Светлана Сорина
Утром встанет солнце

Пролог

Я прочла уже, кажется, тысячи книг. Когда проводишь жизнь среди сотен чужих вымышленных судеб, шелестящих бумагой под пальцами, невольно начинаешь видеть скрытую анатомию текста.

В мировой литературе существует негласный, фундаментальный договор между автором и читателем: пока повествование ведется от первого лица — от этого объемного, пульсирующего, уверенного «я», — читатель находится в абсолютной безопасности.

В какие бы шторма ни бросало деревянную бригантину героя, какие бы пули ни срезали ветки у его виска, какую бы неизлечимую болезнь ни констатировал седой профессор в третьей главе, читатель внутри подсознательно остается спокойным. Мы едва заметно улыбаемся в глубине души, потому что знаем железную аксиому: раз он сам рассказывает нам эту историю, значит, он выберется. Значит, он выжил, доплыл, выстоял, перебинтовал раны, дотянул до седых волос и теперь сидит у горящего камина с пледом на коленях и дымящейся чашкой чая в руках, выводя пером или голосом эти строки. Это тайное знание гласит первобытный ужас. Это спасательный круг, который автор любезно бросает каждому, кто открыл книгу.

Но реальная жизнь — не выверенные строки романа.

У настоящей жизни нет бережного редактора, вычеркивающего нелепые случайности. У нее нет чувства композиции, нет уважения к кульминациям и нет обязательств перед счастливым финалом. В реальной жизни первое лицо может захлебнуться и оборваться на полуслове — прямо посреди теплого солнечного вторника, между глотками свежего утреннего воздуха и планами на выходные.

Эта книга о девушке по имени Алина. Ей двадцать четыре года. Она полна сил, энергии, желания жить, творить, любить. У Алины есть парень, с которым они уже несколько лет вместе. Есть мама и младшая сестра Соня. Есть друзья и любимая работа. У Алины есть все, о чем она могла только мечтать.

Жаль, что она никогда не мечтала о времени.

Впрочем, все по порядку.

Глава 1

АЛИНА

У меня была своя религия.

Она не требовала заученных молитв, золоченых окладов, коленопреклонений и строгого поста. У неё не было канонических текстов и суровых проповедников, грозящих карой за сомнения. Моим храмом служило широкое кухонное окно на седьмом этаже старого кирпичного дома — там, где толстые стены метровой кладки надежно глушили утробный гул просыпающегося мегаполиса, оставляя меня наедине с небом.

Из этого окна открывался вид, который я не променяла бы ни на какие панорамные пентхаусы в стеклянных высотках. Внизу, у самого подножия нашего дома, раскинулось причудливое море из покатых чугунных и жестяных крыш, покрытых благородным слоем серой городской патины. Между ними, словно зеленые волны, вздымались верхушки деревьев. Летом они шумели от малейшего сквозняка, шепча что-то на своем древнем растительном наречии; осенью вспыхивали тяжелым охристым золотом; а сейчас звенели свежей зеленью на фоне бледнеющего горизонта.

С некоторых пор я научилась начинать утро не с телефона , а с заземляющей сенсорики — с тактильного ощущения дерева, чугуна и обожженной керамики.

В мире, который с каждым годом становился всё более плоским, пластиковым и виртуальным, где даже общение свелось к бесконечным пикселям на экране, мне было жизненно необходимо чувствовать вес и шероховатость настоящих, одушевленных предметов.

Я категорически не признавала растворимый порошок — эту химическую пыльцу в стеклянных банках с фальшивыми золотыми наклейками, пахнущую жженым картоном и чужой спешкой. И я брезгливо, почти физически морщилась при виде кофейных автоматов, заполонивших офисы и модные квартиры. Для меня они были не прогрессом, а конвейерным грехопадением — «кофейным фастфудом», лишенным даже попытки на жизнь. Механической имитацией ритуала, в которой нажатие пластиковой кнопки заменяло таинство рождения вкуса.

Откуда взялось такое скрупулезное отношение к этому напитку?

В нашей семье кофе никогда не был просто утренним допингом, призванным разогнать кровь перед рабочим днем. Это был культурный код, семейная реликвия, связующая нить между поколениями.

Кажется, любовь к кофе передалась мне вместе с Х-хромосомой по материнской линии. Моей маме довелось провести детство и молодость в одной из ближайших восточно-дружественных стран. Оттуда она привезла не только ворох историй о караванах и пряностях, но и особое, почти священное отношение к кофейному зерну. В доме мамы всегда стоял этот неповторимый аромат. Зерна привозились из разных уголков планеты в холщовых мешочках с таможенными штампами. Их перебирали вручную на льняном полотенце, отбраковывая малейший дефект, смешивали сорта в тайных, выверенных годами пропорциях, а если приходилось покупать обычный кофе из масс-маркета, мама непременно добавляла в банку щепотку «того самого» – для неповторимой глубины и терпкости.

Главным артефактом на моей кухне была тяжелая медная турка — джезва с чеканным восточным узором из переплетающихся виноградных лоз и арабской вязи. Медь на ее боках давно потемнела от времени и огня, приобретя благородный оттенок старой бронзы. Когда-то мама получила её в подарок от восточной подруги детства, а затем передала мне в день, когда я съехала на свою первую съемную квартиру. Вместе с ней на полке жила ручная мельница с массивными чугунными жерновами и деревянным корпусом из мореного дуба, отполированным десятками тысяч прикосновений.

Сам процесс помола я воспринимала как глубокую телесную медитацию.

Засыпала горсть матовых, маслянистых зерен темной эфиопской арабики в раструб мельницы. Пальцы привычно ложились на костяную ручку. Первый оборот — и раздавался сухой, упругий, размеренный хруст дробящегося зерна. Чугунные жернова работали неторопливо, с глухим приятным сопротивлением. С каждым движением руки маленькую кухню начинал заполнять густой, плотный аромат — он рождался задолго до того, как огонь касался медного донышка джезвы. В этом запахе смешивались ноты прокаленной солнцем земли, темного горького шоколада, дикого меда и сушеных лесных ягод.

— Если перемолоть зерна слишком мелко — звучал в моей голове тихий, наставительный голос мамы, стоило мне взяться за ручку, — огонь сожжет их мгновенно, и кофе отдаст горечь раньше, чем успеет раскрыть тонкие ноты черники и бергамота.

«Кофе требует терпения, Аля».

Сначала я прогревала перемолотое зерно в джезве, чтобы оно немного прокалилось. Затем наливала чистую бутилированную воду и не отходила ни на шаг. Мне нравилось наблюдать, как темнеет жидкость, как по краям начинает собираться плотная, шелковистая ореховая пенка — крема, как она медленно поднимается к узкому горлышку, удерживая внутри всю силу эфирных масел.

Перед тем, как перелить готовый напиток, я обязательно прогревала кружку. Моя любимая кружка — тяжелая, из толстого фарфора цвета обожженной степной глины, с неровным авторским краем — наполнялась кипятком, впитывала жар, и только потом принимала в себя темную, бархатистую субстанцию. Никакого молока, заглушающего природный голос зерна. Только чистая суть.

Закончив священнодействие, я забиралась с ногами на широкий подоконник.

Подтягивала колени к груди, укутываясь в огромный, безразмерный серый свитер грубой вязки с растянутыми рукавами, в которые можно было спрятать ладони целиком. В правой руке — обжигающая чашка, согревающая озябшие пальцы через толстую глину. В левой — абсолютно ничего.

Никаких списков дел. Никаких ежедневников с горящими дедлайнами. Только я, горячий кофе, кристальная утренняя тишина и взгляд, устремленный в просыпающееся пространство города.

Ровно в семь утра солнце разрезало оконное стекло наискось. Острый луч пробивал дымку над горизонтом и падал на дощатый паркет длинными золотистыми прямоугольниками, в которых плавно, словно в замедленной съемке, кружились невесомые микроскопические пылинки.

Я любила поворачивать лицо навстречу этому лучу, ловить его открытыми глазами.

В памяти всплывал голос Игоря.

В самом начале наших отношений, когда мы часами бродили по набережной и не могли наговориться, он часто останавливался, брал меня за подбородок, долго и завороженно вглядывался в моё лицо и с улыбкой говорил: — У тебя удивительные глаза, Аля. В полумраке они кажутся темно-ореховыми, взрослыми, строгими. Но стоит выйти на солнце — и радужка вспыхивает изнутри мелкими янтарными крапинками вокруг зрачка, становясь прозрачной и жидкой, как свежий липовый мед. В них можно утонуть и не заметить.

Игорь… Он был совсем другим. Он жил на огромных скоростях, в вечном цейтноте, среди графиков сдачи объектов, смет, звонков подрядчиков и нервных совещаний. Он всегда торопился жить, будто боялся, что если он остановится хотя бы на минуту, весь его выстроенный мир рассыплется на куски.

Он часто смотрел на мои утренние сидения на подоконнике с непониманием.

— Как у тебя получается просто сидеть и смотреть в окно полчаса? У меня за тридцать секунд бездействия начинается паника, что я что-то упускаю.

— Ты упускаешь само утро, Игорь, — тихо отвечала я ему тогда, смотря на его растрепанные после сна волосы. — Ты пробегаешь сквозь него, даже не заметив, какого оно цвета.

Я поднесла кружку к губам и сделала первый, самый обжигающий глоток.

Вкус раскрылся каскадом: плотная, благородная цитрусовая кислинка дикого бергамота на кончике языка плавно сменилась терпким, бархатистым горьким шоколадом и долгим, чуть вяжущим послевкусием спелой черники. Тепло прокатилось по пищеводу, мягко отдаваясь в груди.

Опустила взгляд вниз, на проспект.

Там, далеко внизу, город уже захлебывался в своей привычной нервной лихорадке. Маленькие темные фигурки людей выныривали из подъездов и торопливо семенили к павильону станции метро. Они шли, сгорбив плечи, уткнувшись взглядами в асфальт, застегивая пальто и куртки прямо на ходу, поправляя съезжающие шарфы и нервно поглядывая на телефоны.

Поток машин у светофора пульсировал, взрываясь нетерпеливыми гудками клаксонов, будто лишние три секунды на перекрестке решали чью-то судьбу.

Интересно, — думала я, наблюдая за этим человеческим муравейником сквозь прозрачный пар от кофе, — кто-то вообще задумывается о том, что день начался, потому что солнце снова встало? Или большинству кажется, что день — это просто бинарный переключатель? Щелчок рубильника: темнота сменилась неоном лампы, и пора бежать?

Мы все так отчаянно боимся опоздать. Взвинчиваем себя кофеином из автоматов, бежим вверх по эскалаторам, сбиваем дыхание, сжимаем зубы в пробках, будто от нашего опоздания на десять минут сойдет с орбиты и рухнет в бездну планета Земля. Нам кажется, что наша спешка — это титанический труд по удержанию Вселенной на своих плечах.

А Земля… Земля вертится просто так.

Ей абсолютно всё равно, сдадим ли мы проектные макеты к полудню, успеем ли на совет директоров в стеклянной башне, подпишем ли акт приемки и отправим ли квартальный отчет до конца рабочего дня. Её колоссальное, величественное движение не зависит от наших крошечных тревог, папок с документами и электронных календарей.

Она кружится в своем Великом Безмолвном Ритме — ритме, который начался за миллиарды лет до появления первого механического будильника и будет продолжаться ровно так же спокойно, когда все наши неотложные задачи, амбиции, страхи и телефонные книги обратятся в невесомую космическую пыль истории.

В этом контрасте крылась какая-то пронзительная, щемящая до слез ирония.

Мы сжигаем нервные клетки, растрачиваем бесценные часы молодости и здоровья, чтобы удержаться в искусственном ритме, навязанном корпорациями, дедлайнами и чужими ожиданиями. Мы искренне верим, что наш бег — это неоценимый вклад в мироздание. А мироздание безучастно и красиво делает своё великое дело, не обращая ни малейшего внимания на наши мелкие метания.

Я сделала еще один медленный глоток. Кофе чуть остыл, став еще более плотным.

Может быть, именно в таких коротких, украденных у суеты остановках и прячется то единственное, ради чего вообще стоит просыпаться? В этом глотке горячего горького напитка. В тактильном тепле глиняной кружки. В тишине пустой кухни. Во взгляде на то, как золотой рассветный луч медленно ползет по деревянным половицам, высвечивая каждую трещинку и неровность.

Может быть, иногда нужно дать себе безусловное право никуда не бежать. Опустить руки. Выключить внутренний таймер. Замереть и просто послушать, как дышит просыпающийся город, как первый трамвай вдалеке звенит на стрелке, как мокрый после ночного полива асфальт отражает розовеющие облака.

В этой мимолетной, ускользающей красоте — в лиловом, перетекающим в жемчужно-серый небе, в запахе миндального крема на полке, в чеканке на старой джезве — заключен подлинный масштаб человеческого бытия. Смысл жизни вовсе не в том, чтобы успеть переделать все бесконечные дела и победить время. Это заведомо проигранная битва. Смысл в том, чтобы успеть заметить хоть что-то по-настоящему прекрасное, пока ты идешь по этой земле. И, возможно, этого крошечного «хоть чего-то» — одного осознанного глотка, одного взгляда в глаза любимого человека, одной звезды над головой — окажется вполне достаточно, чтобы прожитый день не превратился в очередную перевернутую страницу ежедневника.

Я допила кофе до дна, где осталась густая, бархатная кофейная гуща, глубоко вдохнула утренний воздух и улыбнулась наступающему дню.

Мой взгляд переместился вглубь сонной квартиры. Из приоткрытой двери спальни доносилось мерное дыхание Игоря.

Уголки губ невольно дернулись вверх.

Игорь спал беспокойно, скомкав одеяло и уткнувшись лицом в подушку, как мальчишка. На его тумбочке тускло мерцал экран телефона — бесконечные уведомления корпоративных чатов строительного холдинга, где он работал ведущим инженером-проектировщиком.

«Мой вечно уставший строитель миров», — с нежностью и едва уловимой щемящей грустью подумала я.

В последние месяцы между нами словно протянулась тонкая паутина отчуждения. Игорь стал замкнутым, часто задерживался на объектах, приходил с потухшим взглядом и подолгу сидел в ванной, глядя в одну точку. Когда я подходила сзади, обнимая его за широкие напряженные плечи и утыкаясь носом в жесткую ткань рубашки, пахнущую табаком и бетоном, он вздрагивал.

— Устал, малыш. Просто адские сроки по объекту на Набережной, начальство давит, — глухо говорил он, целуя меня в лоб сухими губами.

Я не устраивала допросов. Может быть, потому что свято верила в то, что любовь — это прежде всего бережность и пространство. Мне казалось, что это просто этап, естественный спад после трех лет бурного, пьянящего счастья. Я верила, что наш фундамент не сокрушим.

Встав с подоконника, я подошла к письменному столу, взяла желтый квадратный стикер и быстро написала черным линером:

«Твой кофе в термокружке на столе. Я сварила с щепоткой кардамона, как ты любишь. Сырники под пленкой в холодильнике. Улыбнись солнцу, оно встало сегодня для нас двоих. Люблю тебя до луны и обратно. Твоя А.»

Стикер занял место на экране его ноутбука. Я на цыпочках подошла к кровати, невесомо коснулась губами его небритой щеки и тихо вышла из квартиры, аккуратно щелкнув замком.

Глава 2

Мы познакомились три года назад, на стыке моего выпускного курса архитектурного факультета и его первого серьезного карьерного взлета.

Я принадлежала тому числу студентов, которым преподаватели сулят большое будущее в профессии. Отсутствие «академической сухости» и «чувство воздуха» выделяли меня из потока, так говорил один седой профессор, преподававший у нас черчение. Впрочем, я никогда не понимала, о каком воздухе и засухе идет речь. Мне просто нравилось мое дело, которому, видимо, нравилась я. Мой дипломный проект — ревитализация старого заброшенного завода под молодежный культурный хаб со стеклянным атриумом — требовал сложнейших инженерных расчетов несущих конструкций. Я видела свет, композицию, фактуру дерева и бетона, но тонула в формулах распределения ветровых и снеговых нагрузок.

Кафедра направила меня на консультацию в инженерно-проектное бюро, с которым сотрудничал университет.

— Вам к Самойлову, первая дверь справа за углом, — махнул рукой дежурный вахтер.

Я шла по длинному коридору, балансируя огромным тубусом через плечо, увесистым ноутбуком и большим бумажным стаканом с двойным мятным американо. На повороте у самого кабинета дверь резко распахнулась.

Мужчина вылетел из кабинета ругаясь с кем-то по телефону. Столкновение было неизбежным.

Тубус с грохотом полетел на линолеум, чертежи формата А1 выкатились наружу, а стакан с кофе выплеснул горячее мятное содержимое прямо на белоснежную, идеально выглаженную рубашку мужчины и на лацкан его темно-синего пиджака.

— Твоюжм... Вы смотрите куда-нибудь, кроме своих ботинок?! — рявкнул мужчина, все еще держа телефон у уха и глядя на расплывающееся кофейное пятно.

Я замерла, прижав руки к щекам. Судя по тому, как они полыхали, мое лицо залила краска стыда. Я посмотрела на пол, туда, где коричневое пятно уже начало проникать в белую бумагу, посмотрела на испачканную рубашку мужчины, а когда мой взгляд наконец дополз до его лица — он осекся и замолчал.

— Простите ради бога! — выдавила я. И, немного осмелев от его реакции, добавила — Но, справедливости ради, кофе отлично оттеняет синий цвет вашего пиджака. Создает нужный постмодернистский контраст.

Мужчина застыл. Наверное, он ожидал слез, оправданий или ответной грубости — всего того, к чему привык на стройплощадках и в душных кабинетах дирекции. Но перед ним стояла я, студентка с растрепанными русыми волосами, собранными в небрежный пучок с помощью обычного простого карандаша, и просто смотрела на него.

— Постмодернистский контраст? — переспросил он. — То есть вы считаете, что испорченная рубашка — это инсталляция?

— Это концептуальное искусство, — не моргнув глазом заявила я, присаживаясь на корточки и собирая рассыпавшиеся листы кальки. — Я — Алина. Будущий великий архитектор, который сейчас уничтожит остатки вашей нервной системы расчетом ферм перекрытия.

Мужчина покачал головой, опустился рядом со мной и начал собирать чертежи, стряхивая с бумаги еще не впитавшиеся в некоторых местах кофейные капли.

— Игорь. Инженер, который спасет ваши фермы от гравитации, а вас — от пересдачи. Но с вас кофе. Нормальный, в кружке.

Следующие две недели я каждый день приходила в офис. Хотелось бы сказать, что только ради консультаций, но нет. Мы пили кофе, я смотрела за рабочим процессом Игоря. Подмечала детали, о которых нам не рассказывали преподаватели. Улавливала суть работы «в поле». Именно так мы называли реальную проектную деятельность, а не теоретические расчеты на бумаге ради оценки.

В последний день перед сдачей мы просидели над проектом до двух часов ночи. Пустой офис погрузился во тьму, горела только одна настольная лампа, выхватывая из темноты белизну ватмана, циркули, линейки и две пустые кружки. Игорь объяснял сопромат так, будто читал стихи: он раскладывал векторы сил, чертил эпюры напряжений, а я смотрела не на цифры, а на его профиль — четкий, с легкой горбинкой на носу, на сосредоточенную складку между бровей, на то, как он покусывает кончик карандаша, когда задумывается и проводит ладонью вверх по волосам от лба, создавая легкую небрежность в прическе и тут же приглаживая все обратно. Мне до сих пор кажется, что когда он так делает, я вижу перед собой не взрослого солидного мужчину, а озорного мальчишку-пятиклассника, который решает новую задачку по математике.

Когда мы наконец вышли на прохладную улицу, освещенную фонарями, пахнущую цветущей липой и влажным асфальтом, Игорь впервые взял меня за руку, чтобы помочь перешагнуть через глубокую лужу. Моя ладонь идеально легла в его руку.

И он не отпустил её до самого подъезда.

В ту ночь появились «мы». А через год «мы» стали жить в одной квартире. В этой самой, на седьмом этаже старого кирпичного дома с видом на чугунные крыши и верхушки тополей.

Глава 3

Я верила в дружбу так же самозабвенно, как варила кофе или чертила фасады на плотном ватмане.

Мои подруги — Катя и Даша — были двумя противоположными полюсами вселенной. Одной физически требовался абсолютный порядок, выверенные формулы и понятные коэффициенты полезного действия. Другая существовала в режиме непрерывной эмоциональной детонации, щедро разбрызгивая вокруг себя краску, искры и драматические полутона. Но стоило нам оказаться за одним столом, как эти несочетаемые стихии волшебным образом уравновешивали друг друга, создавая идеальную гармонию.

Катя появилась в моей жизни в седьмом классе, когда её семья переехала в наш город. Пока все мы в четырнадцать лет метались между юношеским максимализмом и экзистенциальной драмой, Катя уже тогда знала, в какую сторону дует ветер и как правильно держать парус.

Окончив экономический с отличием, Катя закономерно выросла в первоклассного финансового аналитика инвестиционного фонда. Она была человеком строгой архитектуры: безупречное графичное каре волосок к волоску, в котором свет преломлялся ровной шелковой полосой; гардероб в выверенной эстетике «тихой роскоши» — кашемир оттенка овсяного молока, идеальные стрелки на шерстяных брюках и едва уловимый, холодный шлейф ириса и белого кедра.

Катя даже любовь и жизненные неурядицы умудрялась раскладывать на финансовые модели:

— Алина, твои сомнения — это классическая ошибка невозвратных затрат, — спокойно говорила она, аккуратно снимая пенку с эспрессо десертной ложечкой и поправляя минималистичные золотые часы. — Ты держишься за этот проект просто потому, что уже потратила на него три месяца бессонных ночей. Зафиксируй убыток и выходи в кэш. Береги ресурс.

И это были лучшие и главные слова поддержки, которые я получила в 20 лет, когда никак не могла решиться бросить бабника-однокурсника.

Она никогда не повышала голос, не жестикулировала попусту и обладала редчайшим талантом отрезвлять одной точной, хирургически выверенной фразой. В моменты, когда мир вокруг начинал крениться и уходить из-под ног, достаточно было просто посмотреть на Катю: её невозмутимость работала лучше любых транквилизаторов.

Даша же была другой.

Если Катя была выверенной мраморной колонной, то Даша — лесным пожаром в ветреную погоду.

Иногда мне казалось, что это именно из-за нее мир начинает крениться и уходить из-под ног.

С Дашей мы делили одну заляпанную тушью и акрилом парту на художественном факультете университета.

Художница по текстилю, дизайнер авторского батика и вечная пленница собственных страстей, Даша жила на разрыв аорты. Её волосы были выкрашены в цвет перезрелой, почти черной вишни, а на каждом пальце тонких, вечно испачканных краской или воском рук звенело по массивному винтажному кольцу из черненого серебра. Когда она говорила, этот серебряный оркестр аккомпанировал каждому её взмаху, отбивая дробь о столешницу и друг друга.

Даша перманентно находилась в одном из двух состояний: либо «он божественен, Алина, это любовь всей моей жизни, я напишу по нему серию гобеленов!», либо «он оказался бездарным нарциссом, я сожгла его рубашку и уезжаю на рассвете в глушь писать этюды». Промежуточных регистров для неё не существовало.

Она врывалась ко мне без предупреждения, скидывая на пороге объемный шарф крупной вязки цвета охры, роняла на пол сумку-шоппер, из которой вечно торчали мотки шерсти, эскизы на крафтовой бумаге и надкусанный круассан, и с порога объявляла:

— Вари самый крепкий свой кофе! Мне срочно нужен тактильный якорь, иначе меня разорвет от несправедливости мироздания!

Она пахла сандаловым дымом, корицей, мокрой шерстью и мастерской. Без Даши моя жизнь рисковала стать слишком пастельной. Во всех смыслах. Даша приносила с собой хаос — живой, теплый, пахнущий творчеством и неподдельной страстью жить.

Наши традиционные посиделки по пятницам в крошечной квартире Даши на мансардном этаже старого доходного дома напоминали одновременно заседание тайного философского общества и интенсивный сеанс групповой психотерапии без цензуры и тормозов.

Ее квартира лучшим образом отражала свою хозяйку.

Это было странное, совершенно кинематографичное пространство: скошенные балки потолка, запах льняного масла, шелковых отрезов, лавандового пара от утюга и масляной краски. Повсюду лежали рулоны фактурного жаккарда, эскизы гобеленов и мотки шерсти цвета грозового неба. Окно-люкарна в скате крыши выходило прямо в вечерние питерские сумерки, и когда начинался дождь, тяжелые капли стучали прямо над нашими головами, создавая иллюзию, будто мы плывем в деревянном ковчеге над суетой мокрого города.

На низком журнальном столике из необработанной дубовой доски неизменно возникал наш привычный натюрморт: тарелка с выдержанным козьим сыром и кремовым камамбером, фрукты, горсть маслянистых оливок, хрустящий, еще теплый багет из пекарни за углом, запотевшая бутылка минерального мозельского рислинга и — для меня — дымящаяся чашка свежесваренного кофе в толстой керамике. Скромно, без ресторанного пафоса, но мы и собирались не ради еды. Мы приходили сюда заземляться и собирать себя заново после пяти дней рабочей гонки.

— Нет, вы мне объясните, как это понимать?! — Даша мерила шагами узкую комнату, и её широкие шелковые брюки цвета индиго шелестели при каждом резком повороте. В воздухе метались вишневые пряди, а винтажные серебряные кольца на пальцах мелодично позвякивали о хрустальную ножку бокала. — Нет в двадцать первом веке никакого понятия «был слишком занят»! Мы живем внутри сплошного информационного поля! Ему же не почтового голубя ловить в поле, не телеграмму азбукой Морзе набивать на вокзале! Всего две секунды: достать телефон, коснуться экрана, отправить чертов смайлик!

Она замерла посреди комнаты, картинно прижав ладонь к груди и устремив на нас трагический взгляд:

— Он снова не ответил на мое утреннее сообщение. При этом был онлайн! Он его открыл, понимаете? Прочитал. И промолчал ровно тридцать две минуты! Тридцать. Две. Минуты. Это же неприкрытый эмоциональный саботаж! Пассивная агрессия и обесценивание в чистом, дистиллированном виде!

Катя в своем идеально выглаженном молочном кашемировом кардигане даже бровью не повела. С математической аккуратностью отрезав треугольник сыра и положив его на ломтик груши, она скользнула взглядом по циферблату наручных механических часов:

— Даша, вдохни и выдохни. Твой «пассивный агрессор» — ведущий ординатор отделения нейрохирургии. В десять утра у него началась плановая операция. Ты прекрасно знаешь этот график, потому что во вторник лично выманила его у старшей медсестры приемного покоя под предлогом социологического исследования.

Катя наклонила голову вправо, сделала микроскопический глоток рислинга и холодно подвела итог:

— Статистическая вероятность того, что он в этот момент флиртовал в ординаторской, равна нулю целым хрен десятым. Вероятность того, что у тебя очередной приступ тревожной гиперфиксации, — стремится к бесконечности. Дивидендов от твоей драмы ноль, риски заработать невроз — критические. Сядь и выпей вина.

Я глубже зарылась в гору Дашиных разноцветных подушек из грубого льна и не смогла сдержать смешок. Смотреть на них было бесконечным эстетическим и человеческим удовольствием: взрывная, сотканная из чистой эмоции Даша и монолитная, кристально ясная Катя. Два берега, между которыми мне всегда было так уютно и безопасно.

— Девочки, вы обе абсолютно ненормальные, — сказала я, сжимая ладонями теплую чашку и глядя на то, как за окном вспыхивают первые неоновые вывески. — Даш, ну какая тебе разница, сколько минут висело прочитанное сообщение? Любовь же вообще не измеряется таймингом в мессенджерах, идеальными формулировками или скоростью ответов.

Даша недоверчиво прищурилась, плюхнулась на ковер рядом со мной и обхватила колени руками:

— А чем она измеряется, госпожа архитектор?

— Честностью перед собой, — тихо ответила я, глядя на пляшущий в глубине комнаты огонек свечи. — Любовь — это когда ты видишь человека уставшим, небритым, злым на весь мир, с остывшим куском пиццы из доставки в три часа ночи на полу кухни… и тебе в эту секунду не хочется ничего выяснять. Тебе просто хочется молча накрыть его пледом, налить горячего чаю и поцеловать в макушку. Когда между вами нет необходимости носить доспехи, держать осанку, выверять фразы и играть роли роковых женщин или идеальных спутников. Когда можно просто жить свою жизнь, дышать в унисон и знать, что в этой вселенной есть человек, который держит тебя за руку и верит в тебя — даже когда твоя собственная вера давно угасла.

В комнате на мгновение повисла звенящая тишина. Даша шмыгнула носом и уткнулась лбом мне в колено, а Катя, чуть смягчив свой непроницаемый взгляд, молча чокнулась своим бокалом с моей керамической чашкой.

Спустя пару глотков и несколько взглядов на Дашу, Катя заговорила.

— А у вас с Игорем как? Ты в последнее время какая-то… прозрачная, Аль. Как фосфоресцирующий призрак, а не живая счастливая женщина. Вы три года вместе. По всем законам проектного менеджмента и здравого смысла пора либо выходить на следующий этап, либо признавать проект убыточным и закрывать его.

Я молчала, разглядывая, как золотистые преломления мозельского вина рисуют на шершавом дубе стола причудливую паутину бликов.

Внутри, где-то под ребрами, кольнула острая, холодная игла тревоги. Я поспешила загнать ее в самый темный, пыльный чулан своего сознания и принялась механически крутить на среднем пальце серебряное кольцо с неровным кабошоном бирюзы — подарок Игоря на нашу вторую годовщину.

— Игорь сейчас просто чудовищно перегружен, Кать, — тихо, но твердо ответила я, выстраивая вокруг наших отношений привычную оборонительную крепость. — У них сдача флагманского жилого квартала. Ты же знаешь их руководство: огромные штрафы за каждый день просрочки, бесконечные планерки, субподрядчики, бессонные ночи над сметами. Он иногда приходит домой заполночь — сам не свой, с серым лицом и пустыми глазами. Знаете, будто его физическая оболочка сидит здесь, на кухне, молча держит кружку с остывшим чаем, а мысли… мысли витают в каком-то параллельном, недоступном для меня измерении. Я смотрю в его глаза, а там глухая, непроницаемая бетонная стена. Но это временно. Это пройдет. Сейчас они закроют этот этап, мы возьмем две недели за свой счет и уедем в Карелию. Снимем бревенчатый домик на берегу Ладоги, отключим телефоны, будем растапливать печь, варить глинтвейн с корицей и кардамоном и смотреть, как ветер гнет вековые сосны…

Даша, которая все это время нервно крутила в пальцах пустой бокал, шумно выдохнула. Она перебралась ко мне на низкий диванчик, утонула в горе подушек и крепко обняла меня за плечи, уткнувшись острым подбородком в воротник моего шерстяного свитера. От нее пахло лавандовым мылом, вишневым табаком и масляным разбавителем.

— Ты святая, Алинка, — с глухой нежностью и какой-то щемящей жалостью прошептала Даша. — Ты слишком светлая и хрупкая для этого грубого мира. Знаешь, в чем твоя главная беда? Ты смотришь на людей вокруг и видишь не то, какие они есть на самом деле — эгоистичные, запутавшиеся, трусливые, — а то, какими они могли бы стать в идеальной картине вселенной. Ты берешь карандаш и дорисовываешь им белоснежные ангельские крылья там, где у них на самом деле обычный горб или рюкзак с нечистой совестью.

— Даша права, — негромко добавила Катя, и в ее голосе прозвучала редкая для нее неприкрытая тревога. — Ты строишь монументальные соборы на зыбучем песке. В отношениях нельзя быть единственным несущим пилоном. Если второй партнер убирает свою опору — вся конструкция рушится и хоронит под обломками того, кто держал крышу.

Я повернулась к ним обеим и упрямо, почти сердито покачала головой:

— Нет. Вы не правы. Люди становятся лучше именно тогда, когда в них безоговорочно верят. Когда дают им презумпцию невиновности и пространство для усталости. Если мы начнем препарировать любимых людей по чеклистам и высчитывать коэффициенты полезного действия, как в твоих финансовых таблицах, Катя… то зачем вообще любить? Зачем тогда открывать кому-то дверь и отдавать ключи от своего сердца?

Катя лишь тихо вздохнула и покачала головой, не став продолжать спор. Она знала мою веру в устойчивость простых истин, которую невозможно было поколебать чужой аналитикой.

Но тишина в нашей компании надолго никогда не задерживалась.

Уже спустя полчаса мы пили остывший травяной сбор, хохотали до колик в животе, вспоминая наши дурацкие студенческие пьянки на заброшенных крышах Петроградки, первые провальные свидания, когда кавалеры цитировали Ницше невпопад или забывали кошельки, спорили о колористике и планировках.

Ближе к двум часам Даша развернула на полу огромный рулон миллиметровки и мы, вооружившись разноцветными маркерами, принялись наперебой чертить проект нашей общей мечты — независимой студии дизайна и текстиля с маленькой авторской кофейней на первом этаже.

— Вход будет через старинную арочную дверь с латунной ручкой, — вдохновенно чертила я фасад. — Внутри — высокие потолки, открытая кирпичная кладка, дубовые столы и витрина с ягодными тартами. А в углу — ростер для спешелти-зерна и медная турка.

— А на втором ярусе — моя текстильная мастерская, — подхватывала Даша с горящими глазами. — Огромные ткацкие станки, полки с натуральным льном, шелком ручного крашения и образцами шерсти со всего мира!

— А я, так и быть, возьму на себя всю вашу безнадежную бухгалтерию, налоги и маркетинг, чтобы вас не посадили за незаконный оборот вдохновения в первый же квартал, — с улыбкой резюмировала Катя, делая пометки на полях схемы.

В этой комнате, под крышей ночного неба, наше общее будущее казалось осязаемым, монолитным и абсолютно неизбежным. Оно стояло перед нами — яркое, чистое, пахнущее свежей краской и надеждой.

Когда мы наконец распрощались, стрелки часов перевалили за три. Катя вызвала такси, а я наотрез отказалась от машины. Дождь давно кончился, и мне физически необходимо было пройтись.

Я вышла из парадной на улицу. Город спал — безлюдный, притихший, сияющий зеркальным асфальтом после дождя. Воздух был густым, влажным и сладким: в скверах буйно цвела черемуха, смешивая свой дурманящий медовый запах с ароматом мокрого гранита и свежей листвы.

Я шла по тротуару совершенно одна. На мне был мой любимый распахнутый бежевый тренч, легкий шарф развевался от встречного невского сквозняка. Словно маленькая девочка, я вскочила на высокий гранитный поребрик и пошла по нему, раскинув руки в стороны, удерживая равновесие, как заправский канатоходец.

Небо над Петербургом уже начинало наливаться той особенной, жемчужно-перламутровой белизной раннего лета, в которой растворялись последние бледные звезды.

Я дышала полной грудью, чувствуя, как свежий, хрустальный воздух наполняет легкие до самого предела. Я ощущала каждую мышцу, каждую клеточку своего молодого, сильного, пульсирующего жизнью и абсолютным счастьем тела. В кармане тренча лежали ключи от квартиры, где спал мой любимый мужчина. В блокноте были набросаны эскизы будущих интерьеров. Впереди были выходные, кофе, море, целая жизнь.

В эту минуту меня накрыло почти пугающее, опьяняющее ощущение собственного бессмертия.

Я стояла на взлетной полосе своей жизни длиною в целую бесконечность.

Глава 4

Я проснулась ровно в шесть утра. Будильник даже не успел подать голос — меня разбудило солнце. Оно пробивалось сквозь тонкий тюль и щедро заливало широкий деревянный подоконник, очерчивая на дощатом полу ровные янтарные прямоугольники.

На цыпочках, чтобы не разбудить Игоря — он спал, тяжело уткнувшись лицом в подушку и отвернувшись к стене, словно даже во сне прятался от мира, я выскользнула на кухню.

Здесь начиналась моя привычная утренняя литургия. В мире, перегруженном скоростью и цифровым шумом, мне жизненно необходимо было заземляться через тактильные вещи. Я открыла деревянную банку с обжаренными зернами эфиопской арабики, вдохнула их плотный, чуть терпкий аромат с отчетливыми нотами горького шоколада и сушеной черники, и засыпала горсть в чугунную ручную мельницу. Размеренный хруст жерновов действовал лучше любой медитации.

Я поставила на огонь тяжелую медную турку с чеканным узором, дождалась, пока густая шапка пенки медленно поднимется к самому горлышку, и разлила кофе. Первую порцию — в свою любимую глиняную кружку цвета обожженного кирпича, вторую — в матовую стальную термокружку для Игоря, чтобы напиток оставался обжигающе горячим к его пробуждению.

Убрала в холодильник тарелку с сырниками, которые я испекла накануне вечером, украсив их свежей мятой и ягодами. На крышку рабочего ноутбука Игоря аккуратно приклеила ярко-желтый стикер.

«Твой кофе в термокружке на столе. Я сварила с щепоткой кардамона, как ты любишь. Сырники под пленкой в холодильнике. Улыбнись солнцу, оно сегодня специально для нас двоих. Люблю тебя до луны и обратно. Твоя А.»

Я посмотрела на эту записку, улыбнулась своему отражению в темном стекле духового шкафа, чмокнула Игоря в небритую щеку, быстро набросила на плечи свободный хлопковый тренч бежевого цвета, подхватила тяжелый тубус с чертежами и, стараясь не щелкнуть замком, вышла на лестничную клетку.

В груди трепетало тихое, почти детское предвкушение чуда.

Архитектурное бюро «Пространство» занимало верхний этаж бывшей текстильной фабрики — просторный лофт с пятиметровыми потолками, обнаженной кирпичной кладкой и огромными арочными окнами, сквозь которые весь исторический центр был виден как на ладони.

Я пришла сюда сразу после университета зеленой выпускницей, но за два года сумела доказать: архитектура для меня — это не просто квадратные метры и расчет нагрузок на перекрытия. Это способ формировать человеческое счастье через объем, свет и воздух.

Сегодня решалась судьба моего первого детища — концепции флагманского детского развивающего центра «Экополис». Мы защищали проект перед градостроительным советом и главным архитектором города — человеком старой закалки, с репутацией безжалостного критика, пачками отправлявшего на доработку десятки амбициозных эскизов.

В конференц-зале пахло типографской краской свеженапечатанных планшетов, кондиционированным воздухом и нервным напряжением. Когда подошла моя очередь, ладони на мгновение похолодели. Я подошла к интерактивному экрану, развернула первый генеральный план и сделала глубокий вдох.

— Добрый день, коллеги. Архитектура для детей не должна быть коробкой с яркими фасадами, — мой голос сначала звучал тихо, но уже через минуту обрел ту уверенную, страстную интонацию, которая всегда появлялась у меня, когда я говорила о любимом деле. — Дети воспринимают мир кинестетически. Поэтому в основу нашего проекта легли три принципа: непрерывность естественного света, открытые зеленые террасы на эксплуатируемой кровле и органическая интеграция в существующий парковый ландшафт…

Я говорила двадцать минут, не заглядывая в шпаргалки. Я знала каждую балку этого здания, каждый угол наклона зенитных фонарей, которые должны были заливать атриум мягким рассеянным светом, исключая слепящие блики. Я показывала, как террасы с газонами и карликовыми деревьями на крыше защищают нижние этажи от перегрева, создавая живой природный щит прямо в сердце каменного города.

Когда погас последний слайд с 3D-визуализацией вечерней подсветки, в зале повисла пятисекундная тишина.

Главный архитектор снял очки в тяжелой роговой оправе, медленно потер переносицу, обвел взглядом присутствующих и вдруг негромко усмехнулся:

— Знаете, Алина… За последние десять лет мне приносили сотни проектов детских учреждений. Девяносто девять процентов из них напоминали либо режимные объекты с цветными панелями, либо торговые центры. Вы — первая, кто вспомнил, что ребенок смотрит не только под ноги, но и в небо. Проект принимается. Без правок.

В зале грянули аплодисменты. Мой руководитель, седой и обычно скупой на эмоции Борис Сергеевич, крепко пожал мне руку:

— Блестяще, Алина. Просто блестяще! Подготовим документы в экспертизу — и с меня личная премия к твоему отпуску. Заслужила на все сто.

В 13:05 я толкнула тяжелую стеклянную дверь бизнес-центра и вышла на залитый солнцем проспект.

Теплый ветер мгновенно растрепал мои волосы. На душе было так легко, свободно и звонко, словно за спиной распахнулись огромные белые паруса. Мне казалось, что земля под ногами едва касается подошв моих кед. В такие минуты абсолютного человеческого триумфа невозможно оставаться одной — радость требует немедленного разделения, иначе она просто разорвет тебя изнутри.

Я достала телефон и набрала номер Игоря.

В трубке послышались длинные, монотонные гудки: Один… два… три… четыре…

Щелчок. Сброс.

А еще через секунду экран мигнул коротким входящим сообщением:

«На совещании. Перезвоню».

Я замерла посреди шумного тротуара. Мимо спешили студенты с мороженым, гудели машины, где-то вдалеке заливисто смеялся ребенок, но внутри меня на долю секунды пробежал странный, необъяснимый холодок. Точно такое же чувство возникает, когда в жаркий летний день из открытой двери сырого подвала вдруг тянет могильным сквозняком.

Я не знала — и мне уже никогда не суждено было узнать, — что в эту самую минуту Игорь не сидел в душной переговорной с отчетами о продажах. Он находился на противоположном конце города, в полутемном, прохладном зале итальянского ресторана, спрятанного в тихом переулке за тяжелыми портьерами. Напротив него за столиком сидела Инга.

Она выглядела ослепительно: шелковая черная блузка с расстегнутыми верхними пуговицами, подчеркивающая ключицы, идеальная гладкая укладка темных волос, тонкий аромат дорогого нишевого парфюма с нотами замши и сандала.

Инга медленно протянула через стол ухоженную руку с безупречным темным маникюром и накрыла ладонь Игоря. Её пальцы сжимали его суставы с мягкой, но удушающей силой — так змея обвивает жертву перед последним броском. Она поочередно сжимала и поглаживала его пальцы, хотя по ощущениям самого Игоря, она виртуозно жонглировала его яйцами, перекатывая их на своей ладони.

— Реши уже что-нибудь наконец, Игорь, — негромко произнесла Инга, глядя прямо ему в глаза. — Я не собираюсь до конца жизни быть твоим тайным убежищем на полставки. Выбирай: или ты остаешься с ней и наконец отпускаешь меня, или собираешь вещи, уходишь ко мне, и мы вместе строим нормальную жизнь, нормальную семью. Ты застрял между двух стульев. Ты ни там, ни тут. Дальше так продолжаться не может.

Игорь судорожно сглотнул, уставившись в белоснежную льняную салфетку. Он не находил в себе сил поднять взгляд. В нем яростно боролись похоть, малодушие, страх разоблачения и липкие сгустки тошнотворной вины.

— Инга… сейчас не время, — пробормотал он хриплым, жалким голосом. — У нас сдача объекта… Я обещал Алине отпуск... Я же не могу не сдержать слово, обмануть.

Инга изогнула бровь:

— Не можешь обмануть? А сейчас ты что делаешь? Боишься сделать больно Алине? А разве ей не будет больно, когда она однажды всё узнает сама? А она узнает, поверь мне, город тесный, и шила в мешке не утаишь. И будет в сто раз больнее! Невозможно всё время прятаться по съемным квартирам и гостиницам. А обо мне ты подумал? Каково мне сидеть на общих совещаниях и делать вид, что между нами ничего нет?! Определись уже наконец, Игорь.

Игорь молчал. Он чувствовал себя загнанной в капкан крысой, понимая, что любой шаг разрушит чей-то мир — либо хрупкий, чистый мир Алины, либо его собственную выстроенную зону комфорта.

...Я стояла посреди залитого светом проспекта, держа в руке телефон с коротким сообщением: «На совещании. Перезвоню».

Холодок тревоги задержался в груди всего на мгновение. Я тряхнула головой, отгоняя наваждение, и рассмеялась своей мнительности: «Господи, Алина, какая же ты дурочка. Человек занимает высокую должность, несет колоссальную ответственность, а ты обижаешься, что он сбросил звонок в рабочее время!»

Я спрятала смартфон в глубокий карман тренча.

«Ничего страшного, — подумала я, шагая в сторону супермаркета. — Он освободится часам к восьми, уставший, выжатый, голодный. А дома его будет ждать сюрприз: я сварю его любимую пасту феттуччине с домашним соусом песто, базиликом и кедровыми орешками, нарежу спелые томаты, открою бутылку сухого белого вина, которое мы привезли из прошлогодней поездки, и мы наконец-то отпразднуем победу моего детского центра. А потом я обниму его, уткнусь носом в ключицу и скажу, что мы обязательно справимся со всеми его стройками и дедлайнами…»

После триумфальной защиты в бюро город казался мне не просто дружелюбным — он казался продолжением меня самой. Воздух звенел от тепла, майский ветер мягко перебирал подол моего светлого платья, а в холщовой сумке через плечо приятно оттягивали ткань утвержденные чертежи с мокрой печатью главного архитектора.

Ноги сами свернули за угол, в тихий тенистый переулок, где в полуподвале старого дома пряталось мое тайное убежище — спешелти-кофейня с потертой деревянной вывеской.

Дверной колокольчик звякнул знакомой чистой нотой. Внутри царил спасительный полумрак, густо пропитанный ароматами свежего помола, выпечки и нагретого латунного металла рожковой кофемашины. За стойкой, протирая белоснежным полотенцем тяжелый керамический холдер, стоял Паша — наш бессменный бариста, рыжий, коренастый, в черном холщовом фартуке до колен. Из-за пышных усов и вечно лукавого прищура янтарных глаз мы с девочками звали его между собой «котом во фраке».

— Алина! — Паша расплылся в широкой улыбке, и в уголках его глаз собрались мелкие лучики-морщинки. — А я тебя ждал. Знаешь, что у меня для тебя есть?

Он бережно достал из-под стойки матовый крафтовый пакет с тиснением:

— Колумбия, анаэробная ферментация, сорт «Гейша». Тот самый микролот с маленькой фермы в Уиле, о котором я писал на нашей страничке. Обжарили только позавчера. Ноты цветов апельсина, жасмина, бергамота и сочного персика. Я отложил последнюю пачку специально для тебя.

— Паша, ты святой человек, — выдохнула я, прижимая теплый пакет к груди и вдыхая через дегазационный клапан плотный, пьянящий аромат. Это был запах тропического сада после дождя, перемешанный с тонкой сладостью меда. — Сколько с меня?

— Для архитектора года — по себестоимости, — подмигнул он, пробивая чек. - Девчонки уже от гордости растрепали всем о твоем успехе, поздравляю! - Затем опёрся локтями о деревянную столешницу и кивнул на залитую солнцем улицу за окном: — Ну как тебе лето в середине мая? С ума сойти, двадцать два градуса в тени.

— Ооо, погода — просто отпад! — засмеялась я. — Скорее бы совсем потеплело. Мы с Игорем в этом году обязательно поедем на то лесное озеро, о котором ты рассказывал. Возьмем палатку, медную турку, будем варить эту твою «Гейшу» прямо на костре на рассвете и слушать, как шумят сосны.

Паша на секунду замер, глядя на мое сияющее лицо, а затем прижал указательный палец левой руки к своей щеке, надавливая на нее и шутливо копируя мою левую ямочку. Этот жест был нашим маленьким безмолвным кодом дружбы уже больше двух лет.

— Договорились. Только турку бери с толстым дном, на углях тонкая медь пережигает зерно, — напомнил он, протягивая мне пакет. — Беги, Алинка. Наслаждайся солнцем и триумфом!

— До субботы!

Колокольчик над дверью снова отозвался мягким серебряным звоном, провожая меня наружу.

Я зажмурилась от ослепительного полуденного света. Город пульсировал молодой, нерастраченной энергией.

«Господи, как же хорошо жить…» — пронеслось в голове и перехватило дыхание.

Я поправила лямку сумки, прижала локтем драгоценный кофейный пакет и зашагала в сторону широкого проспекта. Внутри меня всё пело. Мне хотелось обнять каждого прохожего — эту пожилую пару с пуделем на поводке, студентов, сидящих на скамейке, водителя поливальной машины, разбрызгивающей вокруг себя искрящуюся радугу.

Я думала о нашем с Игорем будущем. Защита проекта позади — бюро гарантировало солидный гонорар. Значит, мы сможем закрыть остаток его автокредита, выдохнуть и перестать считать каждый рубль. Игорь наконец-то перестанет задерживаться на работе до полуночи с потухшим, измученным взглядом. Мы снимем тот самый бревенчатый коттедж на берегу Ладоги, спрячем телефоны на дно рюкзаков, и он снова станет тем нежным, смешливым, заботливым парнем, в которого я влюбилась три года назад.

На пешеходном светофоре загорелся зеленый человечек. Электронное табло начало неторопливый обратный отсчет: 15… 14… 13…

Поток пешеходов двинулся вперед. Я шагнула на широкие белые полосы разметки. Из открытых дверей французской пекарни на противоположной стороне улицы волнами накатывал сладкий аромат свежевыпеченных слоек с корицей и ванильного крема.

До конца дороги осталось ровно шесть шагов.

Светофор мерно мигал, сменяя цифры

6… 5… 4…

Я сошла на тротуар и поправила сползающую с плеча лямку сумки. И вдруг сквозь городской гул, сквозь запахи выпечки, кофе и бензина до меня донесся странный, абсолютно неуместный здесь аромат.

Яблоки.

Свежие, хрустящие, кисло-сладкие антоновские яблоки, сорванные в саду у бабушки ранней росой, когда тебе всего семь лет, впереди целая жизнь, а колени сбиты о гравий. Откуда посреди раскаленного проспекта взялся этот запах?

3...

Я глубоко вдохнула, запрокинув голову к ослепительно синему, бездонному весеннему небу, и посмотрела на светофор, который только что загорелся желтым.

2…

Реальность не ломается с кинематографичным грохотом. Она раскалывается беззвучно, как тончайшее венецианское стекло.

Внедорожник вылетел из-за слепого поворота на скорости далеко за допустимую по городу. Водитель не нажал на педаль тормоза. Он вообще не смотрел на дорогу — в его правой руке дрожал зажатый телефон. Это был сотый за день звонок от разгневанного начальника: срывались сроки поставки, горели миллионные контракты, рушилась карьера. Нужно было успеть. Нельзя было стоять на светофорах. Каждая секунда стоила денег.

Полторы тонны несущегося на полной скорости железа встретились с пятьюдесятью двумя килограммами человеческой плоти, надежд, мыслей и нежности.

Звук удара был коротким, плотным и глухим.

Хрупкое тело в светлом льняном платье подбросило высоко в воздух, словно сухой березовый лист, подхваченный ураганом.

Время растянулось в бесконечную резиновую ленту.

Крафтовый бумажный пакет в руках разорвался.

Сотни зерен темно-коричневой, маслянистой колумбийской «Гейши» брызнули веером во все стороны.

Они барабанной дробью застучали по капоту автомобиля, по лобовому стеклу, покрывшемуся паутиной трещин, по серому асфальту, запрыгали в сухой придорожной пыли и закатились под колеса замерших машин.

А затем наступила тишина.

Оглушительная.

Абсолютная.

Стерильная.

Первое лицо закончилось.

Голос, который вел читателя через страницы этой книги — голос, пахнущий мятным кофе и туманным рассветом, — замолчал навсегда.

Больше не будет утренних медитаций на широком подоконнике на седьмом этаже старого кирпичного дома. Не будет неспешного хруста чугунных жерновов ручной мельницы. Не будет фарфоровой кружки цвета жженой глины и пара, поднимающегося к потолку.

Не будет поездки в Карелию. Не будет бревенчатого домика у Ладожского озера, треска сухих сосновых поленьев в печи, глинтвейна в эмалированных кружках и ночного шепота под шум вековых сосен.

Не будет белого подвенечного платья, которое Катя тайком уже присматривала в каталогах. Не будет Дашиных экспрессивных тостов и гобеленов, вытканных в подарок на новоселье. Не будет построенного детского развивающего центра с зелеными садами на плоской крыше, где могли бы смеяться сотни чужих детей. Не будет собственных детей с глазами цвета охры и ямочкой на левой щеке.

Двадцать четыре года чистой, незамутненной жизни, сотканной из книг, чертежей, преданной девичьей дружбы, наивной веры в людей и абсолютной, всепрощающей любви к мужчине — превратились в неподвижное тело на теплом майском асфальте.

Кровь медленно растекалась по белой полосе пешеходной зебры, навсегда смешиваясь с рассыпанными кофейными зернами.

А вокруг стоял огромный, равнодушный мегаполис. Водители сигналили в образовавшейся пробке, прохожие доставали телефоны, из открытых окон пекарни все так же сладко пахло корицей. И солнце, вопреки всем законам человеческой трагедии, не погасло.

Оно продолжало светить с бездушной, слепящей, издевательской весенней яркостью на город, в котором только что погас чей-то свет.