Данна Леднива
Школа забытых снов

Глава 1. Поезд, который дальше не идёт

Поезд остановился в шесть утра. Я проснулся от того, что кто-то тронул меня за плечо — проводник, пожилой мужчина в тёмно-синей форме, лицо которого я не запомнил, потому что оно было похоже на сотни других лиц, которые видишь в поездах и тут же забываешь. У него были руки с длинными пальцами и обручальное кольцо, которое он, судя по потёртости, носил лет тридцать. Может, больше. Может, кольцо было отца. Я не спросил.

— Дальше не идёт, — сказал он.

Я открыл глаза. За окном был туман. Не густой, а такой, какой бывает ранним утром в сентябре, когда лето уже ушло, но ещё не призналось в этом. Вагон был пуст. Только я и моя сумка — чёрная, спортивная, с которой я, кажется, не расставался уже несколько лет, хотя не помнил, когда именно её купил и что в ней лежит. Я знал, что там есть зубная щётка, смена белья и книга, которую я читал в поезде. Но как называется книга — не помнил. Такое бывает: читаешь страницу за страницей, а потом закрываешь и не можешь вспомнить ни одного слова.

— Где мы? — спросил я.

Проводник посмотрел на меня так, будто я задал вопрос, на который нет ответа. Может, так оно и было.

— Конечная, — сказал он и вышел.

Дверь закрылась за ним с мягким шипением. Я остался один. В вагоне пахло чем-то старым — не пылью, а скорее воспоминаниями о пыли. И ещё — чем-то сладковатым, может быть, чаем, который кто-то пил здесь давно и уже не пьёт. Я сидел ещё минуту, может, две, слушая тишину. Тишина была плотной, как одеяло. Не неприятной. Просто плотной.

Я посмотрел на свои руки. Они лежали на коленях, спокойные, как чужие. На левой ладони был след от ожога — маленький, круглый, давно заживший. Я не помнил, откуда он. Может, от утюга. Может, от сигареты. Я не курил. Или курил когда-то. Я не был уверен.

Потом я встал, взял сумку и вышел на перрон.

Перрон был короткий. Метров двадцать, не больше. Дальше рельсы обрывались — просто заканчивались, как будто кто-то взял ножницы и отрезал их. За рельсами начинался лес. Не тёмный, не страшный, а просто лес — с берёзами и соснами, с травой, которая уже пожелтела по краям. Где-то далеко, может быть, за лесом, может быть, нигде, шёл дождь. Я не видел его, но чувствовал запах — тот самый, который бывает после дождя, когда земля ещё тёплая, а воздух уже холодный.

На перроне стояли часы. Старые, с чугунным корпусом, с маятником, которого не было видно, но который я почему-то слышал. Они показывали 6:12. Я посмотрел на них, потом на своё запястье. Часов у меня не было. Я никогда их не носил — не потому что не любил, а потому что время в моей жизни шло как-то само по себе, без моего участия. Оно текло, как река, и я просто плыл. Иногда быстро, иногда медленно, но никогда не знал, сколько именно прошло. Может, это было плохо. Может, хорошо. Я не задумывался.

Автобус стоял у выхода с перрона. Маленький, серый, с выцветшей надписью на боку: «Мидори». Я не знал, что это значит. По-японски «мидори» — зелёный. Может, это было название места. Может, просто слово, которое кто-то когда-то выбрал и больше не менял. Я вообще мало что знал в то утро. Память была как старая плёнка — где-то чёткая, где-то порванная, а в некоторых местах просто засвеченная. Я помнил, что меня зовут Тору. Помнил, что мне семнадцать. Помнил, что у меня нет родителей — или они есть, но где-то далеко, настолько далеко, что это не имеет значения. Помнил, что я ехал в поезде долго. Всё остальное было как туман.

Водитель спал за рулём. Голова его была запрокинута, рот приоткрыт. На приборной панели лежала газета — вчерашняя или позавчерашняя, я не разглядел. Я постучал в дверь. Он открыл глаза, посмотрел на меня, кивнул — как будто ждал именно меня, именно сейчас, — и открыл дверь.

— Садись, — сказал он.

Я сел. В автобусе было ещё несколько человек. Старуха с сумкой на коленях — в сумке что-то позвякивало, может быть, банки, может быть, что-то ещё. Парень в наушниках, с закрытыми глазами. Девушка, читавшая книгу без обложки — страницы были серые, как будто книга старая или просто много раз читанная. Никто не смотрел друг на друга. Никто не разговаривал. Мотор завёлся с третьего раза, и мы поехали.

Дорога шла через лес. Я смотрел в окно и пытался вспомнить, как я здесь оказался. Я помнил поезд. Помнил, что сел в него — где-то, когда-то. Помнил, что ехал долго. Может, день. Может, неделю. В поездах время течёт по-другому. Я помнил, что читал книгу — какую-то, неважно какую, — и что за окном менялись пейзажи: города, поля, снова города. А потом всё это кончилось, и остался только туман.

Я попытался вспомнить своё имя. Тору. Это я помнил. Тору — как «странник» по-японски, хотя я не был уверен, что это правильное значение. Просто кто-то когда-то сказал мне это, и я запомнил. Фамилию я не помнил. Может, у меня её и не было. Может, я её оставил где-то вместе с багажом. В поезде часто теряешь вещи, о которых даже не помнишь, что они у тебя были.

Автобус ехал медленно. Дорога была грунтовая, с ямами, которые водитель объезжал с закрытыми глазами — он знал их наизусть. За окном мелькали деревья, потом поляна, потом снова деревья. На поляне стоял дом — старый, деревянный, с заколоченными окнами. Я посмотрел на него и подумал: «Кто-то жил здесь. Кто-то готовил ужин, слушал радио, ругался на сквозняк. А теперь дом стоит пустой, и никто не помнит, кто в нём жил». Мне стало немного грустно. Но не сильно. Грусть была лёгкая, как облако.

Автобус остановился у ворот. Каменные столбы, железная решётка, за ней — здание. Не замок, не академия в привычном смысле. Просто здание. Трёхэтажное, серое, с большими окнами. Похожее на старую школу, каких много в провинции. Только тише. Гораздо тише. Из труб не шёл дым, во дворе не было детей, на ступенях не сидел сторож. Только тишина — плотная, как в вагоне.

Я вышел. Автобус уехал. Я остался стоять перед воротами, с сумкой в руке, и смотрел на это здание. На табличке у входа было написано: «Школа Мидори». Ниже — мелким шрифтом, почти неразборчиво: «Вход по правилам. Выход по желанию».

Я не знал, что это значит. Я вообще в то утро мало что понимал. Но почему-то эти слова меня успокоили. «Вход по правилам» — это понятно. Правила есть везде. «Выход по желанию» — это странно. Но не настолько, чтобы об этом думать. Я устал. Хотел спать. Хотел есть. Хотел, чтобы всё это оказалось сном.

Я толкнул решётку. Она открылась без скрипа. Дорожка вела к главному входу — выложенная камнем, с мокрыми листьями по краям. Дождь, видимо, прошёл недавно. Или шёл до сих пор — я не мог понять, потому что небо было серым, но дождя не было. Может, он шёл где-то рядом, за лесом. Может, просто собирался.

Внутри пахло деревом и чем-то ещё — может быть, воском, может быть, старой бумагой. Холл был большой, пустой, с высоким потолком. На стенах — фотографии. Я не стал их рассматривать. Устал. Но краем глаза заметил, что на них — люди. Много людей. Молодых, старых, улыбающихся, серьёзных. Все они стояли группами или поодиночке. Все они смотрели в объектив. Все они, наверное, когда-то здесь учились. Или работали. Или просто проходили мимо. Я не знал.

На стойке лежал конверт с моим именем. «Тору». Только имя, без фамилии. Внутри — ключ с номером 17 и записка, написанная от руки, разборчиво, но без нажима: «Комната на втором этаже. Налево. Завтрак в восемь. Если проспишь — ничего страшного».

Я поднялся по лестнице. Она скрипела под ногами — не противно, а как-то по-домашнему. На втором этаже был длинный коридор с дверями по обе стороны. Где-то играло радио — тихо, так, что нельзя было разобрать слов. Где-то капала вода из крана. Где-то кто-то смеялся — коротко, как будто над шуткой, которую понял только он.

Второй этаж. Налево. Комната 17.

Я открыл дверь.

Комната была маленькая, но не тесная. Кровать, стол, стул, шкаф. Окно выходило на лес. На столе — лампа с зелёным абажуром и радиоприёмник. Старый, с круглой шкалой. Я включил его. Из динамика полился джаз — Bill Evans, «Waltz for Debby». Я узнал эту вещь, потому что когда-то давно у меня была кассета с этим альбомом. Или не у меня. Неважно. Музыка была тихая, мягкая, как разговор с человеком, которого давно не видел, но который всё ещё тебе близок.

Я сел на кровать. Матрас был мягкий, но не слишком. Одеяло — серое, шерстяное. Я снял кроссовки и лёг. Потолок был белый, с трещиной в углу. Трещина была похожа на реку — с изгибами и притоками. Я лежал и смотрел на неё, и мне казалось, что если долго смотреть, можно увидеть, как по ней плывут лодки. Маленькие, бумажные, с парусами из фантиков. Я не знал, откуда эта мысль. Может, из детства. Может, из сна.

Я лежал и слушал джаз. Bill Evans играл тихо, как будто боялся разбудить кого-то. За окном начался дождь. Не сильный, а такой, какой бывает осенью — монотонный, успокаивающий, без начала и конца. Я слушал, как капли стучат по стеклу, и думал о том, что, может быть, завтра всё станет понятнее. Или не станет. Это не имело значения.

Я закрыл глаза и подумал: «Наверное, я должен что-то чувствовать. Страх. Или любопытство. Или хотя бы удивление». Но не чувствовал ничего. Только усталость. И ещё — странное ощущение, что всё это уже было. Не в прошлой жизни, а просто — было. Как будто я уже лежал в этой комнате, слушал этот джаз, смотрел на эту трещину. Может, во сне. Может, в другом сне.

Я попытался вспомнить, что я ел вчера. Не смог. Позавчера? Тоже не смог. Может, я ничего не ел. Может, ел, но забыл. В поездах еда — это просто способ убить время. Ты ешь, потому что надо, а не потому что хочешь. Я помнил вкус кофе — горький, с молоком. Помнил, как держал чашку в руках, и она была тёплая. Но где это было — не помнил. Может, в поезде. Может, в другом месте. Может, в другой жизни.

За окном стемнело. Джаз кончился. Радио замолчало. Дождь всё ещё шёл. Я лежал и слушал его и думал о том, что, наверное, надо встать и поесть. Но не встал. Просто лежал.

Я не помнил, как заснул. Просто в какой-то момент джаз кончился, и стало тихо. Я слушал дождь и думал о том, что, может быть, завтра всё станет понятнее. Или не станет. Это не имело значения.

Я спал без снов. Или со снами, которые не запомнил. Проснулся я от того, что кто-то стучал в дверь. Три раза. Медленно. Я не открыл. Не потому что боялся, а потому что не хотел. Стук повторился. Три раза. Потом — тишина. Я лежал и смотрел в потолок. Трещина всё ещё была на месте. Дождь всё ещё шёл. Bill Evans всё ещё играл — или мне это только казалось.

Я повернулся на бок и снова закрыл глаза. Утро было где-то далеко. Школа Мидори стояла в тумане. Поезд, который дальше не идёт, остался позади. Всё было странно, но не настолько, чтобы об этом думать.

Глава 2. Расписание абсурда

Я проснулся в семь. Не от будильника — его у меня не было, — а от света. Солнце пробивалось через занавеску, серую и тонкую, и рисовало на полу косые полосы. Дождь кончился. За окном лес стоял мокрый, блестящий, как будто его только что вынули из воды и положили сушиться.

Я лежал ещё минуту, вспоминая, где я. Комната 17. Школа Мидори. Тору. Всё сходилось. Я сел на кровати и потёр лицо ладонями. Во рту было сухо. В голове — пусто, но не неприятно. Как будто кто-то аккуратно вынес все мысли, оставив только белые стены.

Я умылся в общей ванной в конце коридора. Вода была холодная, и это помогло. Зеркало над раковиной было мутное, с трещиной в правом нижнем углу. Я посмотрел на своё отражение. Лицо как лицо. Волосы короткие, чёрные, немного взъерошенные. Глаза — обычные. Ничего особенного. Я не знал, что именно искал в зеркале, но не нашёл. Может, и не искал.

Оделся я в то же, в чём приехал: серые брюки, тёмная рубашка, кроссовки. Сумка стояла у кровати, и я заглянул в неё. Внутри были: зубная щётка, паста, две пары носков, свитер, книга без названия — обложка была оторвана, — и маленький пакет с печеньем. Печенье было старое, но я съел одно. Оно оказалось неожиданно вкусным — с корицей и чем-то ещё, похожим на миндаль.

Я вышел в коридор. Двери комнат были закрыты. Из-под одной тянуло сигаретным дымом. Из-под другой — запахом кофе. Я пошёл по коридору, не зная точно, куда иду, но полагая, что столовая должна быть где-то внизу.

Столовая была на первом этаже. Большой зал с длинными столами и стульями с высокими спинками. Пахло рисом, мисо и чем-то жареным. Народу было немного — человек десять, может, пятнадцать. Все сидели поодиночке или маленькими группами. Никто не разговаривал громко. Слышно было только, как стучат палочки о тарелки и как шипит что-то на кухне.

Я взял поднос и встал в очередь. Повар — толстый мужчина в белом фартуке — накладывал рис и рыбу. Он посмотрел на меня и кивнул, как будто мы были знакомы. Я кивнул в ответ. Он положил мне дополнительный кусок рыбы. Я не спросил почему.

Сел за стол у окна. За окном был двор — квадрат земли с чахлой травой и одним деревом. Дерево было старое, с толстым стволом и ветвями, которые торчали в стороны, как руки. На ветке сидела ворона. Она смотрела на меня. Я посмотрел на неё. Мы смотрели друг на друга, пока я ел. Рыба была вкусная — соль и немного лимона. Рис был рассыпчатый, не переваренный. Мисо — тёплый, с тофу и водорослями.

Когда я доел, ворона всё ещё сидела на ветке. Я убрал поднос и пошёл искать расписание. Оно висело на доске в холле — лист бумаги, приколотый кнопками. Я подошёл и стал читать.

Расписание было странное.

Понедельник:

●

9:00 — Теория тишины (ауд. 4)

●

11:00 — Практика ожидания (ауд. 7)

●

14:00 — История вещей, которых нет (ауд. 2)

Вторник:

●

9:00 — Как слушать то, что не говорит (ауд. 1)

●

11:00 — Введение в забывание (ауд. 5)

●

14:00 — Сны и их обитатели (ауд. 3)

Среда:

●

9:00 — Практическая магия (ауд. 8)

●

11:00 — Тени и их поведение (ауд. 6)

●

14:00 — Свободное время (нигде)

Я стоял и смотрел на этот лист. Читал его снова и снова. Названия предметов не становились понятнее. «Теория тишины». «Практика ожидания». «История вещей, которых нет». Я подумал, что это, может быть, шутка. Но почерк был ровный, чернила выцветшие, бумага пожелтевшая по краям. Лист висел здесь давно.

— Ты новенький, — сказал голос за спиной.

Я обернулся. Передо мной стоял парень. Высокий, худой, с длинными волосами, которые падали на глаза. На нём была мятая рубашка и шорты — хотя на улице было прохладно. Он улыбался — не широко, а скорее уголком рта. В руке он держал чашку. Из чашки пахло кофе.

— Тору, — сказал я.

— Знаю, — сказал он. — Все знают. Ты приехал вчера. Поезд, автобус, ворота. Комната 17. Всё как обычно.

— А ты?

— Крыса, — сказал он.

— Это имя?

— Это то, что есть, — сказал он. — Имя — это просто звук, который произносят, когда хотят тебя позвать. Меня зовут Крыса. Тебя зовут Тору. Пойдём, покажу тебе школу. Всё равно до девяти ещё есть время.

Он пошёл, не оборачиваясь. Я пошёл за ним. Мы вышли из холла и пошли по коридору. Коридор был длинный, с окнами по одной стороне и дверями по другой. За окнами был лес. В коридоре было тихо.

— Расписание тебя удивило, — сказал Крыса. Это был не вопрос.

— Да.

— Все удивляются. Первую неделю. Потом привыкают. Потом забывают, что когда-то удивлялись. Так здесь всё работает.

— Что значит «Теория тишины»?

— Ровно то, что написано, — сказал Крыса. — Теория тишины. Сидишь и слушаешь тишину. Потом записываешь то, что услышал. Если ничего не услышал — тоже записываешь. Преподаватель — Кадзи. Он странный, но не опасный. Пьёт виски из термоса. Говорит загадками. Никогда не отвечает на вопросы прямо.

— А «История вещей, которых нет»?

— Это про то, чего не существует. Но что могло бы. Или что существует, но мы не знаем. Например, ты не знаешь, что у тебя есть хвост. Но он есть. Просто ты его не видишь. Вот об этом предмет.

Я подумал, что Крыса шутит. Но он не шутил. Лицо у него было серьёзное, только глаза улыбались — как будто он знал что-то, чего не знал я.

Мы прошли мимо библиотеки. Дверь была открыта, и я увидел внутри стеллажи с книгами, столы, лампы. За одним из столов сидела девушка. Короткие волосы, тёмная одежда. Она читала книгу без обложки — точь-в-точь такую же, как у меня в сумке. Я не стал задерживаться. Мы пошли дальше.

— Это Юки, — сказал Крыса. — Она здесь дольше всех. Никто не помнит, когда она пришла. Она не выпускается. Говорят, она вообще никогда не выпустится. Но она не злая. Просто странная. Как и всё здесь.

Мы вышли во двор. Трава была мокрая, и мы шли по дорожке. Ворона всё ещё сидела на дереве. Или это была другая ворона. Я не мог отличить.

— Ты знаешь, почему школа называется Мидори? — спросил Крыса.

— Нет.

— Никто не знает. Но это красивое слово. Зелёный. Лес. Что-то живое. Мне нравится.

Он допил кофе и поставил чашку на подоконник. Чашка осталась стоять там — одинокая, с тёмным пятном на дне.

— Пора, — сказал он. — Теория тишины. Аудитория 4. Не опаздывай. Кадзи не любит, когда опаздывают. Но и не любит, когда приходят вовремя. Так что приходи за минуту до звонка.

Он пошёл в другую сторону. Я остался стоять во дворе. Ворона смотрела на меня. Я посмотрел на неё. Потом пошёл в здание.

Аудитория 4 была на первом этаже. Дверь была приоткрыта. Я заглянул внутрь. Комната была небольшая, с рядами стульев и столом у окна. За столом сидел мужчина. Лет пятидесяти, может, больше. Седые волосы, очки в тонкой оправе, свитер с высоким воротом. На столе перед ним стоял термос. Рядом — чашка. Из чашки пахло виски.

Он посмотрел на меня.

— Тору, — сказал он. — Садись.

Я сел на первый ряд. Кроме меня, в аудитории никого не было.

— Ты пришёл один, — сказал он. — Обычно в первый день приходит больше. Но это не важно. Тишина не зависит от количества людей. Иногда наоборот — чем меньше людей, тем тише.

Он налил себе виски. Не предложил мне. Я не обиделся.

— Сегодня мы будем слушать тишину, — сказал он. — Ты будешь сидеть и слушать. Я тоже буду сидеть и слушать. Потом ты расскажешь мне, что услышал. Если ничего не услышишь — скажешь, что ничего не услышал. Это тоже ответ.

Он посмотрел на часы. Потом на меня.

— Начинаем.

Он замолчал. Я тоже замолчал. В комнате стало тихо. Не просто тихо — а так, как бывает только в старых зданиях, где стены толстые, а окна закрыты. Тишина была не пустая. В ней что-то было. Я не мог понять что. Я сидел и слушал.

Сначала я слышал только своё дыхание. Потом — как бьётся сердце. Потом — как где-то далеко капает вода. Потом — как скрипит дерево. Потом — как дышит Кадзи. Потом — как тишина становится плотнее, как будто кто-то накрывает меня одеялом.

Я сидел так час. Может, больше. Время в тишине идёт по-другому. Когда Кадзи наконец заговорил, я вздрогнул.

— Что ты услышал?

Я подумал.

— Воду, — сказал я. — Дерево. Себя.

— Хорошо, — сказал он. — Ты услышал главное. Себя. Остальное — декорации. Иди. Завтра в то же время.

Я встал и пошёл к двери. У порога я обернулся.

— А что вы услышали?

Кадзи посмотрел на меня. Потом налил ещё виски. Потом сказал:

— То же самое. Но по-другому. Иди.

Я вышел. В коридоре было пусто. Я пошёл в столовую. Обед ещё не начался, но повар дал мне чашку чая и рисовый шарик. Я сел у окна. Ворона всё ещё была на дереве. Или это была другая ворона.

После обеда была «Практика ожидания». Аудитория 7. Я пришёл за минуту до звонка. Внутри уже сидели несколько человек. Крыса сидел на последнем ряду и махал мне рукой. Я сел рядом с ним.

— Как прошло? — спросил он.

— Тихо.

— Это хорошо. Кадзи любит тишину. Он сам из тишины сделан.

Преподаватель «Практики ожидания» была женщина. Молодая, с длинными волосами, в очках. Она не сказала нам ни слова. Просто вошла, села за стол и стала смотреть в окно. Мы сидели и ждали. Никто не разговаривал. Никто не двигался. Просто ждали.

Я не знал, чего мы ждём. Но ждал вместе со всеми. Через час она встала и вышла. Никто не сказал ни слова. Крыса толкнул меня локтем.

— Пойдём. Урок кончился.

— Что это было?

— Практика ожидания. Мы ждали. Ты ждал. Все ждали. Никто не знает, чего именно. Но это не важно. Важен процесс.

Последний урок — «История вещей, которых нет». Аудитория 2. Преподаватель — старик с длинной бородой. Он рассказывал про город, которого нет на карте. Про реку, которая течёт вспять. Про дерево, которое растёт вниз. Я слушал и не понимал, шутит он или говорит серьёзно. Потом понял, что это не имеет значения. Всё, что он говорил, было правдой — просто не в том смысле, к которому я привык.

После уроков я вернулся в комнату. Сел на кровать. Включил радио. Играл джаз — не Bill Evans, что-то другое, но похожее. Я лежал и смотрел в потолок. Трещина всё ещё была на месте. Я думал о том, что прошёл первый день. Ничего не произошло. И в то же время произошло всё.

В дверь постучали. Три раза. Медленно. Я не открыл. Просто лежал. Стук повторился. Потом — тишина. Я закрыл глаза. Джаз играл тихо. Дождь начинался снова. Или мне это только казалось.

Глава 3. Кофе на третьем этаже

Дождь начался ночью и не кончился к утру. Я лежал и слушал, как вода стучит по подоконнику — не ровно, а с паузами, как будто кто-то стучал азбукой Морзе, но забыл, что хотел передать. Потолок был серый. Трещина в углу стала глубже — или мне казалось. Я не вставал долго. Может, час. Может, два. В школе Мидори утро не имело чёткой границы. Оно просто было — как воздух, который не замечаешь, пока не станет трудно дышать.

Я лежал и думал о том, что снилось мне ночью. Ничего не снилось. Или снилось, но я не запомнил. Сны в Мидори были как вода — наберёшь в ладони, а через секунду уже пусто. Может, в этом был смысл. Может, сны здесь не для того, чтобы их помнить, а для того, чтобы они просто были. Как дождь. Как трещина. Как голос, который я ещё не слышал, но который уже ждал меня где-то в стенах.

Я встал. Ноги были холодные. Пол — тоже. Я надел носки, которые нашёл в сумке — серые, с дыркой на пятке. Я не помнил, откуда они. Но они были мои. Это я знал точно.

Оделся я в то же, что и вчера: тёмные брюки, рубашка, свитер. Свитер пах чем-то старым — не потом, а скорее пылью, которая лежала в нём годами. Я не стирал его. Не потому что не хотел, а потому что не знал, где здесь стирают. В Мидори вообще многое было неясно. Где стирают. Где гладят. Где хранят вещи, которые никому не нужны. Может, нигде. Может, всё это было где-то за стеной — в комнате, которую никто не видел, но все знали, что она есть.

Я вышел в коридор. Лампы горели через одну, и от этого коридор казался длиннее, чем был. Я шёл и считал двери. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. На шестнадцатой остановился. Из-под неё пахло чем-то сладким — не едой, а скорее духами, которые давно выдохлись. Или цветами, которые засушили и забыли. Я постоял. Прислушался. Ничего. Только дождь. Пошёл дальше.

В столовой было пусто. Повар сидел на табурете и чистил картошку. Он посмотрел на меня и молча кивнул на кастрюлю. Я взял тарелку. В кастрюле была лапша — тонкая, бледная, с зелёным луком. Я сел у окна и стал есть. Лапша была горячая, но не обжигала. Я ел медленно. В столовой пахло варёным рисом и немного — рыбой, которую готовили вчера. Запахи в Мидори держались долго. Иногда казалось, что они не выветриваются вообще, а просто наслаиваются друг на друга — как пласты земли.

Ворона на дереве сидела под дождём. Перья намокли и торчали в стороны. Она не пряталась. Просто сидела. Я смотрел на неё и думал о том, что, наверное, вороны не боятся дождя. Или боятся, но не показывают. Люди тоже так умеют. Особенно здесь.

Я доел лапшу и поставил тарелку на стойку. Повар кивнул. Я кивнул в ответ. Мы не разговаривали. В Мидори вообще мало разговаривали. Не потому что не хотели, а потому что слова здесь были не нужны. Или нужны, но не те, которые мы привыкли говорить.

После завтрака я пошёл не на урок, а на третий этаж. Не потому что хотел прогулять — просто ноги сами понесли. Третий этаж в школе Мидори был другим. Тише. Темнее. Лампы здесь горели ещё реже, а окна были занавешены плотной тканью — серой, пыльной, с пятнами. Я шёл по коридору и чувствовал, что здесь давно никто не ходил. Пыль лежала на полу ровным слоем, и мои шаги оставляли следы. Как на снегу. Я обернулся и посмотрел на них. Цепочка следов — от лестницы до середины коридора. Дальше я ещё не прошёл.

Я постоял. В коридоре было тихо. Даже дождь здесь был тише — как будто стены не пропускали его звук. Я посмотрел на следы. Они были ровные, одинаковые — как от обуви, которая не знает, куда идёт, но всё равно идёт. Я не знал, зачем я здесь. Но чувствовал, что это важно. Как будто третий этаж ждал меня. Или кто-то на третьем этаже ждал.

Я пошёл дальше. Двери здесь были закрыты — все. Я не стал их открывать. Просто шёл и смотрел на номера. 31. 32. 33. На тридцать четвёртой двери была табличка. Я не разобрал, что на ней написано. Буквы выцвели. Я потрогал табличку пальцем. Пыль. Густая, как войлок. Я не стал её стирать.

Кухня была в конце коридора. Я узнал её по запаху — кофе. Не тот, который варят в столовой, а другой — тёмный, немного горький, с чем-то металлическим. Я открыл дверь. Маленькая комната с одной плитой, раковиной и шкафом. На плите стояла медная турка. Рядом — банка с кофе. Молотый, тёмный, пахнет сильно и немного горько. Я взял турку. Она была тёплая — как будто кто-то только что её держал. Я посмотрел на плиту. Газ был выключен. Я потрогал турку ещё раз. Тёплая. Я не стал об этом думать. Просто насыпал кофе, налил воды, зажёг спичку. Спичка сломалась. Вторая загорелась. Газ зашумел синим.

Я стоял и смотрел на огонь. В кухне было тихо. Холодильник гудел — старый, с округлыми углами, с ручкой, обмотанной изолентой. Я ждал, когда кофе поднимется. Пена появилась быстро. Я убрал турку. Налил в чашку. Без сахара. Я не помнил, почему без сахара. Просто знал, что так надо. Как будто кто-то сказал мне это давно, а я забыл, кто именно.

Я сделал глоток. Горько. Горячо. Металлический привкус на дне. Я сделал второй глоток. И тогда услышал.

Голос. Женский. Не слова — а дыхание. Как будто кто-то стоял за спиной и дышал тихо, с паузами. Я обернулся. Никого. Я посмотрел в коридор. Пусто. Я снова обернулся к плите. Голос не повторился. Но я его слышал. Отчётливо. Я не мог ошибиться.

Я сел на табурет. Поставил чашку на стол. Стол был деревянный, с царапинами. Я стал смотреть на царапины. Их было много. Кто-то когда-то водил по столу ножом — или вилкой. Может, от скуки. Может, от злости. Может, просто так. Я водил пальцем по царапинам и думал о том, что голос был не снаружи, а внутри. Не в комнате. Во мне. Как будто кто-то, кто жил во мне давно, проснулся и сказал одно слово. Я не разобрал какое. Может, моё имя. Может, чужое. Может, слово, которого нет ни в одном языке.

Я допил кофе. Встал. Вымыл чашку. Поставил её на место. Турку — тоже. Я не знал, кому здесь принадлежат вещи. Но чувствовал, что если не поставлю на место, что-то изменится. Не в комнате. Во мне.

Я вышел в коридор. Следы на пыли остались. Только теперь их было больше — не только мои. Рядом с моими были другие. Маленькие. Босые. Как будто кто-то ходил здесь босиком. Я посмотрел на них. Они вели к лестнице. Я пошёл по ним. Они кончились у перил. Дальше — ничего. Я стоял и смотрел вниз. Лестница была пустая. Я не стал спускаться. Просто пошёл в свою комнату.

По дороге я встретил Крысу. Он стоял у окна на втором этаже и смотрел на лес. В руке у него была чашка — пустая, с тёмным пятном на дне. Он обернулся, когда я подошёл.

— Ты был на третьем, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да.

— Варил кофе.

— Да.

Крыса кивнул. Посмотрел в окно. Дождь всё ещё шёл. Лес стоял мокрый, тёмный, но не страшный. Просто лес.

— Я тоже туда ходил, — сказал он. — В первый месяц. Каждый день. Варил кофе. Слушал. Потом перестал.

— Почему?

— Потому что услышал, — сказал он. — Всё, что хотел. И больше не захотел.

Он улыбнулся — уголком рта.

— Ты слышал её?

— Её?

— Голос. Женский. Не говорит. Просто дышит.

Я помолчал.

— Слышал.

— Хорошо. Значит, ты уже не просто здесь. Ты — здесь. Разница есть.

Он допил чашку — там ничего не было, но он всё равно допил — и поставил её на подоконник. Чашка осталась стоять. Одинокая. С тёмным пятном.

— Пойдём, — сказал он. — Сегодня «Сны и их обитатели». Кадзи не любит, когда опаздывают. Хотя сам всегда опаздывает.

Мы пошли по коридору. По дороге Крыса рассказывал про то, как в подвале есть комната, в которой никто не был, но все знают, что она есть. Про то, как на чердаке живёт кот, который не мяукает, но поёт. Про то, как в библиотеке есть книга, которую никто не читал, но все помнят наизусть. Я слушал и кивал. Иногда он останавливался и смотрел на меня — проверял, слушаю ли. Я слушал.

«Сны и их обитатели» проходили в аудитории 3. Преподаватель — женщина с длинными волосами и очками. Она не сказала нам ни слова. Просто вошла, села за стол и стала смотреть в окно. Мы сидели и ждали. Никто не разговаривал. Никто не двигался. Просто ждали. Через час она встала и вышла. Никто не сказал ни слова. Крыса толкнул меня локтем.

— Пойдём. Урок кончился.

— Что это было?

— Сны и их обитатели. Мы смотрели в окно. Ты смотрел. Все смотрели. Никто не знает, что именно. Но это не важно. Важен процесс.

После урока я пошёл в библиотеку. Юки сидела на подоконнике. Книга без названия лежала рядом. Она смотрела в окно. Я подошёл.

— Ты слышал её, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да.

— Это хорошо. Значит, ты уже не чужой. Чужие не слышат. Они слышат только себя.

Она повернулась. Глаза у неё были спокойные, как вода в глубоком колодце.

— Но это и плохо, — сказала она. — Потому что теперь ты будешь слышать её всегда. Ночью. Утром. Когда ешь. Когда спишь. Она не уйдёт. Она никогда не уходит. Просто иногда молчит.

— Кто она?

Юки улыбнулась. Не широко — уголком рта.

— Ты уже спрашивал. И я уже отвечала. Ты не помнишь?

Я не помнил. Или помнил, но не хотел помнить. Это одно и то же.

— Никто, — сказала она. — Или все. Это одно и то же.

Она взяла книгу и открыла её. Разговор был кончен. Я вышел из библиотеки. Ворона на дереве сидела под дождём. Или это была другая ворона. Я не мог отличить. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Где-то далеко играло радио. Bill Evans. Или кто-то, кто играл как он.

Я вернулся в комнату. Лёг. Закрыл глаза. Голос был рядом. Не говорил. Просто дышал. Я слушал его и думал о том, что, может быть, это и есть школа. Не здание. Не уроки. Не люди. А голос, который дышит рядом. И ты не знаешь, чей он. И не узнаешь. Но он есть. И это — главное.

Я лежал долго. Дождь кончился. Небо стало серым, но не белым — как будто кто-то выключил свет, но не до конца. Я встал. Подошёл к окну. Лес стоял мокрый, блестящий, как будто его только что вынули из воды и положили сушиться. Ворона улетела. Или это была другая ворона. Я не знал.

Я включил радио. Играл джаз — медленный, с саксофоном. Я слушал и смотрел в потолок. Трещина была на месте. Река с притоками. Лодки с бумажными парусами. Я не знал, откуда эти мысли. Просто они приходили — тихо, как гости, которых не ждал, но которым рад.

Я, наверное, задремал. Потому что не услышал, как в дверь постучали. Первый раз. Три удара. Медленных. Я открыл глаза. В комнате было темно. Радио молчало. Я лежал и слушал тишину. Потом — снова. Три удара. Медленных. Я не встал. Не потому что боялся. А потому что знал, что не надо. Это было не для меня. Или для меня — но не сейчас.

Стук не повторился. Я лежал и смотрел в потолок. Трещина была на месте. Но что-то изменилось. Я не мог понять что. Просто чувствовал — как будто кто-то прошёл мимо, не задев, но оставив след. Невидимый. Но я его чувствовал.

Утром я встал раньше обычного. Дождь не шёл. Небо было серым, но сухим. Я оделся и вышел в коридор. Крыса стоял у окна. Смотрел на лес. Я подошёл.

— Ты слышал? — спросил он, не оборачиваясь.

— Что?

— Стук. Ночью. Три раза.

— Слышал.

— Ты не открыл.

— Не открыл.

Крыса повернулся ко мне. Лицо у него было спокойное, но в глазах — что-то другое. Не страх. Скорее — знание. Как у человека, который знает то, что не хочет знать.

— Правильно, — сказал он. — Если бы открыл — было бы хуже. Она бы вошла. И осталась. А так — она знает, что ты здесь. Но не может войти. Пока.

— Кто она?

Крыса покачал головой.

— Не знаю. Никто не знает. Она приходит ко всем. В первую неделю. Стучит три раза. Если откроешь — забирает что-то. Что-то важное. Что-то, что ты не хотел отдавать. Но отдашь. Потому что не сможешь не отдать.

— А если не открывать?

— Тогда она уходит. Но возвращается. Каждую ночь. Три удара. Пока ты не откроешь. Или пока не уйдёшь. Или пока не станешь таким, как она.

Он замолчал. Посмотрел в окно. Лес стоял мокрый, тёмный, но не страшный. Просто лес.

— Ты не бойся, — сказал Крыса. — Ты не открывай. И всё. Она не любит, когда не открывают. Но ничего не делает. Просто ждёт. Ждать она умеет.

Он улыбнулся — уголком рта.

— Пойдём завтракать. Сегодня должны давать рис с рыбой. По четвергам всегда рис с рыбой. Если не рис — значит, что-то случилось.

Мы пошли в столовую. По дороге Крыса рассказывал про то, как в подвале есть бассейн без воды. Про то, как на чердаке живёт кот, который не мяукает, но поёт. Про то, как в библиотеке есть книга, которую никто не читал, но все помнят наизусть. Я слушал и кивал. Иногда он останавливался и смотрел на меня — проверял, слушаю ли. Я слушал.

Рис с рыбой действительно давали. Рыба была жареная, с хрустящей корочкой. Рис — рассыпчатый, с нори. Я ел и думал о том, что сказал Крыса. Про стук. Про то, что она возвращается. Про то, что ждёт. Я не боялся. Не потому что был смелый. А потому что не понимал, чего бояться. Стук в дверь — это просто стук. Три удара. Медленных. Я не открыл. И не открою.

После завтрака я пошёл в библиотеку. Юки сидела на подоконнике. Книга без названия лежала рядом. Она смотрела в окно. Я подошёл.

— Ты слышал, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да.

— Не открыл.

— Нет.

— Хорошо. Пока — хорошо. Но она вернётся. Сегодня. Завтра. Каждую ночь. Ты должен быть готов.

— К чему?

Юки повернулась. Глаза у неё были спокойные, как вода в глубоком колодце.

— К тому, что однажды ты захочешь открыть, — сказала она. — Не потому что она попросит. А потому что ты сам захочешь. Тогда — всё изменится. Но это будет твой выбор. Не её.

Она взяла книгу и открыла её. Разговор был кончен. Я вышел из библиотеки. Ворона сидела на дереве. Сухая. Или это была другая ворона. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Где-то далеко играло радио. Bill Evans. Или кто-то, кто играл как он.

Я вернулся в комнату. Лёг. Закрыл глаза. Поезд всё ещё шёл где-то во мне. Или это было моё сердце. Я не мог отличить. И не хотел.

Глава 4. Пустые листы

Дождь кончился к утру, но воздух остался мокрым. Таким, что рубашка прилипала к телу, хотя я только что надел её. Я стоял у окна и смотрел на лес. Деревья были тёмные, почти чёрные от влаги, и каждое из них казалось тяжелее, чем должно быть. Ветки провисали, как будто не могли держать собственный вес. Где-то между стволами висел туман — не густой, а рваный, клочьями. Как будто кто-то разорвал облако на части и разбросал по лесу.

Я не спал почти всю ночь. Лежал и слушал. Дождь стучал по стеклу, и в этом стуке мне слышался ритм — не хаотичный, а размеренный, как метроном. Я считал удары. Досчитал до тысячи. Потом сбился. Потом начал заново. Потом перестал считать. Просто лежал и слушал. Голос — тот самый, женский — не возвращался. Но я чувствовал его присутствие. Как чувствуешь человека в тёмной комнате, даже если он не говорит.

Утром я умылся, оделся и пошёл в столовую. По дороге я заметил, что коридор стал другим. Не изменился — а именно стал другим. Свет был мягче. Тени длиннее. Стены как будто отодвинулись на пару сантиметров. Я не мог этого объяснить. Просто чувствовал.

В столовой было больше народу, чем обычно. Студенты сидели группами — по двое, по трое. Некоторые разговаривали. Некоторые молчали. Но было в них что-то общее — они все смотрели в одну сторону. На дверь. Как будто ждали кого-то. Или чего-то.

Я взял поднос. Сегодня давали овсянку. Густую, серую, с ложкой мёда. Я не любил овсянку. Но взял. Мёд был липовый, с горчинкой. Я ел и смотрел в окно. Ворона на дереве — или другая ворона — сидела неподвижно. Перья высохли и топорщились. Она была похожа на маленького серого человека в пальто.

После завтрака я пошёл на «Теорию тишины». По дороге встретил Крысу. Он стоял у окна на втором этаже и смотрел на лес. В руке у него была чашка — пустая, с тёмным пятном на дне.

— Ты видел? — спросил он, не оборачиваясь.

— Что?

— В столовой. Все смотрели на дверь.

— Видел.

— Это потому что сегодня — день пустых листов.

— Что это значит?

Крыса повернулся. Лицо у него было спокойное, но глаза — необычно серьёзные.

— Сегодня Кадзи даст вам листы и попросит написать то, что вы забыли. Это бывает раз в семестр. Все ждут. Потому что никто не знает, что напишет. И что будет после.

— А что будет после?

— Никто не знает. Каждый раз по-разному. Кто-то уходит. Кто-то остаётся. Кто-то забывает что-то важное. Кто-то вспоминает. Но никто не остаётся прежним.

Он допил чашку — там ничего не было, но он всё равно допил — и поставил её на подоконник. Чашка осталась стоять. Одинокая. С тёмным пятном.

— Пойдём, — сказал он. — Не хочу опоздать.

Аудитория 4 была полна. Я насчитал двенадцать человек — больше, чем когда-либо. Они сидели на стульях, на подоконниках, на полу. Никто не разговаривал. Все смотрели на стол, за которым сидел Кадзи. Перед ним лежала стопка листов — белых, пустых. Термос стоял рядом. Чашка была полна.

Я нашёл место у стены. Крыса сел рядом.

Кадзи встал. Он был сегодня другой — не сонный, как обычно, а собранный. Как будто ждал этого дня давно и готовился к нему.

— Сегодня, — сказал он, — мы будем писать.

Он раздал листы. Каждому — по одному. Листы были плотные, чуть шероховатые на ощупь. Такие бывают в старых блокнотах, которые долго лежали на полке. Я взял свой. Он был холодный. Как будто только что из подвала.

— Напишите то, что вы забыли, — сказал Кадзи.

Мы сидели и смотрели на него. Никто не взял ручку.

— Я серьёзно, — сказал он. — Напишите то, что вы забыли. Не то, что помните. Не то, что хотите помнить. То, что забыли. То, что было — и ушло. То, что вы потеряли, но не заметили, как потеряли.

Он налил себе виски. Выпил. Посмотрел в окно. Дождь не шёл, но небо было серым. Как будто дождь задержался где-то на полпути.

Я взял ручку. Она была старая, с погрызенным колпачком. Я посмотрел на лист. Белый. Пустой. Я подумал: что я забыл? И не смог ответить. Я помнил поезд. Помнил вокзал. Помнил ворота школы. Помнил Юки. Помнил Крысу. Помнил вкус кофе. Но что я забыл — не знал. Забытое не помнишь. В этом весь смысл.

Я сидел и смотрел на лист. Ручка дрожала в руке. Я не мог написать ни слова. Не потому что не хотел, а потому что не знал, что писать. Внутри была пустота. Не чёрная, не страшная — просто пустота. Как этот лист. Белая. Ровная. Без единой строчки.

Крыса рядом писал быстро. Его ручка скрипела по бумаге. Я не смотрел, что он пишет. Не хотел. Или боялся. Я не знал.

Прошёл час. Может, больше. В аудитории было тихо. Только скрип ручек и дыхание. Я смотрел на свой лист. Он оставался пустым. Я не написал ни слова. Я честно пытался. Я закрывал глаза и ждал, что что-то придёт. Но ничего не приходило. Только пустота. Тёплая, спокойная, как одеяло.

Кадзи встал.

— Достаточно, — сказал он. — Сдайте листы.

Мы сдали. Я отдал свой пустым. Кадзи взял его, посмотрел. Не удивился. Не расстроился. Просто кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Ты честный. Это редкость.

Он положил мой лист в стопку. Сверху. Я видел, что листы других были исписаны. Мелко, густо, с обеих сторон. Крыса написал больше всех. Я не спросил, что именно. Не моё дело.

После урока я вышел в коридор. Крыса догнал меня.

— Ты ничего не написал, — сказал он. Это был не вопрос.

— Нечего было.

— Хорошо. Значит, ты ещё не потерял ничего важного. Или потерял всё сразу. Это одно и то же.

— А ты что написал?

Крыса остановился. Посмотрел на меня. Глаза у него были серьёзные, без обычной улыбки.

— Своё имя, — сказал он. — Я написал своё имя. Потому что я его забыл. Давно. Может, год назад. Может, десять лет. Я не помню, когда забыл. Помню только, что оно было. И что теперь его нет.

— Как тебя зовут?

— Крыса, — сказал он. — Но это не имя. Это то, что осталось. Имя — это другое. Имя — это то, что дали тебе родители. А я не помню, кто они. И были ли они. Может, меня нашли в коробке. Может, я вырос из стены. Не знаю.

Он улыбнулся — уголком рта, как всегда.

— Но это не важно. Здесь никто не помнит своего имени. Кроме тебя. Ты — Тору. Это уже много. Держись за это.

Он пошёл дальше по коридору. Я стоял и смотрел ему вслед. Потом пошёл в столовую. Обед был — суп с лапшой и варёное яйцо. Я ел медленно. Ворона на дереве спрятала голову под крыло. Или это была другая ворона.

После обеда была «История вещей, которых нет». Старик с бородой рассказывал про город, которого нет на карте. Про дома, которые стоят на воде. Про улицы, которые меняют направление каждую ночь. Я слушал и не понимал, шутит он или говорит серьёзно. Потом перестал различать. Всё, что он говорил, было правдой — просто не в том смысле, к которому я привык.

После урока я пошёл в библиотеку. Юки сидела на подоконнике. Книга без названия лежала рядом. Она смотрела в окно.

— Ты ничего не написал, — сказала она, не оборачиваясь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты стоишь здесь. Если бы написал — пошёл бы в свою комнату. Или ушёл бы совсем. А ты пришёл сюда. Значит, ничего не написал.

Я сел напротив. Она не смотрела на меня. Просто смотрела в окно.

— Что ты видишь? — спросил я.

— Лес. Дождь. Ничего.

— Зачем ты смотришь?

— Потому что иногда там что-то появляется. Дверь. Или окно. Или человек. Которого нет. Я смотрю и жду. Иногда дожидаюсь.

— А сегодня?

— Сегодня — нет. Сегодня просто лес.

Она повернулась ко мне. Глаза у неё были спокойные, как вода в глубоком колодце.

— Ты не написал, потому что ещё не потерял. Это хорошо. Но это и плохо. Потому что потерять придётся. Все теряют. Рано или поздно. Ты тоже потеряешь. И тогда вспомнишь этот лист. И поймёшь, что надо было написать.

— Что надо было написать?

— То, что ты забыл. Но ты не помнишь. В этом весь фокус. Ты не можешь вспомнить то, что забыл. Ты можешь только почувствовать. Что что-то было. И ушло. И ты не заметил.

Она взяла книгу и открыла её. Разговор был кончен. Я вышел из библиотеки. Ворона сидела на дереве. Сухая. Или это была другая ворона. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Где-то далеко играло радио. Bill Evans. Или кто-то, кто играл как он.

Я вернулся в комнату. Лёг. Закрыл глаза. Лист стоял передо мной — белый, пустой. Я видел его даже с закрытыми глазами. Он был как экран. И на нём ничего не было. Я лежал и смотрел на этот экран. И ждал. Чего — не знал. Просто ждал.

Вечером я включил радио. Играл джаз — медленный, с саксофоном. Я слушал и смотрел в потолок. Трещина была на месте. Река с притоками. Лодки с бумажными парусами. Я не знал, откуда эти мысли. Просто они приходили — тихо, как гости, которых не ждал, но которым рад.

Я, наверное, задремал. Потому что не услышал, как в дверь постучали. Первый раз. Три удара. Медленных. Я открыл глаза. В комнате было темно. Радио молчало. Я лежал и слушал тишину. Потом — снова. Три удара. Медленных. Я не встал. Не потому что боялся. А потому что знал, что не надо. Это было не для меня. Или для меня — но не сейчас.

Стук не повторился. Я лежал и смотрел в потолок. Трещина была на месте. Но что-то изменилось. Я не мог понять что. Просто чувствовал — как будто кто-то прошёл мимо, не задев, но оставив след. Невидимый. Но я его чувствовал.

Утром я встал раньше обычного. Дождь не шёл. Небо было серым, но сухим. Я оделся и вышел в коридор. Крыса стоял у окна. Смотрел на лес. Я подошёл.

— Ты слышал? — спросил он, не оборачиваясь.

— Что?

— Стук. Ночью. Три раза.

— Слышал.

— Ты не открыл.

— Не открыл.

Крыса повернулся ко мне. Лицо у него было спокойное, но в глазах — что-то другое. Не страх. Скорее — знание. Как у человека, который знает то, что не хочет знать.

— Правильно, — сказал он. — Если бы открыл — было бы хуже. Она бы вошла. И осталась. А так — она знает, что ты здесь. Но не может войти. Пока.

— Кто она?

Крыса покачал головой.

— Не знаю. Никто не знает. Она приходит ко всем. В первую неделю. Стучит три раза. Если откроешь — забирает что-то. Что-то важное. Что-то, что ты не хотел отдавать. Но отдашь. Потому что не сможешь не отдать.

— А если не открывать?

— Тогда она уходит. Но возвращается. Каждую ночь. Три удара. Пока ты не откроешь. Или пока не уйдёшь. Или пока не станешь таким, как она.

Он замолчал. Посмотрел в окно. Лес стоял мокрый, тёмный, но не страшный. Просто лес.

— Ты не бойся, — сказал Крыса. — Ты не открывай. И всё. Она не любит, когда не открывают. Но ничего не делает. Просто ждёт. Ждать она умеет.

Он улыбнулся — уголком рта.

— Пойдём завтракать. Сегодня должны давать рис с рыбой. По четвергам всегда рис с рыбой. Если не рис — значит, что-то случилось.

Мы пошли в столовую. По дороге Крыса рассказывал про то, как в подвале есть бассейн без воды. Про то, как на чердаке живёт кот, который не мяукает, но поёт. Про то, как в библиотеке есть книга, которую никто не читал, но все помнят наизусть. Я слушал и кивал. Иногда он останавливался и смотрел на меня — проверял, слушаю ли. Я слушал.

Рис с рыбой действительно давали. Рыба была жареная, с хрустящей корочкой. Рис — рассыпчатый, с нори. Я ел и думал о том, что сказал Крыса. Про стук. Про то, что она возвращается. Про то, что ждёт. Я не боялся. Не потому что был смелый. А потому что не понимал, чего бояться. Стук в дверь — это просто стук. Три удара. Медленных. Я не открыл. И не открою.

После завтрака я пошёл в библиотеку. Юки сидела на подоконнике. Книга без названия лежала рядом. Она смотрела в окно. Я подошёл.

— Ты слышал, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да.

— Не открыл.

— Нет.

— Хорошо. Пока — хорошо. Но она вернётся. Сегодня. Завтра. Каждую ночь. Ты должен быть готов.

— К чему?

Юки повернулась. Глаза у неё были спокойные, как вода в глубоком колодце.

— К тому, что однажды ты захочешь открыть, — сказала она. — Не потому что она попросит. А потому что ты сам захочешь. Тогда — всё изменится. Но это будет твой выбор. Не её.

Она взяла книгу и открыла её. Разговор был кончен. Я вышел из библиотеки. Ворона сидела на дереве. Сухая. Или это была другая ворона. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Где-то далеко играло радио. Bill Evans. Или кто-то, кто играл как он.

Я вернулся в комнату. Лёг. Закрыл глаза. Поезд всё ещё шёл где-то во мне. Или это было моё сердце. Я не мог отличить. И не хотел.

Я лежал долго. Дождь не шёл. Небо стало серым, но не белым — как будто кто-то выключил свет, но не до конца. Я встал. Подошёл к окну. Лес стоял мокрый, блестящий, как будто его только что вынули из воды и положили сушиться. Ворона улетела. Или это была другая ворона. Я не знал.

Я сел за стол. Взял ручку. Положил перед собой лист — тот самый, пустой, который я не сдал. Я не помнил, как он оказался у меня. Может, я его взял. Может, он сам пришёл. Я не знал. Я смотрел на него. Белый. Пустой. Я поднёс ручку к бумаге. И замер.

Я не знал, что писать. Я не знал, что забыл. Я не знал, было ли что-то вообще. Я сидел и смотрел на лист. И лист смотрел на меня. Мы молчали. Долго. Потом я отложил ручку. Лист остался пустым.

Я лёг. Закрыл глаза. И, наверное, заснул. Потому что не помню, как в комнате стало темно. Не помню, как радио выключилось. Не помню, как стук — три удара, медленных — прозвучал в тишине. Я не встал. Я просто лежал. И слушал. Как дышал голос. Как шёл поезд. Как трещина в потолке становилась глубже.

Глава 5. Фотография из подвала

Солнце продержалось недолго. К обеду оно исчезло, как будто его и не было, — просто ещё одно воспоминание, которое стёрли, пока я смотрел в другую сторону. Небо стало серым. Не тяжёлым, не предгрозовым, а просто серым — как стена в коридоре, как пыль на подоконнике, как всё в Мидори, что не хотело быть ни белым, ни чёрным.

Я сидел в столовой и ел рис. Рис был тёплый, чуть сладковатый, с нори и кунжутом. Я ел медленно, потому что торопиться было некуда. В Мидори время не шло — оно стояло, как вода в пруду, и ты мог смотреть в него сколько угодно, но оно не двигалось. Только отражение менялось.

Крыса сидел напротив. Он не ел. Просто держал чашку с чаем и смотрел в неё, как будто ждал, что чай что-то скажет.

— Ты был в подвале? — спросил он, не поднимая глаз.

— Нет.

— Сходи. Сегодня. После уроков.

— Зачем?

— Там есть фотография. На стене. Ты должен её увидеть.

Я отложил палочки.

— Что на ней?

Крыса покачал головой.

— Не скажу. Если скажу — ты не пойдёшь. А если не пойдёшь — будет хуже.

— Хуже для кого?

— Для тебя. Для меня. Для всех. Это как с кофе на третьем этаже. Ты должен сам. Иначе не считается.

Он допил чай — или сделал вид, что допил, — и поставил чашку на стол. Чашка была пустая. Но он всё равно смотрел в неё ещё секунду. Потом встал.

— Пойдём. «Практика ожидания». Сегодня — последний раз перед турниром.

— Каким турниром?

— Комната без двери. Помнишь? Ты выходил единственный. Теперь — второй этап. Но это не сегодня. Сегодня — просто ждать.

Мы пошли в аудиторию 7. По дороге Крыса рассказывал про подвал. Про то, что там темно, но не страшно. Про то, что там пахнет землёй и старой бумагой. Про то, что на стене висит фотография — большая, в рамке, с треснувшим стеклом. И на ней — люди. Много людей. Молодых, старых, улыбающихся, серьёзных. Все они стояли группами или поодиночке. Все они смотрели в объектив.

— И что в ней особенного? — спросил я.

Крыса остановился. Посмотрел на меня. Глаза у него были серьёзные.

— То, что на ней есть ты, — сказал он. — И я. И Юки. И Кадзи. И все, кто здесь есть. И все, кого здесь нет. Но фотография старая. Очень старая. Ей лет двадцать. Может, больше.

— Как это возможно?

— Не знаю. Никто не знает. Но она есть. И ты должен её увидеть. Сам.

Он пошёл дальше. Я пошёл за ним.

«Практика ожидания» прошла как всегда. Женщина с длинными волосами вошла, села за стол и стала смотреть в окно. Мы сидели и ждали. Никто не разговаривал. Никто не двигался. Я смотрел на её руки — тонкие пальцы, короткие ногти, ни следа лака. Она не шевелилась. Только глаза двигались — медленно, как будто следили за чем-то, чего я не видел.

Через час она встала и вышла. Никто не сказал ни слова. Крыса толкнул меня локтем.

— Пойдём. Урок кончился.

— Что мы ждали?

— Ничего. Или всё. Это одно и то же.

После урока я не пошёл в библиотеку. Не пошёл в комнату. Не пошёл в столовую. Я пошёл в подвал. Ноги сами несли — как тогда, на третий этаж. Я не знал, где находится лестница. Но нашёл её сразу — за поворотом коридора, у стены, которую я раньше не замечал. Дверь была приоткрыта. За ней — ступени. Каменные, стёртые посередине. Как будто по ним ходили сотни лет.

Я спустился. Ступени скрипели под ногами — не противно, а как-то по-домашнему. Внизу было темно. Не чёрно, а серо — как будто кто-то разбавил тьму водой. Я постоял, привыкая. Потом пошёл дальше.

Подвал был длинный. Коридор с низким потолком, с трубами вдоль стен, с лампочками, которые горели через одну. На полу — пыль. На стенах — пятна. Не сырость, а скорее тени, которые здесь живут. Я шёл и считал шаги. Двадцать. Тридцать. Сорок. На сорок втором остановился.

Фотография висела на стене. Большая, в рамке, с треснувшим стеклом. Трещина шла по диагонали — от верхнего левого угла к нижнему правому. Как река на карте. Я подошёл ближе.

На фотографии были люди. Много людей. Они стояли перед школой — перед теми самыми воротами, которые я видел в первый день. Каменные столбы, железная решётка. За ними — здание. Серое, трёхэтажное. То же самое. Только новее. Окна блестели. Крыша была целая. Трава — зелёная.

Люди на фотографии были разные. Мужчины, женщины, юноши, девушки. Они стояли группами или поодиночке. Кто-то улыбался. Кто-то смотрел серьёзно. Кто-то отводил глаза. Я стал их рассматривать. Медленно, лицо за лицом. Я не знал, что ищу. Но искал.

И нашёл.

В правом нижнем углу стоял человек. Молодой, худой, с короткими чёрными волосами. Лицо спокойное, почти без выражения. Глаза смотрят прямо в объектив. Он стоял один. Никто не стоял рядом с ним. Как будто вокруг него было пустое место. Я смотрел на него долго. Потом понял.

Это был я.

Я не мог ошибиться. Те же волосы. Те же глаза. То же лицо — молодое, но уже с этим выражением, которое я видел в зеркале каждое утро. Как будто человек уже знает что-то, но ещё не готов это сказать. Я стоял и смотрел на себя. На себя — двадцатилетней давности. Или больше. Я не знал, сколько лет этой фотографии. Но я знал, что меня тогда ещё не было. Или был. Я не понимал.

Я перевёл взгляд. Рядом с фотографией, чуть левее, стояла девушка. Короткие волосы, тёмная одежда. Она смотрела не в объектив, а в сторону — как будто что-то увидела за кадром. Я узнал её сразу.

Юки.

Она была такая же. Не моложе, не старше. Та же. Как будто время её не тронуло. Или как будто она всегда была здесь. Я смотрел на неё. Потом на себя. Потом снова на неё. Они стояли не рядом. Между ними было несколько человек. Но они были на одной фотографии. В одном времени. Которого не должно было быть.

Я поискал Крысу. Нашёл. Он стоял в левом верхнем углу. Худой, длинные волосы, улыбка уголком рта. Он был такой же, как сейчас. Только моложе. Или старше. Я не мог понять.

Я поискал Кадзи. Он стоял в центре, чуть позади всех. Седые волосы, очки, свитер. Он не улыбался. Смотрел прямо. Как будто знал, что фотография — это не память, а обещание.

Я поискал других. Тех, кого знал. Повара. Женщину с длинными волосами. Старика с бородой. Все они были здесь. Все. Как будто школа собрала их всех — тогда, двадцать лет назад, — и сфотографировала. А потом они остались. Или вернулись. Или никогда не уходили.

Я стоял и смотрел. Долго. Может, час. Может, больше. В подвале было тихо. Только где-то капала вода. И ещё — я слышал дыхание. Не своё. Чужое. Тихое, с паузами. Я обернулся. Никого. Я посмотрел в коридор. Пусто. Но дыхание было. Я не мог ошибиться.

Я снова повернулся к фотографии. И тогда увидел то, что не заметил сразу. В самом низу, у ног людей, была надпись. Мелкая, выцветшая, почти неразборчивая. Я присел на корточки. Прищурился. Прочитал.

«Школа Мидори. Выпуск. Год, которого нет».

Я сидел на корточках и смотрел на эти слова. Год, которого нет. Что это значит? Я не знал. Но чувствовал, что это важно. Как будто кто-то хотел сказать мне что-то — но не словами. А тем, что слов нет.

Я встал. Отряхнул колени. Посмотрел на фотографию ещё раз. На себя. На Юки. На Крысу. На Кадзи. Все они смотрели на меня. Или сквозь меня. Я не мог понять.

Я пошёл к лестнице. Поднялся. В коридоре было светло. День ещё не кончился. Я вышел на улицу. Ворона сидела на дереве. Или это была другая ворона. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Где-то далеко играло радио. Bill Evans. Или кто-то, кто играл как он.

Я пошёл в библиотеку. Юки сидела на подоконнике. Книга без названия лежала рядом. Она смотрела в окно.

— Ты видел, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да.

— И что ты думаешь?

— Я не знаю. Я видел себя. И тебя. И всех. Но фотография старая. Двадцать лет. Может, больше.

Юки повернулась. Глаза у неё были спокойные, как вода в глубоком колодце.

— Время здесь не идёт, — сказала она. — Оно стоит. Или ходит кругами. Ты не можешь измерить его годами. Год — это просто слово. Как «всегда». Как «никогда». Оно ничего не значит.

— Но я был там. На фотографии. Я. Двадцать лет назад.

— Может, был. Может, нет. Может, это не ты. Может, это тот, кто был до тебя. Или тот, кто будет после. В Мидори всё повторяется. Люди приходят. Уходят. Возвращаются. Забывают. Вспоминают. Это не жизнь. Это что-то другое.

— Что?

Юки улыбнулась. Не широко — уголком рта.

— Если бы я знала, я бы не сидела здесь, — сказала она. — Я бы ушла. Или осталась. Но по-другому.

Она взяла книгу и открыла её. Разговор был кончен. Я вышел из библиотеки. Пошёл в свою комнату. Лёг. Закрыл глаза. Фотография стояла передо мной. Я видел её даже с закрытыми глазами. Себя. Юки. Крысу. Кадзи. Всех. И надпись: «Год, которого нет».

Я лежал и думал о том, что, может быть, это и есть ответ. Не тот, который ищут. А тот, который просто есть. Год, которого нет. Школа, которой нет. Люди, которых нет. И я — который, может быть, тоже нет. Но я здесь. Я дышу. Я ем. Я сплю. Я думаю. Значит, я есть. Или это тоже часть того, чего нет.

Я, наверное, задремал. Потому что не услышал, как в дверь постучали. Первый раз. Три удара. Медленных. Я открыл глаза. В комнате было темно. Радио молчало. Я лежал и слушал тишину. Потом — снова. Три удара. Медленных. Я не встал. Не потому что боялся. А потому что знал, что не надо. Это было не для меня. Или для меня — но не сейчас.

Стук не повторился. Я лежал и смотрел в потолок. Трещина была на месте. Но что-то изменилось. Я не мог понять что. Просто чувствовал — как будто кто-то прошёл мимо, не задев, но оставив след. Невидимый. Но я его чувствовал.

Утром я встал раньше обычного. Дождь не шёл. Небо было серым, но сухим. Я оделся и вышел в коридор. Крыса стоял у окна. Смотрел на лес. Я подошёл.

— Ты видел фотографию, — сказал он, не оборачиваясь.

— Видел.

— И что?

— Я не знаю. Я видел себя. И тебя. И Юки. И Кадзи. И всех. Но фотография старая. Двадцать лет. Может, больше.

Крыса повернулся. Лицо у него было спокойное, но в глазах — что-то другое. Не страх. Скорее — знание. Как у человека, который знает то, что не хочет знать.

— Это не фотография, — сказал он. — Это зеркало. Только оно показывает не то, что есть. А то, что было. Или будет. Или могло бы быть. Ты видишь себя. Но это не ты. Это тот, кем ты был. Или кем станешь. В Мидори всё сразу. Прошлое, будущее, настоящее. Они здесь вместе. Как в комнате без двери. Ты не можешь выйти, потому что не знаешь, где вход. А вход — везде. И нигде.

Он замолчал. Посмотрел в окно. Лес стоял мокрый, тёмный, но не страшный. Просто лес.

— Ты не бойся, — сказал Крыса. — Ты не думай об этом. Просто живи. Ешь. Спи. Слушай. Она не любит, когда думают. Она любит, когда просто есть. Тогда она оставляет тебя в покое. На время.

Он улыбнулся — уголком рта.

— Пойдём завтракать. Сегодня должны давать рис с рыбой. По четвергам всегда рис с рыбой. Если не рис — значит, что-то случилось.

Мы пошли в столовую. По дороге Крыса рассказывал про то, как в подвале есть бассейн без воды. Про то, как на чердаке живёт кот, который не мяукает, но поёт. Про то, как в библиотеке есть книга, которую никто не читал, но все помнят наизусть. Я слушал и кивал. Иногда он останавливался и смотрел на меня — проверял, слушаю ли. Я слушал.

Рис с рыбой действительно давали. Рыба была жареная, с хрустящей корочкой. Рис — рассыпчатый, с нори. Я ел и думал о том, что сказал Крыса. Про зеркало. Про то, что прошлое, будущее и настоящее — вместе. Про то, что она не любит, когда думают. Я не боялся. Не потому что был смелый. А потому что не понимал, чего бояться. Фотография — это просто фотография. Старая, с треснувшим стеклом. И я на ней — просто человек, который похож на меня. Может, это мой отец. Может, дед. Может, я сам. Это не имело значения. Значение имело только то, что я здесь. Сейчас. И ем рис. И пью чай. И слушаю Крысу. И это — реально. Всё остальное — нет.

После завтрака я пошёл в библиотеку. Юки сидела на подоконнике. Книга без названия лежала рядом. Она смотрела в окно. Я подошёл.

— Ты слышал, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да.

— Не открыл.

— Нет.

— Хорошо. Пока — хорошо. Но она вернётся. Сегодня. Завтра. Каждую ночь. Ты должен быть готов.

— К чему?

Юки повернулась. Глаза у неё были спокойные, как вода в глубоком колодце.

— К тому, что однажды ты захочешь открыть, — сказала она. — Не потому что она попросит. А потому что ты сам захочешь. Тогда — всё изменится. Но это будет твой выбор. Не её.

Она взяла книгу и открыла её. Разговор был кончен. Я вышел из библиотеки. Ворона сидела на дереве. Сухая. Или это была другая ворона. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Где-то далеко играло радио. Bill Evans. Или кто-то, кто играл как он.

Я вернулся в комнату. Лёг. Закрыл глаза. Поезд всё ещё шёл где-то во мне. Или это было моё сердце. Я не мог отличить. И не хотел.

Я лежал долго. Дождь не шёл. Небо стало серым, но не белым — как будто кто-то выключил свет, но не до конца. Я встал. Подошёл к окну. Лес стоял мокрый, блестящий, как будто его только что вынули из воды и положили сушиться. Ворона улетела. Или это была другая ворона. Я не знал.

Я сел за стол. Взял ручку. Положил перед собой лист — тот самый, пустой, который я не сдал. Я не помнил, как он оказался у меня. Может, я его взял. Может, он сам пришёл. Я не знал. Я смотрел на него. Белый. Пустой. Я поднёс ручку к бумаге. И замер.

Я не знал, что писать. Я не знал, что забыл. Я не знал, было ли что-то вообще. Я сидел и смотрел на лист. И лист смотрел на меня. Мы молчали. Долго. Потом я отложил ручку. Лист остался пустым.

Я лёг. Закрыл глаза. И, наверное, заснул. Потому что не помню, как в комнате стало темно. Не помню, как радио выключилось. Не помню, как стук — три удара, медленных — прозвучал в тишине. Я не встал. Я просто лежал. И слушал. Как дышал голос. Как шёл поезд. Как трещина в потолке становилась глубже.

Утром я проснулся от того, что в комнате было слишком светло. Солнце — впервые за много дней — пробивалось через занавеску. Я сел на кровати. На столе лежал лист. Тот самый. Пустой. Но что-то в нём было другое. Я не мог понять что. Я взял его в руки. Он был тёплый. Как будто кто-то держал его всю ночь.

Я перевернул его. На обратной стороне — там, где ничего не было, — я увидел слово. Одно слово. Написанное моей рукой. Я не помнил, как его написал. Но оно было там. Я прочитал его. И ничего не почувствовал. Потому что это было слово, которого я не знал. Но которое, почему-то, было моим.

Глава 6. Комната без двери

Турнир не объявили. Он просто случился. Как дождь, который начинается без предупреждения, или как мысль, которая приходит, когда ты уже почти заснул. Утром я вышел в коридор и увидел, что двери всех аудиторий открыты. Не приоткрыты — распахнуты настежь. Внутри никого. Ни студентов, ни преподавателей. Только пустые стулья и запах мела, который никто не стирал с доски.

Я пошёл в столовую. Там тоже было пусто. Повар стоял у плиты, но не готовил. Просто стоял и смотрел в кастрюлю, как будто ждал, что она заговорит. Я взял хлеб — единственное, что было на стойке. Сел у окна. Съел. Повар не кивнул. Не посмотрел на меня. Я не обиделся. В Мидори бывали дни, когда все молчали. Я уже привык.

После завтрака я пошёл искать аудиторию 8. Я не знал, где она. Но ноги знали. Они несли меня по коридору — мимо библиотеки, мимо лестницы на третий этаж, мимо двери в подвал. Всё дальше, в ту часть здания, где я ещё не был. Коридор сужался. Лампы становились реже. Стены темнели. Потом коридор кончился. Передо мной была дверь. Обычная, деревянная, крашеная. Ручка блестела.

Я открыл её.

Внутри было пусто. Не так, как бывает в комнатах, откуда вынесли мебель. А пусто по-другому. Как будто здесь никогда ничего не было. Белые стены. Серый пол. Потолок, который терялся в темноте. Тишина. Не плотная, не острая. Просто тишина.

Дверь за мной закрылась. Я не обернулся. Знал, что там её больше нет.

Я стоял. Дышал. Слушал. Сердце билось ровно. Я не боялся. Не потому что был смелый. А потому что страх — это когда знаешь, что можешь потерять. А я не знал, что у меня есть. Значит, терять было нечего.

Я сделал шаг. Потом ещё. Пол был холодный, но не неприятный. Я прошёл несколько метров. Стены не двигались. Не сжимались. Не расступались. Просто стояли. Я остановился. Закрыл глаза.

Сначала я услышал себя. Дыхание. Пульс. Потом — тишину. Потом — голос. Тот самый. Женский. Он не говорил слов. Просто дышал. Рядом. Я открыл глаза. Никого. Закрыл снова. И стал ждать.

Я не знал, сколько прошло времени. В комнате без двери время не имело значения. Оно было как воздух. Я стоял и слушал. И тогда почувствовал. Не услышал. Не увидел. Почувствовал. Стена рядом со мной стала тёплой. Я не касался её. Но чувствовал тепло. Как от человека, который стоит рядом и молчит.

Я протянул руку. Коснулся. Стена была тёплая. И мягкая. Как кожа. Я не отдёрнул руку. Просто стоял и касался. И тогда стена стала прозрачной. Не сразу. Медленно. Как лёд тает весной — сначала по краям, потом в середине. Я увидел за ней не коридор. Не другую комнату. А лес.

Не тот, что за окном. Другой. Густой. Тёмный. С высокими деревьями, которые не качались, хотя ветер был. Тропинка вела вглубь. Я сделал шаг. И оказался на ней. Босиком. Трава была мокрая. Пахло землёй и дождём. Я не знал, куда иду. Но шёл. И не боялся. Потому что знал, что дойду.

Я вышел на поляну. На поляне стоял дом. Маленький, деревянный, с черепичной крышей. Из трубы шёл дым. Я остановился. Я знал этот дом. Не помнил. А знал. Как знаешь что-то, что было давно. Или не было. Но знаешь.

Дверь открылась. На пороге стояла женщина. Молодая, с длинными волосами, в светлом платье. Она смотрела на меня. И улыбалась. Не широко — уголком рта.

— Ты пришёл, — сказала она.

Я не ответил.

— Ты долго шёл, — сказала она. — Я ждала.

— Кто ты?

Она улыбнулась. Не ответила. Просто стояла и смотрела. И я смотрел. И тогда понял. Это была она. Та, которая стучала в дверь. Три раза. Медленно. Та, которая дышала рядом. Та, которая жила в стенах. Она была здесь. На поляне. В доме. И она ждала меня.

Я сделал шаг. Потом ещё. Я подошёл к дому. Она стояла на пороге. Я остановился в двух шагах. Глаза у неё были тёмные, глубокие, как колодец. Я не мог определить, сколько ей лет.

— Ты хочешь войти? — спросила она.

Я не ответил. Я не знал, хочу ли. Я не знал, что это значит. Я не знал, что будет, если войду. И что будет, если не войду.

— Ты можешь не входить, — сказала она. — Я не заставляю. Я никогда не заставляю. Я просто жду. Ждать я умею.

— Чего ты ждёшь?

— Тебя, — сказала она. — Ты пришёл. Это уже много. Но ты ещё не вошёл. Это другое.

— Что будет, если я войду?

— Тогда ты останешься. Навсегда. Или на время. Я не знаю. Это зависит от тебя. Не от меня.

— А если не войду?

— Тогда ты уйдёшь. И вернёшься. И снова уйдёшь. И снова вернёшься. Пока не устанешь. Или пока не поймёшь.

— Что пойму?

— Что нет разницы, — сказала она. — Между войти и не войти. Между остаться и уйти. Между здесь и там. Всё это — одно и то же. Просто слова. Как «всегда». Как «никогда». Они ничего не значат.

Я стоял и смотрел на неё. Долго. Она не торопила. Она умела ждать. Я тоже умел. Мы стояли друг напротив друга. Два человека. Или один. Или ни одного. И тогда я понял, что не хочу входить. Не потому что боюсь. А потому что не хочу оставаться. И не хочу уходить. Я хочу просто стоять. Здесь. Сейчас. И смотреть. И дышать. Вместе с ней.

Я закрыл глаза. Дыхание было ровное. Голос был рядом. Я стоял и слушал. И тогда всё исчезло. Лес. Дом. Женщина. Всё. Я открыл глаза. Комната была белая. Я сидел на полу. Один.

Я встал. Пошёл к тому месту, где была дверь. Её не было. Я коснулся стены. Она была тёплая. Я закрыл глаза. И тогда стена стала прозрачной. Я увидел за ней коридор. Тот самый. С лампами, которые горят через одну. Я сделал шаг. И вышел.

Коридор был пуст. Я стоял и слушал. Голос остался в комнате. Дышал. Я не обернулся. Пошёл на улицу. Мне нужно было выйти. Не потому что я хотел убежать. А потому что хотел почувствовать воздух. Настоящий. Не тот, что в комнате. Не тот, что на поляне. А тот, что был здесь.

Я вышел во двор. Было тихо. Даже вороны на дереве не было. Или она была, но я её не заметил. Я пошёл к пруду. Я не знал, что здесь есть пруд. Но он был. Маленький, с зелёной водой и листьями на поверхности. Я сел на берег. И стал смотреть.

Вода была спокойная. Только листья чуть покачивались. Я смотрел в неё и видел своё отражение. Не чёткое. Размытое. Как будто человек, который смотрит на меня, ещё не решил, кто он. Я не отвёл глаз. Просто смотрел. Долго.

Потом я встал. Пошёл в комнату. Сел за стол. Взял лист — тот самый, пустой. И ручку. Я не знал, что писать. Но на этот раз не стал ждать. Просто провёл линию. Одну. Потом ещё. Потом ещё. Я рисовал. Не слова. Линии. Они пересекались. Изгибались. Соединялись. Я не думал. Просто рисовал. И когда закончил — посмотрел. Это был лес. Тропинка. Дом. И женщина на пороге. Я нарисовал её. Не думая. Просто рука знала.

Я отложил ручку. Долго смотрел на рисунок. Потом сложил лист пополам. И убрал в сумку. Туда, где лежала книга без названия.

Я лёг. Закрыл глаза. И, наверное, заснул. Потому что не помню, как в комнате стало темно. Не помню, как радио выключилось. Не помню, как стук — три удара, медленных — прозвучал в тишине. Я не встал. Я просто лежал. И слушал.

Утром я проснулся от того, что кто-то стоял в комнате. Я открыл глаза. Никого. Но воздух был другой. Как будто кто-то дышал здесь, пока я спал. И оставил после себя запах. Не духи. Не дым. Что-то другое. Я не мог понять что.

Я встал. Оделся. Вышел в коридор. Крыса стоял у окна. Он был бледный. Сильнее, чем обычно. Под глазами — тени. Руки дрожали. Он держал чашку, но не пил. Просто держал.

— Ты вышел, — сказал он. Голос был тихий. — Я знал.

— Что с тобой?

— Ничего. Просто забыл. Опять.

— Что забыл?

— Слово. Одно. Я знал его утром. А сейчас — нет. Оно было. И ушло. Как вода в песок. Я не успел.

Он поставил чашку на подоконник. Рука дрогнула. Чашка звякнула о камень. Не разбилась. Просто звякнула.

— Это началось вчера, — сказал он. — Когда ты был в комнате. Я стоял здесь. Ждал. И вдруг — слово. Просто слово. Я не помню какое. Но оно было важное. Я знаю. И теперь его нет.

Он посмотрел на меня. Глаза были невесёлые.

— Ты не бойся, — сказал он. — Это не смерть. Это просто другая форма. Я знал, что так будет. Рано или поздно. Все теряют. Я потерял раньше. Ты — позже. Или никогда.

Он улыбнулся — уголком рта. Но улыбка была слабая. Как будто он забыл, как это делается.

— Пойдём, — сказал он. — Сегодня должны давать рис с рыбой.

Мы пошли в столовую. По дороге Крыса молчал. Не рассказывал про подвал. Не рассказывал про чердак. Просто шёл. И я шёл рядом. И мы молчали. Вместе.

Рис с рыбой давали. Рыба была жареная, с хрустящей корочкой. Я ел. Крыса не ел. Просто сидел и смотрел в тарелку. Как будто ждал, что рис что-то скажет. Но рис молчал.

После завтрака я пошёл в библиотеку. Юки сидела на подоконнике. Книга без названия лежала рядом. Она смотрела в окно. Я подошёл.

— Он забывает, — сказал я.

— Да.

— Это плохо?

— Нет. И да. Это просто есть. Как дождь. Как тишина. Как всё здесь.

Она повернулась. Глаза у неё были спокойные, как вода в глубоком колодце.

— Ты видел её, — сказала она. Это был не вопрос.

— Видел.

— И не вошёл.

— Не вошёл.

— Хорошо. Пока — хорошо. Но она вернётся. Не в комнату. В тебя. Она всегда возвращается. Ты должен быть готов.

— К чему?

— К тому, что однажды ты захочешь войти. Не потому что она попросит. А потому что ты сам захочешь. Тогда — всё изменится. Но это будет твой выбор. Не её.

Она взяла книгу и открыла её. Разговор был кончен. Я вышел из библиотеки.

Я вернулся в комнату. Лёг. Закрыл глаза. И лежал так долго — не спал, не бодрствовал, а просто был. Как вода в пруду. Как камень на берегу. Как дерево, которое не качается, хотя ветер есть.

Потом я встал. Открыл сумку. Достал лист с рисунком. Развернул. Лес. Тропинка. Дом. Женщина на пороге. Я смотрел на неё долго. Потом достал ручку. И на обратной стороне листа — там, где было пусто, — написал одно слово. Не думая. Просто рука знала. Я не стал читать, что написал. Сложил лист. Убрал в сумку. И вышел из комнаты.

В коридоре было тихо. Я пошёл не в столовую, не в библиотеку. Я пошёл на третий этаж. В кухню. Сварил кофе. Без сахара. Выпил. Голос дышал рядом. Я не обернулся. Просто пил кофе и смотрел в окно. За окном был лес. Мокрый. Блестящий. Как будто его только что вынули из воды.

Я поставил чашку. Вымыл. Поставил на место. И спустился вниз. День ещё не кончился. Но для меня он уже был другим.

Глава 7. Бассейн без воды

Крыса исчез из комнаты до рассвета. Я проснулся от того, что в комнате стало меньше воздуха — не душно, а именно меньше. Как будто кто-то забрал часть того, что было. Койка напротив была пуста. Одеяло сложено. Подушка взбита. Так аккуратно, что становилось ясно: он не вернётся к завтраку. Может, вообще не вернётся.

Я оделся и вышел. В коридоре горела одна лампа из пяти. Тени лежали на полу длинными полосами, и мне приходилось перешагивать через них, как через лужи. Я нашёл Крысу на лестнице между вторым и третьим этажом. Он сидел на ступеньке, обхватив колени руками, и смотрел в стену перед собой. Стена была серая, с облупившейся краской. Ничего интересного.

— Ты чего здесь? — спросил я.

Он поднял голову. Лицо у него было не сонное, а скорее отсутствующее — как у человека, который только что проснулся и ещё не понял, где находится.

— Я забыл, как называется лестница, — сказал он.

Я сел рядом.

— Лестница.

— Да. Лестница. Я знал это слово. Утром знал. А потом оно вылетело. Я сидел и думал: вот эта штука, по которой ходят вверх и вниз. У неё есть название. Я его знал. А теперь — нет.

Он говорил спокойно. Не жаловался. Просто сообщал факт, как сообщают о погоде.

— Может, оно вернётся, — сказал я.

— Может. Иногда возвращается. Иногда нет. Вчера я забыл слово «окно». Сегодня вспомнил. А «дверь» — до сих пор не помню. Я называю её «то, что открывается». Работает.

Он улыбнулся. Улыбка была настоящая — не та, которой он обычно прикрывался, а другая. Шире. Проще. Как у ребёнка, который нашёл выход из положения и рад этому.

— Пойдём, — сказал он. — Юки тебя искала. Утром. Сказала, чтобы ты пришёл в бассейн.

— В бассейн?

— В заброшенное крыло. Там есть бассейн. Без воды. Она там часто сидит.

Он встал. Отряхнул колени. И пошёл вниз — не оборачиваясь, не проверяя, иду ли я. Я пошёл за ним. Мы спустились на первый этаж. В столовой пахло варёным рисом. Крыса не пошёл туда. Он свернул в другой коридор — тот, который я раньше не замечал. Я последовал.

Коридор был длинный и узкий. Окна здесь были забиты досками — не наглухо, а с щелями, через которые пробивался серый свет. Пахло пылью и чем-то ещё — сладковатым, как старая бумага, которую долго держали в сыром месте. Мы шли мимо закрытых дверей. На некоторых были таблички. Я не читал их. Просто шёл.

В конце коридора была арка. За ней — большое помещение. Я остановился на пороге.

Бассейн был огромный. Гораздо больше, чем я ожидал. Длина — метров двадцать пять. Ширина — метров десять. Глубина — метра три в самой глубокой части. На дне — кафель. Голубой, выцветший до бледно-серого. По краям — дорожки. Стартовые тумбы. Всё на месте. Только воды не было. И не было её давно — кафель потрескался, кое-где отвалился, обнажив бетон. На дне лежали сухие листья. Много. Они покрывали кафель неровным слоем, и от этого бассейн казался не пустым, а наоборот — полным. Только не водой, а чем-то другим.

Юки сидела на дне. В самой глубокой части. Скрестив ноги. Она была маленькая — такая маленькая, что казалась ребёнком, потерявшимся в этом огромном пространстве. Я спустился по металлической лестнице. Ступени скрипели. Когда я ступил на дно, звук моих шагов изменился — стал плоским, как будто пол проглатывал его.

— Ты пришёл, — сказала Юки, не поднимая головы.

— Крыса сказал, ты меня искала.

— Да. Садись.

Я сел напротив неё. Кафель был холодный. Холод шёл снизу, через брюки, и я почувствовал его в костях. Но не встал. Здесь было тихо. По-другому тихо — не как в комнате без двери, не как в коридорах, а как-то объёмно. Тишина была большой. Она заполняла бассейн до краёв, и мы сидели в ней, как две рыбки в аквариуме, из которого вылили воду.

— Зачем ты здесь? — спросил я.

Юки подняла голову. Она смотрела на меня — спокойно, без выражения. Как смотрят на что-то, что уже видели много раз и не ждут, что оно изменится.

— Потому что здесь никто не приходит, — сказала она. — Кроме тебя. Ты первый за долгое время. Может, за год. Может, за два. Я не считаю.

— Почему я?

— Потому что ты ещё не решил, — сказала она. — Остальные уже решили. Крыса решил. Кадзи решил. Все решили. Ты — нет. Поэтому ты здесь. Поэтому ты ходишь по школе, как будто она тебе не принадлежит. Как гость. Или как хозяин. Я не знаю. Но не как житель.

Она замолчала. Потом добавила:

— Я тоже когда-то была гостем. Теперь я житель. Разница есть.

— В чём?

— В том, что гость может уйти. Житель — нет. Житель может только ждать.

Она смотрела на стену бассейна. Там, на кафеле, было что-то нарисовано — я не заметил сразу. Линии. Простые, тонкие, выцарапанные чем-то острым. Я присмотрелся. Это была карта. Не школы. Другого места. Дома. Деревья. Река. И маленькая фигурка человечка, стоящего у реки.

— Ты нарисовала? — спросил я.

— Нет. Это было здесь до меня. Я только подписала.