холмы, извилистая лента дороги, ведущая к дому бабушки - все это сжималось, превращаясь в живописную открытку. Два месяца назад я смотрела бы на этот уходящий берег со смешанным чувством тревоги и опустошения, думая о том, как вернуться к своей привычной, серой жизни.

Сейчас все было иначе. Тяжесть спала, а внутри осталась только ясная, звенящая уверенность.

Я села на скамейку, укрывшись от прямого ветра за надстройкой палубы, и достала из сумки маленький рабочий блокнот, который везла с собой из Афин. Первые страницы в нем были заполнены мертвыми, сухими набросками рабочих заметок и чужих мыслей.

Я перелистнула их, открыла чистый разворот, вытащила ручку и, положив блокнот на колени, написала первую строку:

«16 августа. Остров не отпускает тех, кто научился слушать его тишину…»

Паром набрал ход, выходя в открытое море. Ветер трепал мои волосы, а впереди, на горизонте, уже проступали туманные контуры материка.

Чужой ритм

ДАФНА

Афинский порт Пирей встретил меня оглушительным, давно забытым хаосом.

После всего лишь двух недель на Милосе, где самым громким звуком был шелест прибоя и вечерние сверчки, материк казался раскаленной докрасна металлической жаровней. Резкий запах выхлопных газов, забитые машинами и мопедами улицы, непрерывный гул сигналов и бесконечные волны суетящихся людей, уткнувшихся в экраны телефонов, - все это обрушилось на меня прямо у выгрузочной аппарели «Адамантиоса».

В такси по дороге в мою квартиру я достала из сумки бабушкин лоток. Пирог с сыром и зеленью все еще хранил то легкое, едва уловимое тепло, с которым его доставали из печи. Каждая крошка ощущалась как единственный мостик, соединяющий меня с реальным миром - тем миром, который остался там, за сотней морских миль, на белых скалах Милоса.

Моя квартира встретила меня спертым, застоявшимся воздухом и толстым слоем пыли на подоконниках. В начале августа, уезжая, я казалась себе человеком, который просто бежит от усталости. Теперь же, переступив порог, я почувствовала себя чужаком в собственных стенах. На рабочем столе в офисе рекламного агентства, где я работала маркетологом, меня ждал завал, но мысли мои были далеко.

Вчера, перед самым отплытием с Милоса, я рискнула зайти в одно из крупных афинских издательств и оставила редактору распечатку своей детской книжки - доброй, светлой истории о волшебном маяке, дикой кошке и мальчике, который учился слушать море. Я писала ее на веранде у бабушки, вкладывая в каждую страницу тепло острова. Ответ тогда звучал неопределенно: «Пришлите рукопись на почту, мы рассмотрим ее в порядке очереди». Я надеялась решить все удаленно, но реальность оказалась куда жестче.

АЛЕКС

Утром семнадцатого августа дверь моего кабинета в рекламном агентстве распахнулась без стука. Дафна вошла уверенно, без той виноватой сутулости, с которой она обычно выслушивала мои замечания.

- Алекс, я принесла передаточный акт и заявление об увольнении, - она положила на стол пачку бумаг.

Я оторвался от монитора, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Эта поездка на остров явно вскружила ей голову. Бред.

- Ты с ума сошла, Дафна? - я поднялся, вставая перед ней вплотную, пытаясь задавить авторитетом, как делал это всегда. - Какой уход? У нас запуск крупного клиента, презентация висит на волоске. Без тебя отдел рухнет. И прекрати этот цирк с островами. Мы оба знаем, что ты никуда отсюда не денешься - у тебя ипотека, стабильность, привычная жизнь.

Раньше от этого давления у меня бы задрожали руки. Раньше я бы испугалась, что разрушаю все и подвожу людей. Но сейчас я посмотрела на Алекса так, будто передо мной стоял капризный, застрявший в детском возрасте незнакомец.

- Оставь свои манипуляции для кого-нибудь другого, Алекс, - мой голос звучал неожиданно низко и твердо, без единой нотки страха. - Я больше не боюсь твоих угроз. Мое заявление подписано Димитрисом. И если ты попытаешься задержать мои выплаты или документы, я передам дело в трудовую инспекцию. Прощай.

Я развернулась и пошла к выходу.

- Ты пожалеешь об этом! - крикнул он мне в спину, срываясь на крик. - Ты никому не нужна со своей детской ерундой! Издательства выбросят твои сказки через день!

Я не обернулась. Впервые в жизни мне было абсолютно плевать на его мнение.

ДАФНА

Но слова Алекса оказались пророческими в самом неожиданном месте.

Днем мне позвонили из того самого издательства. Главный редактор детского отдела был резок и холоден:

- Мы ознакомились с вашей детской книжкой, госпожа Павлу. Искренне говоря, это совершенно неформатный материал. Слишком много тишины, слишком много личной философии и метафор, которые современный ребенок просто не поймет. Сейчас детям нужен экшен, яркие супергерои и динамика, а не островная меланхолия. Если вы хотите издаваться у нас, перепишите все: сделайте сюжет жестче, добавьте интерактивности и коммерческих ходов.

Сердце кольнуло острой, обжигающей болью. Это была светлая сказка, созданная из морского ветра и любви, которую холодный циник размазывал по столу ради фокус-групп и продаж.

Раньше я бы заплакала, забилась в угол и согласилась переписывать каждую строчку, лишь бы увидеть свое имя на обложке. Но сейчас меня накрыла волна ярости. Я подошла к ноутбуку, открыла почту, нашла черновик письма в издательство и нажала кнопку «Удалить файл». Затем заблокировала их номер.

- Дети чувствуют фальшь лучше взрослых, - вслух произнесла я пустой комнате. - И я не стану превращать искренность в коммерческий пластик.

Это была моя история. Мой Милос. Мой Яннис. Я перепишу ее сама и найду способ донести ее до детей настоящей.

ЯННИС

На Милосе погода начала стремительно ухудшаться.

К вечеру девятнадцатого августа небо над Эгейским морем заволокло свинцовыми тучами, а с севера подул резкий, свистящий ветер - знаменитый августовский метельми. Волны с грохотом разбивались о бетонные плиты причала в Адамасе, взметая вверх тучи соленых брызг.

Я стоял на причале, помогая матросам закреплять швартовые тросы рыбацких лодок, когда мой телефон завибрировал в кармане. Звонил порт-капитан.

- Яннис, сводка неутешительная, - прогремел в трубке голос старого друга. - Завтра утром метельми усилится до штормового. Портовые власти могут ввести запрет на выход судов. Утренний паром из Пирея под большим вопросом.

У меня внутри все оборвалось.

Завтра двадцать первого августа. День, когда Дафна должна была вернуться. Мы говорили об этом вчера вечером, и ее голос звучал так решительно, что я поверил: ничто на свете не сможет ее остановить. А теперь эта стихия...

Я бросил работу, запрыгнул в пикап и помчался к ее дому. Матильда встретила меня на крыльце тревожным мяуканьем. Я набрал Дафну, но связь хрипела и прерывалась из-за помех, которые создавал штормовой ветер.

- Яннис?! - ее голос пробивался сквозь треск динамика. - Ты слышишь меня? Я все закончила! Квартира пуста, я порвала со всем прошлым! Завтра в семь утра паром отходит из Пирея, я буду у тебя в полдень!

- Дафни, послушай меня! - кричал я в трубку, перекрывая вой ветра за окном пикапа. - Здесь шторм! Метельми поднимает волну, порт-капитан говорит, что утренний рейс могут отменить! Не садись на этот паром, если объявят штормовое предупреждение!

На секунду на линии повисла жуткая, звенящая тишина.

- Отменят?.. - ее голос дрогнул, но в нем не было страха - только отчаянное упрямство. - Яннис. Я прощалась с этим городом не для того, чтобы застрять здесь из-за погоды. Если утренний рейс отменят, я найду другой способ. Я выбью двери портовой службы, я договорюсь с частным катером, я поплыву на доске, но я буду завтра на Милосе! Ты понял меня?!

Я усмехнулся, чувствуя, как по лицу расплывается улыбка полной гордости за нее. Моя девочка окончательно выросла. От прежней испуганной афинянки не осталось и следа.

- Понял, моя дикая сказка, - выдохнул я с бешено бьющимся сердцем. - Я буду в порту. Даже если мне придется голыми руками удерживать этот чертов причал против волн, я дождусь тебя.

- Жди меня, Яннис. Завтра я еду домой, чего бы мне это не стоило.

Шторм

ЯННИС

К пяти утра остров не просто жил штормом - он гудел, словно взбесившийся медный колокол. Сухой, раскаленный и одновременно ледяной северный ветер срывал жесткую сухую хвою с сосен, гнал по пустынным улицам Адамаса пластиковый мусор, сухие ветки и с оглушительным треском колотил деревянными ставнями давно запертых рыбных лавок.

В порту стоял невообразимый, сбивающий с ног гул. Пахло не просто морем - в воздухе висела плотная, тяжелая водяная пыль, замешанная на соленой пене, мазуте и поднятом со дна песке. Огромные, иссиня-черные валы Эгейского моря с разгона брызгали о бетонные плиты главного молла, взметая вверх многометровые белые султаны и с грохотом обрушивая тонны воды прямо на проезжую часть.

Я стоял на самом краю причала, сжавшись в комок и глубже заворачиваясь в старую, пропитанную солью и рыбьей чешуей штормовку. Ветер ломал дыхание, заталкивал воздух обратно в горло, не давая сделать полноценный вдох.

Порт-капитан, вышел из своего беленого домика, натянув засаленную фуражку по самые брови и укутавшись в потертый бушлат. Он подошел ко мне со спины, тяжело оперся на чугунный кнехт и крикнул мне прямо в ухо, перекрывая рев бушующей стихии:

- Не придет «Адамантиос», Яннис! Слышишь меня?! Не будь идиотом! Из Пирея-то его ранним утром выпустили, но на траверзе Серифоса волна идет метра четыре, если не все пять! Капитан не станет рисковать бортом. Он застрянет в гавани Сифноса, встанет на мертвый якорь и будет пережидать шторм до завтрашнего утра! Поехали ко мне в рубку, выпьем раки, согреешься! Она не приплывет сегодня!

Я даже не повернул головы. Соленые брызги жгли лицо, оседали на губах коркой, ветер выбивал из глаз слезы, но я продолжал всматриваться в свинцовый, сливающийся с небом горизонт.

- Если его выпустили из порта - значит, она на борту, Георгиос! - крикнул я в ответ, и мой голос потонул в очередном ударе волны о мол. - А если Дафна на борту, этот паром дойдет! Капитан «Адамантиоса» - старый Матеос, он сорок лет ходит по Кикладам! Он знает каждый подводный камень у Адамаса! Он найдет проход!

Георгиос только сплюнул под ноги, качнул головой и проворчал что-то про «сумасшедших моложавых дураков», но от причала далеко не отошел - остался дежурить у дверей своей будки, время от времени поднося к глазам запотевший бинокль.

А я стоял и думал о Дафне. Я знал, что должен быть здесь, на этом самом месте, что бы ни говорил старик и что бы ни творилось на море. Даже если паром застрянет у Сифноса, даже если рейс отменят - я не уйду с причала. Я обещал ей. Вдруг «Адамантиос» каким-то чудом прорвется сквозь этот ад, и она сойдет с трапа одна, среди чужой, ревущей стихии? Она ведь до сих пор боялась этой бешенной, темной воды. Я представлял, как ее оглушит дикий гул порта, как ледяные брызги ударят в лицо, и если в этот момент она не увидит меня среди пены и шторма - она испугается. Я просто обязан стоять здесь, чтобы она знала: на этом берегу ее ждут. Чтобы первое, обо что обопрется ее взгляд, когда она шагнет на мокрый бетон, были мои руки.

Минуты капали медленно, точно густая, остывающая смола. В шесть утра паром только должен был выйти в открытое море после промежуточных остановок. В восемь - бороться с боковым ветром у пролива. К одиннадцати часам утра шторм даже не думал утихать, но над самыми скалами мыса в свинцовом брюхе туч неожиданно прорезалась тонкая, слепящая золотая полоса заходящего сквозь брешь солнца.

И именно там, на самой грани ревущей темноты и этого странного, нездешнего света, появилось темное пятнышко.

- Георгиос! - рявкнул я, указывая пальцем в море.

Старик мгновенно вскинул бинокль к глазам. Его пальцы в перчатках задрожали.

- Панагия моя... - пробормотал порт-капитан, крестясь. - Сумасшедший старик Матеос... Все-таки рискнул! Он же идет прямо по резу волны! Его же зарывает!

Бело-синий корпус «Адамантиоса» швыряло на гигантских валах, как соснововую щепку. Огромный корабль то полностью исчезал в белом кипящем месиве, так что видны оставались только верхушки его труб, то со скрежетом и ревом двигателей взмывал на гребень, обнажая красный, облепленный ракушками киль. Он шел с задержкой почти в три часа, но он шел строго к гавани Адамаса.

Порт мгновенно ожил. Манолис закрутил дисковый телефон, вызывая дежурную бригаду, на причал выбежали двое матросов в желтых непромокаемых плащах.

- Яннис, назад! - закричал один из них, когда «Адамантиос» развернулся огромным тупым носом и начал тяжелый, опасный маневр кормой к пирсу. - Волна от винтов захлестнет пирс.

Но я не отступил ни на шаг. Я встал у самого края бетонированной площадки, где вода доходила до щиколоток.

Паром заходил в гавань со стоном и надрывным гулом дизелей. Корму швыряло из стороны в сторону, боковой ветер пытался навалить стотонную тушу судна прямо на каменный мол. С верхней палубы матросы в синих комбинезонах с третьей попытки бросили на причал тяжелый выбросной конец.

Я был первым, кто подхватил мокрую, ледяную веревку прямо из кипящей пены. Вытягивая за собой толстый швартовый канат, я навалился всем телом, чувствуя, как дергает и живет в руках эта грубая сила. Пальцы свело от холода, пенька драла кожу через промокшие рукавицы, но я накинул огонь на чугунный кнехт и навалился сверху, фиксируя петлю.

Скрежет металла об резину отбойников оглушил порт. Тяжелая железная аппарельная аппарель с грохотом и искрами обрушилась на мокрый бетон причала. Из темного, пахнущего гарью и мокрым железом чрева парома выплеснулась крошечная стайка бледных, измученных, зеленолицых пассажиров. Люди зацеплялись за поручни, дрожали и чуть ли не целовали мокрый бетон, радуясь спасению.

Я не смотрел на них. Я искал глазами только одно темно-синее платье.

И она вышла.

ДАФНА

Эти шесть часов на «Адамантиосе» я не забуду до конца своих дней.

Качало так, что казалось, будто старый паром вот-вот треснет по швам и распадется на тысячи ржавых заклепок. Волна была настолько высокой, что закрывала собой небо. В пассажирском салоне царил настоящий ад: визжали перепуганные туристы, плакали дети, по проходам летали перевернутые пластиковые стулья и упавшие чемоданы. Половине людей было настолько плохо, что они просто лежали на полу, уткнувшись лицами в ковролин и молясь о скорейшей остановке.

Но я не лежала. Я просидела все шесть часов у самого окна по правому борту, вцепившись пальцами в подлокотники так, что ногти побелели.

В моей сумке, прижатой к животу, лежал потертый блокнот. На его последней странице были записаны строки, которые я набросала от руки, пока корабль проваливался в очередную океанскую яму:

«Настоящий шторм всегда снаружи. Если внутри тебя больше нет страха, если ты нашла свой берег, ни одна волна в мире не сможет тебя потопить. Ты просто ждешь, когда закончится качка.»

Когда паром зашел в гавань Милоса и со страшным железным грохотом опустил аппарель, я не стала ждать, пока выйдет толпа. Я подхватила свой единственный чемодан, перешагнула через брошенный кем-то рюкзак и почти побежала к выходу.

Штормовой ветер на причале ударил в грудь с такой силой, что у меня перехватило дыхание, а ноги на скользком, залитом пеной бетоне подкосились. Воздух был плотным от соли, кругом кричали матросы, ревели моторы, а перед глазами все плыло от дикой усталости и бессонной ночи.

Я подняла голову. Сквозь туман из соленых брызг я увидела его.

Яннис стоял у самого края причала, у чугунного кнехта. На нем была старая, выцветшая штормовка, полностью покрытая белой соленой коркой. Темные волосы намокли и прилипли ко лбу, а лицо казалось выточенным из того самого вулканического туфа, из которого сложен весь наш остров. Но его глаза... В этих глазах пылал такой огонь, перед которым отступал любой шторм.

Я бросила чемодан прямо в мокрую лужу на бетоне. Мне было абсолютно все равно, что его зальет морской водой, что там промокнут мои немногие вещи.

Я побежала к нему. Он сделал три широких, стремительных шага навстречу, подхватил меня под бедра и прижал к себе с такой неистовой, сокрушительной нежностью, что у меня вышибло остатки воздуха из легких. Я закружилась в его руках над этим бушующим, забитым пеной причалом. Я зарылась пальцами в его мокрые, пахнущие солью и ветром волосы, целуя его губы, щеки, подбородок, выцветшие от солнца брови - все то, что снилось мне эти бесконечные четыре дня в пыльных Афинах.

- Ты приплыла... - прошептал он мне прямо в губы, и я почувствовала, как его сильные, жесткие руки, удерживавшие канат, сейчас дрожат. - Чертов шторм, Адамантиос едва не развернуло у мыса... А ты приплыла.

- Я же обещала тебе, Яннис, - выдохнула я, смеясь и плача одновременно. Соленые морские брызги смешивались со слезами на моих щеках, и этот вкус был самым сладким в мире. - Я сказала тебе, что вернусь. Никакой шторм, никакие Афины не удержали бы меня там. Я прошла сквозь их город, сквозь их страхи и выкинула все это за борт.

Он не стал ничего отвечать. Он просто прижал меня к себе еще сильнее, уткнувшись носом в изгиб моей шеи, и я ощутила, как бешено, тяжело и ровно стучит его сердце - в один такт с моим.

ЯННИС

Я подхватил ее тяжелый, намокший чемодан одной рукой, а второй крепко обнял Дафну за талию, практически не давая ее ногам касаться скользкого бетона. Манолис крикнул нам что-то из своей будки, махая рукой, но я только поднял сжатый кулак в ответ и повел Дафну к моему старенькому пикапу, припаркованному под защитой высокой каменной стены.

Когда мы захлопнули тяжелые металлические двери машины, на кузов обрушился очередной шквал воды и ветра. Но внутри кабины мгновенно воцарилась оглушительная, плотная тишина.

Здесь пахло привычно и родно: старой кожаной обивкой сидений, высушенным на солнце шалфеем, машинным маслом и теперь - ею. Этот запах влажных от моря волос, тонкого парфюма и бабушкиного пирога заполнил собой все пространство.

Дафна сидела на пассажирском сиденье, тяжело и прерывисто дыша. Ее темно-синее платье намокнет на плечах, волосы растрепались, а на щеках горел яркий, живой румянец. Но когда она повернулась ко мне, я увидел в ее глазах такую глубинную, ясную и незыблемую уверенность, которой не видел никогда раньше. В ней больше не осталось ни единой капли той городской тревоги, с которой она сошла на этот берег два месяца назад.

Я перетянулся через широкий рычаг переключения передач и накинул ей на плечи пушистый плед, всучив заодно термос с должно быть еще теплым чаем. После взял ее лицо в свои огрубевшие ладони и поцеловал - медленно, глубоко, с чувством бескрайней, переполняющей грудь благодарности.

- Все кончено, Дафни? - тихо спросил я, всматриваясь в каждый миллиметр ее лица. - Афины? Работа? Прошлое?

- Все зарыто на самом дне, - ответила она, накрывая мои руки своими тонкими пальцами. - Я отдала ключи от квартиры, сказала Алексу все, что о нем думаю, и заблокировала номер того высокомерного редактора, который пытался переписать мою сказку в коммерческую дрянь. Я поняла одну простую вещь, Яннис... Моя история не нуждается в их одобрении. Моя сказка принадлежит детям, морю и этому острову. Я напишу ее заново. С тобой.

Я улыбнулся, ощущая, как внутри окончательно спадает то тяжелое, давящее напряжение, которое терзало меня последние дни.

- Ну что, едем? - я завел мотор, и старый дизель пикапа привычно и ровно заурчал.

- Едем, - она прижалась плечом к моему рукаву. - А куда мы сначала? К бабушке?

- Сначала к бабушке, - согласился я, мягко трогая машину с места и направляя ее вверх по извилистой каменистой дороге, ведущей прочь от ревущего порта. - Бабушка со вчерашнего вечера не отходит от печи. Она испекла два огромных пирога, а Матильда заняла твое любимое кресло на веранде и отказалась с него слезать, пока ты не приедешь. Они обе знали, что никакой метельми тебя не остановит.

Дафна тихо и счастливо засмеялась, откидывая голову на подголовник и глядя, как за лобовым стеклом сквозь тучи окончательно пробивается яркое, золотое солнце Милоса.

ДАФНА

Мы поднимались все выше и выше по серпантину. Бушующий порт Адамаса оставался внизу, превращаясь в крошечную, залитую белой пеной чашу. А вокруг нас разворачивался наш настоящий остров - с его сухими холмами, белеными ветряными мельницами, запахом чабреца и бескрайним, умытым штормом небом.

Я достала из сумки свой блокнот, открыла чистый разворот и положением ручки поставила главную заглавную строку:

«Часть вторая. Дома.»

Я посмотрела на Янниса. Он вел пикап уверенно и легко, одной рукой сжимая руль, а вторую положив на мое колено. На его губах играла едва заметная, теплая улыбка, а в боковом стекле отражалось синее море, которое после любого, даже самого страшного шторма всегда возвращается к тишине.

Я закрыла блокнот, положила его на панель машины и просто накрыла ладонь Янниса своей рукой.

Нам больше не нужно было спешить. Нам больше не нужно было никому ничего доказывать. Мы вернулись туда, где начинается настоящая жизнь.

Гость

ДАФНА

Когда пикап Янниса наконец затормозил у калитки дома, ноги буквально подкашивались. Трудный путь через штормовое море, свист ветра и соленая пена Адамаса остались позади, но земля под ногами все еще казалась неустойчивой, словно палуба.

Бабушка встречала нас у порога. Она не стала задавать лишних вопросов. Заметив, как Яннис бережно придерживает меня за талию, а я буквально липну к его плечу, она быстро перекрестилась, а потом обняла нас обоих - сразу двух, сильных и уставших.

- Живая... Слава богу, - шепнула она, гладя меня по растрепанным волосам, а потом строго посмотрела на Янниса: - А ты куда собрался? Назад в порт? С ума сошел? Смотри на себя - весь мокрый, так и простыть не долго!

- Только чемоданы занесу и поеду к себе, - басом ответил Яннис, хотя от усталости его глаза уже наливались свинцом.

- Никуда ты не поедешь, - отрезала бабушка Калимера. - Ночевать останешься здесь. Заходите в дом, пока вас ветром не унесло, я все накрыла в гостиной у огня. Наедитесь, согреетесь, а завтра будете свои дела разбирать.

ЯННИС

Бабушка Калимера накрыла стол прямо перед камином. Огонь весело трещал, отбрасывая мягкие золотистые блики на стены, старый глиняный кувшин с терпким красным вином и тарелки с горячей мусакой, свежим хлебом и жарким.

Ужинали у самого огня, чье тепло постепенно выгоняло из костей въевшуюся сырость моря. После бушующего на улице шторма здесь царил оглушительный, целительный покой.

Дафна сидела совсем рядом, чуть касаясь своим бедром моего колена. Напряжение, с которым она сошла с трапа, постепенно отпускало ее. С каждым кусочком ужина, с каждым глотком вина отогревалась, и на ее бледных щеках наконец проступал живой, теплый румянец.

Моя ладонь опустилась ей на колено под столом, и Дафна тут же накрыла мои пальцы своей ладонью, переплетая их.

- В Афинах мне сказали, что моя сказка «неформат», - тихо проговаривала она, завороженно глядя на пляшущие языки пламени. - Сказали, история про маяк и кошку слишком тихая и никому не нужна...

- Забудь ты про них, - мягко сказала бабушка Калимера, наливая еще немного вина и подбрасывая полено в камин. - В городе люди смотрят только под ноги, откуда им знать про маяки? Завтра Яннис отвезет тебя в Плаку к деду Стефаносу. Он печатник от бога, он поймет твою книгу.

- Напечатаем ее сами, Дафни, - пальцы сжались чуть сильнее, пока я поворачивался к ней. - Обязательно помогу. Отстроим мастерскую в старом сарае, вставим огромные окна. Ты будешь рисовать, а я...

Договорить не удалось.

За калиткой на улице раздался визг тормозов, а затем - тяжелый, глухой стук в деревянную дверь веранды. Бабушка Калимера нахмурилась и поставила кувшин на стол.

ДАФНА

Яннис поднялся первым. Пришлось поспешить за ним, чувствуя, как внутри мгновенно сжимается холодный пружинный узел.

На пороге стояла Феодра. Без лишних движений и эмоций. Ее дорогое пальто намокло от мороси, а воротник был поднят. В руках она держала плотную кожаную папку.

- Феодра? - я застыла в проеме. - Как ты...

- У тебя выключен телефон, - спокойно и сухо произнесла она, даже не сделав попытки пройти внутрь. Она оценила взглядом Янниса, бабушку за моей спиной и снова перевела глаза на меня. - В издательство пришел запрос от немецкого фонда культурного наследия. Им нужен аутентичный островной фольклор. Твой рукописный вариант, который ты оставляла на ознакомление, идеально ложится в их грант.

Она открыла папку и вытащила два экземпляра документов.

- Ранее я поторопилась с выводами. Никакого «коммерческого формата». Они берут историю в оригинале, с твоими иллюстрациями. Нужно срочно подписать первичное соглашение, пока фонд не ушел к другому автору. Если подпишешь сейчас - книга выходит в Европе с твоим именем на обложке.

Феодра протянула мне бумаги и ручку.

- Это твой единственный шанс зайти на рынок на твоих условиях. Выбирай. Без эмоций.

ЯННИС

Тишина, зависшая на веранде, стала плотной, как морской туман. Эта женщина не кричала и не размахивала деньгами - она давила холодным, юридическим расчетом, пытаясь сыграть на амбициях и застать Дафну врасплох прямо с дороги.

Пришлось шагнуть ближе к Дафне, чувствуя, как напряглись ее плечи.

Дафна бегло просматривала листы, перелистывая до последних страниц, и ее взгляд становился все более проницательным.

- Ты приехала сюда не из-за фонда, Феодра, - тихо сказала Дафна, подпирая документом ладонь. - Ты приехала, потому что поняла: если я напечатаю книгу сама или уйду к другому издателю, вы потеряете эксклюзив на готовый проект. И в этом предложении, - она указала пальцем на мелкий шрифт внизу, - передаются не просто права на одну публикацию, а закрепляется за вами приоритетный опцион на все мои следующие работы.

Феодра чуть прищурилась, но ее лицо осталось непроницаемым.

- Это стандартная практика защитить себя, если проект выстрелит, Дафна. Бизнес так работает.

- Вы выставили меня за дверь, заявив, что моя сказка никому не нужна, - Дафна сделала шаг назад и ровно положила папки обратно в руки Феодре. - У нас с вами нет никаких юридических обязательств. Я не подписывала с вами контракт тогда и не буду подписывать сейчас.

Феодра молчала несколько секунд, разглядывая Дафну так, будто увидела перед собой совершенно незнакомого человека. Затем она аккуратно убрала бумаги в папку и застегнула молнию.

- Ты совершаешь ошибку, Дафна. Без нашей дистрибуции твои сказки останутся просто местным сувениром.

- Возможно, - спокойно ответила Дафна. - Но это будет мой выбор. Проводить вас к такси?

- Не нужно. Я помню дорогу, - отрезала Феодра, развернулась и спустилась по ступеням в темноту двора.

ДАФНА

Когда за калиткой хлопнула дверца машины и шум мотора окончательно растаял в ночном гуле моря, удалось наконец медленно оперлась о косяк двери. Руки слегка дрожали, но тяжесть, давившая на грудь весь последний год, наконец исчезла.

Осталось только странное, невероятное ощущение чистой страницы.

Яннис подошел сзади, молча положил руки мне на плечи и притянул к себе. Напряжение в его теле отпускало медленнее: под разорванным воротником рубашки все еще ходили желваки, а взгляд устремлялся в темноту двора, куда уехала машина.

- Ты в порядке? - тихо спросил он, уткнувшись подбородком мне в макушку.

- Да, - выдохнула я, поворачиваясь в его объятиях и уткнувшись лицом в его теплую, пахнущую дымом и солью грудь. - В полном порядке. Теперь точно.

Бабушка Калимера качнула головой, закрыла тяжелый засов на двери и с легкой улыбкой посмотрела на нас:

- Ну вот и хорошо. Оставили городское лукавство за порогом - и ладно. Вы у меня умницы. А теперь смывайте с себя всю эту дорогу, соль и городскую пыль. Бегом в душ по очереди, пока вода горячая!

Спорить никто не стал. Потратить несколько минут на растопку титана - и в ванной комнате уже струился обжигающий, парной поток. Сначала в горячие струи встала я, с наслаждением смывая усталость последнего дня, а следом отправился Яннис.

Пока мы по очереди отогревались в душе, бабушка Калимера сноровисто убрала остатки ужина и расправила большой диван прямо возле камина, застелив его свежим, пахнущим лавандой постельным бельем.

Когда Яннис вышел из ванной - взъерошенный, раскрасневшийся от пара, с полотенцем на плечах, - бабушка уже негромко вздохнула, посмотрела на старинные настенные часы и сладко потянулась:

- Все, дети, я пойду спать - старые кости уже отдыха просят. Спать укладывайтесь, не сидите до первых петухов.

С этими словами бабушка Калимера ласково погладила меня по щеке, кивнула Яннису и ушла к себе в комнату, тихо прикрыв дверь.

ЯННИС

Оставшись вдвоем у камина, приятно было подкинуть в тускнеющий очаг еще два сухих оливковых полена. Они отозвались веселым треском, выбросив вверх сноп звонких искр и наполняя комнату сладковатым ароматом дубленой древесины.

Дафна принесла из комнаты стопку плотной бумаги и пару ручек. Усевшись прямо на ковер у камина, среди мягких подушек, мы разложили перед собой чистые листы в жарком золотистом свете углей.

То, что началось как простой расчет затрат на краску и буклеты для деда Стефаноса, быстро переросло в нечто большее. Разочарование и визит Феодры словно сдернули плотину: Дафну охватил настоящий азарт.

- Смотри, - увлеченно шептала она, быстро набрасывая ручкой схемы и эскизы прямо на полях, - история про маяк - это только начало. Если мы делаем серию про Милос, нужно рассказать про старого ловца губок и про девочку, которая умела слушать ветер в катакомбах!

Удалось устроиться рядом, подперев подбородок рукой, и просто слушать ее звонкий голос, не сводя глаз с родного лица. Хотелось помогать ей рассчитывать тиражи, придумывать детали для персонажей, подбрасывать идеи про тайные гроты и затонувшие корабли. Мы чертили, спорили полушепотом, смеялись и записывали сюжет за сюжетом.

Время растворилось. В гостиной слышался только шелест бумаги, тихое пощелкивание дров в камине и мерное, убаюкивающее тиканье старых настенных часов.

ДАФНА

К двум часам ночи глаза начали слипаться сами собой. Разложенные вокруг листы, исписанные мелким почерком и зарисовками, расплывались перед глазами в теплом свете камина.

Я попыталась дописать последнюю мысль про сказку о лунном камне, но ручка просто выпала из пальцев. Мерное тиканье часов над комодом казалось все тише и тише, пока окончательно не превратилось в ровный, убаюкивающий пульс. Уткнувшись щекой в мягкую подушку прямо на ковре, возле самого огня, я мгновенно провалилась в глубокий, безмятежный сон.

ЯННИС

Ее дыхание выровнялось, став глубоким и размеренным. Дафна уснула прямо на ковре, уютно свернувшись калачиком у самого очага, совсем как птичка, наконец нашедшая гнездо.

На губах сама собой появилась тихая, невероятно теплая улыбка. Аккуратно собрав исписанные листы бумаги и схемы, чтобы не задеть их случайно, сложить их пришлось на низкий столик. Руки бережно, осторожно подхватили Дафну - она лишь сладко, по-детски вздохнула во сне, даже не открыв глаз, и совсем доверчиво ткнулась лбом где-то под подбородком, обвив мою шею во сне.

Перенести ее на расправленный диван, стоявший буквально в паре шагов от камина, удалось с особой осторожностью. В ее собственной детской комнате стояла совсем маленькая, одноместная кровать, где вдвоем было бы не повернуться. А здесь, прямо у жаркого каминного зева, на широком диване, устланном лавандовыми простынями, места хватало с избытком, и от кирпичей все еще шло мягкое, ласкающее тепло.

Уложить Дафну, укрыть ее пушистым одеялом удалось до самых плеч. Лечь рядом и притянуть ее к своей груди оказалось самым естественным движением на свете. Дафна тут же, не просыпаясь, потянулась навстречу, уткнулась носом в шею и с тихим вздохом положила руку мне на талию, переплетая наши ноги под теплым покровом.

Спустя минуту из темного коридора бесшумно выскользнула трехшерстная кошка - та самая упрямая подбирашка, которую Дафна принесла в дом. Кошка потянулась, бесшумно переступила мягкими лапами по краю дивана и устроилась в самых ногах, прямо поверх одеяла. Заведя свою тихую, уютную песню-мурчание, она стала завершающим штрихом этого дома.

Пальцы медленно погрузились в шелковистые, пахнущие чистой водой и мылом волосы Дафны, гладя их снова и снова. Каждое ее ровное дыхание отдавалось в груди щемящей нежностью. За окном все еще бушевало море, где-то в вышине свистел ветрище, а здесь, у камина, умирали алые угли, даря последнее живое тепло. Под тихое тиканье старинных часов и едва слышное кошачье мурлыканье, глаза закрылись со спокойным, абсолютно счастливым сердцем.

Она рядом. Мы вместе. Все хорошо.

Печать

ДАФНА

Ноябрь на Милосе не похож на афинский - здесь нет липкого серого смога и бесконечной суеты людей, спешащих спрятаться в метро от осеннего дождя. Остров в ноябре словно сворачивается калачиком: туристы уезжают, паромы ходят реже, а море становится темным, глубоким и шумным, наполняя каждый дом запахом соленой пены и озона.

Наша мастерская была полностью готова.

Из старого сарая с протекшей крышей она превратилась в самое теплое и светлое место на участке. Яннис отполировал деревянный пол до зеркального блеска, покрывшуюся мхом каменную кладку отмыл и покрыл защитным составом, а вдоль стены поставил два массивных дубовых стола: один для работы с текстами, верстки и моих рукописей, а второй - свой, верстак для переплетных работ и резки бумаги.

Но главное - в углу стоял небольшой ручной пресс, который нам уступил дед Стефанос. Старик посчитал, что таскать каждый листик в Плаку нам будет тяжело, и отдал свой запасной печатный станок пятидесятых годов, потребовав взамен только «хорошего греческого вина и чтобы Дафна не ленилась писать новые сказки».

- Посмотри, как ложится оттиск, - тихо шепнула я, пока Яннис поворачивал тяжелое чугунное колесо пресса.

Лист плотной хлопковой бумаги медленно выходил из-под вала. На нем проступали ровные, глубокие строки первой главы - моя новая детская сказка про ловца губок и морского царя, которую мы придумывали тогда, в два часа ночи на ковре у камина.

- Идеально, - проговорил Яннис, останавливая колесо и аккуратно поднимая прижимную плиту.

Он обернулся ко мне. На его смуглой щеке красовался небольшой мазок синей типографской туши, а от свитера пахло свежими сосновыми стружками.

- Знаешь, Дафни, а ведь учитель из школы в Адамасе вчера заходил и забрал первый сшитый экземпляр для школьной библиотеки, - улыбнулся он, подходя ко мне и накрывая мои ладони своими тепловатыми, сильными руками. - Дед Стефанос звонил утром, ругался, что мы слишком медленно крутим пресс, но голосом был доволен как сытый кот.

Однако городское прошлое все еще пыталось напомнить о себе.

Феодра не привыкла, когда авторы просто уходят, да еще и забирают с собой свои тексты. В конце ноября, узнав через третьи руки, что мы напечатали небольшой пробный тираж на ручном прессе и его хвалят на острове, она решила сделать последнюю попытку «вернуть контроль».

Она позвонила сама. Звонок застал нас за обедом у камина. На столе дымился свежий суп, бабушка Калимера разливала чай, а телефон на тумбочке зазвенел громко и настойчиво. Я взяла трубку, включив громкую связь, чтобы Яннис тоже слышал.

Голос Феодры был привычно властным, с легким покровительственным тоном: - Дафна, здравствуй. До меня дошли слухи, что ты занимаешься на острове каким-то кустарным самоиздатом. Это глупо и несерьезно. Ты портишь себе репутацию. В Афинах твоя книга могла бы стать бестселлером сезона. Я готова закрыть глаза на твою эмоциональную выходку и на то, как ты уехала. Передавай права моему издательству, мы переверстаем все по нашим стандартам, пустим в сеть крупных магазинов, а тебе выплатим стандартный аванс. Давай закроем этот вопрос прямо сейчас.

Я посмотрела на Янниса. Он молча взял меня за руку, и в его глазах не было ни капли сомнения. Я перевела взгляд на огонь в камине, где трещали оливковые поленья, и улыбнулась.

- Нет, Феодра, - спокойно и твердо ответила я. - Мои сказки больше не продаются по вашим правилам. Мы печатаем их сами, здесь, на Милосе. И меня абсолютно устраивает наш «кустарный самоиздат». Прощайте.

Я сбросила вызов прежде, чем она успела произнести хоть слово. В комнате повисла звонкая, облегчающая тишина.

- Вот и все, - тихо проговорил Яннис, сжимая мою ладонь. - Теперь точно все.

Феодра, разумеется, надеялась, что мы прогорим, упремся в тупик и приползем к ней сами, осознав «масштабы ее величия». Но все вышло с точностью до наоборот.

Спустя два месяца, уже в январе, слух о нашей островной мастерской и о том, как автор детских книг сбежала из сетевого афинского издательства ради ручной печати на хлопке, дошел до Одиссеаса - владельца известного независимого столичного дома, славившегося качественными и душевными изданиями. Узнав о поступке Феодры и о том, как она пыталась надавить на нас, Одиссеас посчитал дело чести приехать на Милос лично.

Назло всей афинской спеси и корпоративной холодности Феодры, он добрался до нашего дома на зимнем пароме, сел у нашего камина, выпил с нами чая с чабрецом и предложил идеальные условия: полное сохранение авторских прав за мной, ручная верстка и сотрудничество с нашей островной мастерской для создания эксклюзивных коллекционных тиражей.

- Ваша бывшая издательница думала, что раздавит вас отказом и пафосом, - смеялся Одиссеас, разглядывая наши переплетенные в дуб книги. - А в итоге подарила мне лучшую сказочницу!

Так холодная попытка Феодры вернуть власть только открыла нам дорогу к настоящему успеху.

- Завтра вечер в библиотеке Адамаса, - напомнила я Яннису в тот вечер, когда мы упаковывали первые книги для Одиссеаса. - Маленькая презентация для местных. Придут дед Стефанос, учитель из школы и почти все наши соседи. Ты не боишься?

- Боюсь только одного, - прошептал Яннис, касаясь губами моей макушки. - Что ты устанешь и забудешь, как красиво горят твои глаза, когда ты сочиняешь истории для детей. Остальное - пустяки, Дафни. Мы вместе.

ЯННИС

Библиотека в Адамасе располагалась в старом здании из белого камня с высокими арочными окнами, выходившими прямо на гавань. В тот вечер в зале собралось человек тридцать - для маленького островного городка зимой это было настоящим событием.

На столах в центре зала стояли наши книги - не ровные, одинаковые, отпечатанные конвейером афинской типографии, а живые сказки, хранящие тепло человеческих рук. На углах каждого переплета тиснением выставлялся наш маленький символ: маяк и две переплетенные оливковые ветви.

Дед Стефанос сидел в первом ряду, гордо расправив плечи, и с важным видом объяснял учителю местной школы, как афинская хозяйка издательства осталась с носом и как столичный издатель Одиссеас лично приехал на Милос, чтобы заключить с нами честный договор.

А Дафна... Дафна стояла у небольшого пюпитра и читала свои сказки.

Никакого пафоса, никакой вышколенной коммерческой речи, которую от нее требовали в Афинах. Она просто читала детям и взрослым истории, рожденные на этом острове. О шуме шторма, о дедушкиных легендах, о том, как важен свет маяка для каждого, кто заблудился в море или в собственной жизни.

Ее голос звучал мягко, глубоко и напевно. В золотистом свете настольных ламп ее глаза казались огромными, а на щеках играл живой, естественный румянец. Смотреть на нее в этот момент было настоящим счастьем.

Когда чтение закончилось, к столу выстроилась живая очередь. Соседи перелистывали страницы, вчитываясь в добрые строчки, с искренним удивлением узнавая в сказочных сюжетах родные скалы Сикии и белые дома Плаки.

- Это настоящие сказки нашей земли, Дафни, - вытирая слезу краем шали, говорила старушка, жившая по соседству с бабушкой Калимерой. - Спасибо тебе, доченька, что пишешь их для наших детей. И тебе, Яннис, спасибо. Настоящие мужчины защищают не только дом, но и мечты своих женщин.

Удалось только смущенно кивнуть и сжать ладонь Дафны под столом.

Когда мы вернулись домой, ночной шторм разыгрался с новой силой. Ветер завывал в печной трубе, а дождевые капли с силой стучали в стекла веранды.

Но стоит зайти в дом - и холод отступал. В камине гостиной снова горел яркий огонь, подбросить туда пару сухих смолистых поленьев было дело одной минуты. Бабушка Калимера уже спала в своей комнате, а на диване у огня нас ждала Мушка.

- Устала? - спросил я, снимая с Дафны намокшую куртку.

- Устала... но это самая счастливая усталость в моей жизни, Яннис, - тихо ответила она, прижимаясь ко мне своей горячей щекой.

Новое начало

ДАФНА

Декабрь и январь принесли на Милос настоящие островные холода. Морской ветер дул непрерывно, выдувая последнее тепло с узких улочек, но наша мастерская у камина казалась островком абсолютной защиты, глубокой нежности и светлого уюта.

Наш рабочий ритм выстроился сам собой. С утра мы работали в сарае-мастерской: Яннис фасовал хлопковую бумагу, вытачивал обложки из пахучего соснового массива и следил за работой пресса, а я писала новую повесть. В мастерской пахло сухими травяными чаями, типографской тушью и тем особенным сладковатым ароматом свежей печатной страницы, который смешивался с дымом очага и соленым ветром.

Иногда мне до сих пор казалось невероятным, как пересеклись наши судьбы. Мы ведь оба годами жили в шумных, задыхающихся Афинах, совладая с чужим ритмом: я увязала в жестких рамках издательских контрактов, а Яннис сгорал перед экранами мониторов, устав от бессмысленной гонки. Мы могли сотни раз пройти мимо друг друга на узких улицах столичного центра, но Афины нас так и не сводили. Чтобы встретиться, нам обоим нужно было бросить все, сбежать от городской фальши и оказаться на маленьком острове среди Эгейского моря.

А в начале мая, когда Милос утонул в цветении апельсиновых деревьев и море стало лазурно-теплым, мы сыграли свадьбу.

Сначала мы хотели скромный праздник, но остров рассудил иначе. История о двух бывших горожанах, которые сбежали из Афин на Милос, создали здесь ручную мастерскую и нашли друг друга, облетела весь край. На нашу свадьбу собрался буквально весь остров - от Плаки до Адамаса! Дед Стефанос созвал своих старых друзей-моряков, учитель привел всех жителей деревни, съехались рыбаки, ремесленники, владельцы лавок и даже столичные гости, узнавшие о нашем семейном проекте.

Это была грандиозная, шумная, невероятно душевная и яркая греческая свадьба. Но главное волшебство произошло на самой пристани - на том самом месте, где в ясный ярмарочный день я случайно оступилась на гладких досках пирса, когда меня испугала собака, и полетела прямо в глубокие морские волны, а Яннис, оказавшийся неподалеку, не раздумывая ни секунды, бросился за мной в воду и спас.

Официальную роспись мы устроили прямо там - на воде!

Наши друзья-рыбаки сдвинули у пристани несколько плотов и украсили их белыми лентами, гирляндами из живых розмариновых веток и цветущего миндаля. Нам не хотелось сидеть на берегу, поэтому священник и мэр острова стояли на краю деревянного пирса, а мы с Яннисом стояли прямо на погруженной в воду деревянной платформе. Ласковые, теплые морские волны омывали наши босые ноги, качаясь у самых колен.

На мне было платье из дикого шелка цвета морской пены, намокший шлейф которого красиво распластался в прозрачной воде, а в распущенные волосы бабушка Калимера вплела цветущий миндаль. Яннис стоял напротив - высокий, статный, с расстегнутым воротом светлой льняной рубашки, его подогнутые брюки были мокрыми от морской воды. Его глаза горели таким сжигающим, страстным и безгранично нежным чувством, что у меня перехватывало дыхание.

Прямо над бирюзовой гладью моря мы обменялись кольцами с тиснением маяка и подписали наш брачный акт, положив документ на плавучий дубовый столик.

- Я обещаю беречь тебя от любых тревог, - тихо, но так глубоко проговорил Яннис, глядя мне прямо в душу и сжимая мои дрожащие от счастья пальцы. - На суше, в море и в любой глубине. Быть твоим надежным берегом до последнего дня.

- А я обещаю любить тебя каждой каплей своего сердца, - шепнула я в ответ.

Когда Яннис привлек меня к себе и накрыл мои губы жарким, хмельным, бесконечно жадным поцелуем, вся пристань взорвалась ликующими криками сотни гостей! Музыканты ударили по струнам греческих лютней и бузуки, прямо с пирса в воду полетели охапки белых лепестков.

Праздник гремел до самого утра: на берегу накрыли длинные столы с домашним вином и морепродуктами, а мы танцевали безудержную сиртаки прямо в воде у пристани, под звездным небом, смеясь и растворяясь в этой шумной, дикой и всеобъемлющей любви.

Спустя месяц после этой незабываемой свадьбы пришла еще одна великая тайна. Я стала замечать в себе тихие, едва уловимые изменения: утреннюю слабость, непривычную чувствительность к запахам и удивительное, глубинное спокойствие, накрывшее меня целиком. Когда врач подтвердил беременность, Яннис отвез меня на ту самую пристань.

Он долго стоял, обнимая меня сзади, бережно укрывая от прохладного вечернего бриза своим большим пальто и положив широкую, дрожащую от волнения ладонь на мой еще плоский живот. Он не стыдился слез, выступавших на его глазах - мужских слез абсолютного, незыблемого счастья.

Каждый вечер у камина приобретал теперь новый смысл. Однажды вечером, пока Яннис подкладывал в очаг сухие оливковые поленья, я открыла почту нашего проекта «Маяк Милоса». Среди десятков заказов мое внимание привлекло одно письмо без темы, пришедшее с неизвестного адреса.

Я открыла его и ахнула. На экране была фотография: маленький мальчик уютно свернулся калачиком под теплым одеялом, а в его ручках крепко зажата наша книга в деревянном переплете, с тисненым маяком.

Ниже шел текст: «Здравствуйте, Дафна и Яннис! Мой сын с рождения тяжело засыпал, каждый вечер превращался в капризы. Но вчера мы впервые прочитали вашу сказку про морского царя. Он слушал ее, затаив дыхание, а потом просто тихо заснул, обняв книжку, как самое дорогое сокровище. Спасибо вам за это чудо. В ваших книгах есть живая душа и невероятное тепло, которого так не хватает детям в большом городе».

- Яннис, смотри... - сдавленным от подступающих слез голосом прошептала я.

Он присел рядом на ковер, прочитал письмо и долго разглядывал лицо спящего ребенка.

- Вот ради этого все и создавалось, Дафни, - тихо проговорил он, трепетно целуя меня в висок. - У тебя получилось. Ты дотянулась до чужих сердец.

Я взяла свеженапечатанную страницу, лежавшую на столе, и протянула ему.

- Это посвящение для нашей новой книги. Тебе и нашему малышу.

На плотной бумаге было выведено: «Моему мужу Яннису, который когда-то спас меня из морских глубин у пристани, а потом научил верить в то, что у каждой сказки есть свой надежный берег. И нашему маленькому лучику, который скоро появится на свет».

Яннис долго разглядывал текст, затем осторожно отложил лист, обнял меня за талию и притянул к себе на ковер.

- Ты сделала меня самым счастливым мужчиной на Земле, - шепнул он, касаясь губами моих губ.

Его поцелуй был пропитан накопившейся нежностью и страстной благодарностью. Я отдалась этому порыву полностью, чувствуя, как его сильные руки бережно укутывают меня пледом, а за окном тихо шуршит ночной дождь, пока в камине пощелкивают угли.

Эпилог

ЯННИС

Майский рассвет над Милосом застал меня в мастерской. Прошел ровно год с той свадьбы на море, и наша жизнь наполнилась совершенно иным, глубоким содержанием.

Главным центром нашей Вселенной стал наш сын - маленький Александр. Ему исполнилось три месяца. Каждое утро начиналось одинаково: я тихо выходил из спальни, пока Дафна еще кормила малыша, отправлялся готовить завтрак для жены и только затем проверять рабочий стол.

Я подошел к окну мастерской. В саду, в плетеном кресле под древней оливой, сидела Дафна вдыхая аромат розовых роз. На руках у нее сладко посапывал Александр, прижавшись крошечной щечкой к ее груди. В ее облике не осталось и следа прежней афинской зажатости - она вся светилась спокойным светом материнства. Одной рукой она бережно качала сына, а в другой держала блокнот, набрасывая новые строки очередной сказки.

У ног Дафны грелась на солнышке наша Мушка - маленький щеночек, которого нам подарили в благодарность за сказку, та самая незнакомка, отправившая отзыв с фотографией сына

За этот год наш бизнес пережил удивительную эволюцию. Мы начинали как маленькая ручная мастерская, печатающая строго лимитированные тиражи на хлопке. Но спрос рос с такой невероятной скоростью, что нам пришлось искать новые пути, не теряя при этом душевности и качества.

Мое рабочее прошлое сослужило нам неоценимую службу. Мы поняли, что физических книг, переплетенных вручную в дуб и сосну, на всех желающих просто не хватит - мы физически не могли делать больше пятидесяти экземпляров в месяц. И тогда мы приняли решение развивать цифровое направление нашего семейного бренда «Маяк Милоса».

Я лично разработал наш семейный сайт и удобное мобильное приложение для чтения и прослушивания сказок. Мы начали выпускать наши книги в электронном формате. Каждая цифровая страница версталась с той же любовью: я переносил туда текстуру хлопковой бумаги, мои иллюстрации и оригинальные шрифты. Электронные книги продавались по доступной цене, что позволило сказкам Дафны мгновенно разлететься по смартфонам и планшетам тысяч семей от Афин до Салоников, и даже среди греческой диаспоры по всему миру. Но настоящим прорывом стали аудиокниги.

Мы не стали нанимать дикторов из больших афинских студий. Дафна сама начитывала свои сказки у нас дома, в маленькой звукоизолированной комнатке, которую я обустроил прямо за мастерской. Ее мягкий, глубокий, бархатный голос, наложенный на тихий естественный шум моря и тиканье дедушкиных часов, обладал настоящим магическим эффектом.

Для записи музыки мы пригласили местного учителя из Адамаса - он сыграл нежнейшие партитуры на греческой лютне. А я взял на себя сведение и звукорежиссуру, обработав треки на профессиональном уровне благодаря своим техническим навыкам.

Результат превзошел все ожидания. За первые три месяца аудиоверсия сказки про морского царя набрала десятки тысяч скачиваний. Родители массово писали нам в соцсетях и на почту, что под голос Дафны их дети засыпают за считанные минуты, а сами взрослые слушают ее истории с детьми, чтобы снять стресс после тяжелого рабочего дня.

Цифровые продажи - электронные версии и подписки на аудиокниги - стали приносить стабильный и очень высокий доход, который полностью закрыл все наши финансовые вопросы. Это дало нам полную независимость. Мы могли больше не переживать о деньгах и спокойно заниматься физическими изданиями как настоящим искусством, отправляя коллекционные деревянные фолианты в библиотеки, музеи и ценителям по всему миру.

В калитке сада показался высокий силуэт. Это был Никос - мой давний друг и бывший коллега по компании в Афинах.

Когда-то мы вместе с ним ночевали в офисе над серверными стойками, глушили тоннами кофе и мечтали о больших опционах. Но когда я бросил все и переехал на Милос, Никос сначала крутил пальцем у виска. Однако, приехав к нам на свадьбу прошлым летом, он впервые задумался о своей жизни. С тех пор Никос стал прилетать к нам на остров чуть ли не каждые два месяца.

- Привет, островные олигархи! - громко проговорил Никос, шагая по дорожке. В руках он держал огромную коробку с новой детской качелью.

- Тише ты, шутник, Александр только заснул, - усмехнулся я, выходя из мастерской и обнимая друга.

Никос бережно поставил коробку, подошел к Дафне и с трогательной осторожностью пожал ее ладонь, а затем замер, разглядывая спящего Александра. В глазах этого сурового афинского тимлида, привыкшего к холодным кодам и жестким дедлайнам, проскользнула такая глубокая, затаенная грусть и нежность, что у меня сжалось сердце.

- Боже, Яннис... он же копия тебя, только без твоих жутких усов, - тихо пошутил Никос, осторожно касаясь пальцем крошечной ручки Александра. Малыш во сне обхватил его палец, и Никос застыл, боясь даже вдохнуть.

Мы уселись за стол под оливой. Дафна налила нам свежего чая, а Никос все не мог оторвать взгляда от ребенка и от той невидимой нити нежности, которая связывала нас с Дафной.

- Знаешь, Яннис... - тихо проговорил Никос, размешивая ложкой чай. - Я вчера снова засиделся в офисе до полуночи. Вышел на балкон, посмотрел на этот серый, гудящий город, на пробки... и понял, что больше так не могу. У меня есть все: деньги, квартира в центре, хорошая машина. Нет только главного. Нет дома. Нет той, ради которой хочется бросить все и бежать вечером назад.

Он посмотрел на Дафну, потом на меня.

- Глядя на вас, на то, как вы живете, как работаете в мастерской, как растете своего сына... я впервые по-настоящему позавидовал. В хорошем смысле. Я тоже хочу семью, Яннис. Хочу встретить свою женщину, хочу вот так же держать на руках своего ребенка и знать, что все, что я делаю, имеет смысл. Я, кажется, готов сделать шаг и уволиться.

- Сделай его, Никос, - мягко сказала Дафна, накрывая его ладонь своей рукой. - Настоящая жизнь начинается только тогда, когда ты перестаешь бояться быть искренним. Твоя семья тебя найдет. Главное - открыть сердце.

Никос кивнул, и на его лице впервые за долгое время появилась живая, теплая улыбка.

Позже, когда Никос вместе с пришедшим дедом Стефаносом отправился собирать детскую качель у веранды, а бабушка унесла Александра в детскую комнатку на дневной сон, мы с Дафной остались у стола. Я открыл ноутбук, чтобы показать ей свежие данные по продажам аудиокниг.

- Смотри, Дафни, - показал я ей экран с открытой аналитикой. - За вчерашний день нашу новую аудиосказку про принцессу и морской маяк прослушали более пяти тысяч раз. А еще я перенес на диск старые снимки... посмотри.

Дафна придвинулась ближе, положив подбородок мне на плечо. Я открыл папку с фотографиями, и на экране побежали кадры нашего общего пути.

Вот первый снимок - та самая пристань в ярмарочный день, запечатленная кем-то из местных: растерянная, насквозь промокшая Дафна с мокрыми волосами. Следом - фотография из сарая, когда мы только расчищали место под мастерскую, испачканные тушью и сосновыми стружками, но улыбающиеся во весь рот. Затем - кадры нашей шумной свадьбы прямо на воде: намокший шлейф платья из дикого шелка в прозрачных волнах, лепестки апельсина над головами и счастливые, хмельные глаза. И, наконец, совсем свежие снимки - где я бережно держу на руках новорожденного Александра, а Дафна целует его крошечную головку.

Дафна тихо вздохнула, гладя пальцем теплый экран, и в ее глазах заблестели слезы - светлые, полные благодарности.

- Боже, Яннис... - тихо шепнула она, пытаясь сдержать подступающий к горлу ком. - Сколько всего мы прошли. Наша мастерская здесь, на Милосе, стала не просто домом - она подарила нам целую жизнь.

- Подарила, Дафни, - я мягко закрыл крышку ноутбука, отложил его на столик, обнял ее за талию и привлек к себе на мягкий диванчик. - Ты подарила этому дому сказку. А мы с сыном будем беречь твой покой.

Я опустил руку на ее затылок и накрыл ее губы долгим, глубоким, бесконечно нежным поцелуем. В нем была вся наша прошлая боль, вся наша страсть, пройденные штормы и то тихое, незыблемое счастье мужчины, который обрел все, о чем только можно мечтать: любимую женщину, сына и дело, заполняющее душу смыслом.

За калиткой тихо звякнул колокольчик. Из сада долетал азартный смех Никоса и басовитое поучение деда Стефаноса о том, как правильно крепить канатные качели, а из окна спальни доносился едва слышный, баюкающий мотив бабушки Калимеры.

Свет маяка больше не горел где-то далеко в темноте - он горел прямо здесь, в нашем доме, в нашей любви и в маленьком Александре, тихо засыпающем под убаюкивающий шум Эгейского моря.

5 ЛЕТ СПУСТЯ

Пять лет пролетели как один глубокий, счастливый вздох.

Майское утро на Милосе встречало нас знакомым ароматом цветущего апельсинового сада, соленого морского бриза и свежезаваренного чая с чабрецом. Но сам наш дом у побережья за эти годы преобразился до неузнаваемости, разросся и наполнился звонкими детскими голосами, детским смехом и постоянной, созидательной суетой.

Нашему сыну Александру исполнилось пять лет. Он рос смышленым, непоседливым и удивительно похожим на Дафну: те же темные, слегка вьющиеся волосы, пытливый взгляд карих глаз и неисчерпаемая фантазия.

Я стоял на веранде с чашкой горячего кофе, наблюдая за тем, как Александр увлеченно строит на деревянном настиле настоящую модель маяка из гладких морских камешков и кусочков оливковой коры. Наша верная дворняга Мушка, уже слегка поседевшая, терпеливо лежала рядом, слушая, как сын серьезным голосом объясняет ей правила судоходства.

За калиткой громко звякнул колокольчик, и в сад вошел Никос.

Глядя на него сегодня, было трудно узнать того дерганого, истощенного афинского тимлида, каким он был пять лет назад. Никос окончательно перебрался на Милос три года назад: ушел из столичной IT-индустрии, купил уютный белый дом в Плаке и открыл собственную логистическую компанию, помогая местным ремесленникам Кикладских островов с отправкой их товаров.

Но главное - на Милосе Никос обрел то, о чем так долго мечтал. Он женился на Елене, доброй и светлой учительнице из местной школы, и полгода назад у них родилась дочка.

- Привет, островные классики! - басом пробасил Никос, шагая по дорожке и с хохотом подхватывая на руки подбежавшего к нему Александра. - Александр! Готов обучить меня новым знаниям морским премудростям?

- Готов, дядя Никос! - закричал Александр, взмывая на плечи Никоса.

Никос кружил мальчика по саду, а я смотрел на своего друга и улыбался. Он был по-настоящему счастлив.

Дафна вышла из мастерской, держа в руках наброски для нового иллюстрированного издания. На ней было легкое белое платье, а в распущенных темных волосах играло солнце. За эти пять лет она расцвела удивительной, глубокой женской красотой. На ее безымянном пальце блестело золотое кольцо с оттиском крошечного маяка.

Александр тут же спрыгнул с Никоса и помчался к матери: - Мама, мама! А мы с дядей Никосом сделаем сегодня настоящий деревянный кораблик для дедушки Стефаноса?

- Обязательно сделаем, мой маленький капитан, - ласково ответила Дафна, приседая и целуя сына в румяную щеку.

За калиткой снова раздались голоса - это пришли дед Стефанос и бабушка Калимера. Дед Стефанос, несмотря на годы, был все так же бодр и тут же увлек Александра рассказом о новой морской узловой петле. А бабушка Калимера подхватила поднос со свежевыпеченными пирогами и вместе с пришедшей Еленой накрывала большой стол прямо под сенью древней оливы.

Мы с Дафной отошли к краю террасы, откуда открывался вид на белые домики и бирюзовую гладь Эгейского моря.

Я подошел к ней сзади, осторожно обнял за талию и притянул к своей груди. Дафна откинулась назад, с глубоким вздохом прижимаясь затылком к моему плечу и накрывая мои ладони своими теплыми пальцами.

- Знаешь, о чем я думала только что? - тихо шепнула она, поворачивая ко мне лицо.

- О чем, Дафни? - прошептал я, касаясь губами ее виска.

- О том, что несколько лет назад, когда ты вытащил меня из воды у пристани, я думала, что моя жизнь разрушена. А оказалась, что в тот день море просто смыло с меня все чужое и фальшивое, чтобы подарить мне настоящую сказку.

- Ты сама создала эту сказку, - тихо ответил я. - Своим сердцем, своими книгами и нашей любовью.

Я повернул ее к себе, опустил руку на ее затылок и накрыл ее губы долгим, глубоким, страстным и бесконечно нежным поцелуем. В нем спаялись воедино все наши прошлые штормы, вся накопленная за эти годы нежность и то великое, прочное счастье, которое мы построили своими руками.

За столом гремел веселый праздник: дед Стефанос басом спорил с Никосом, бабушка Калимера смеялась вместе с Еленой, а маленький Александр бегал вокруг оливы с деревянной лодочкой в руках.

Наш шторм окончательно утих. Свет маяка больше не горел где-то далеко в темноте - он был здесь, в этом доме, в нашей мастерской, в глазах моей любимой жены и в нашем сыне, растущем под чистым небом родного Милоса.