Холодная мать

Глава

---

## Пролог

«И пойдут сии в муку вечную, а праведники — в жизнь вечную» — не потому, что они совершили великое зло, а потому, что не совершили малого добра, когда могли.

Евангелие от Матфея, глава 25, стих 46.

В большом доме на второй береговой линии реки Волги, в углу просторной светлой комнаты, словно плот уходящей жизни, стояла деревянная кровать для больных. Высокий матрас был застлан простынёй ярко‑жёлтого цвета — как листья подсолнуха, — а наволочки отливали зелёным. Эти оттенки казались здесь чем‑то исключительным и даже излишне жизнерадостными на фоне обстоятельств, складывавшихся в последнюю неделю.

Под невесомым пододеяльником — без одеяла — едва угадывались очертания мужского тела. Болезнь, терзавшая Сергея семь долгих лет, иссушила его, превратив в скелет, обтянутый кожей, которая имела болезненный желтоватый оттенок. Лицо застыло в гримасе затянувшегося страдания. В приоткрытых глазах, когда‑то пронзительно‑голубых, как полевые васильки, теперь застыла туманная серая пелена отчаяния. Периодически взгляд хаотично блуждал, лишь изредка цепляясь за случайные предметы, лишённые всякого смысла.

Рядом с кроватью стоял небольшой столик. На его поверхности в негласном порядке выстроились свидетели болезни: блистер с обезболивающим, шприц с водой и баночка со специальным питанием, из которой для удобства больного торчала пластмассовая трубочка. В воздухе витал довольно резкий, специфический аптечный запах с нотками спирта. Казалось, эти вещи — единственные, что сейчас имели значение.

— Таня… — голос прозвучал так, словно в горле был песок. — Танечка… — повторил он, выдыхая; в голосе, полном отчаяния, чувствовалась бесконечная усталость.

Таня, хрупкая женщина с короткой стрижкой, каштановыми волосами и внимательными тёмно‑зелёными глазами, прожила с ним тридцать семь лет — целую жизнь, полную согласия и разных житейских испытаний. Она была из тех людей, чья вера способна двигать горы: истово молилась и так же истово верила, что муж обязательно выздоровеет, а она обязательно ему в этом поможет.

«Вместе справимся», — говорила она своему Серёже и добавляла: «Мы с тобой уже столько прошли! Детей вырастили — поживём ещё, слышишь?»

Окружающие, как это водится в небольших селениях, о многом попусту шептались. Но главной темой для обсуждений всегда был чужой кошелёк — так было и в этот раз: «Почему ремонт начался именно сейчас, в разгар столь непростых обстоятельств? Зачем? Кому это нужно? Сейчас бы копеечку беречь…»

Ремонт во второй половине дома и правда начался незадолго до тяжёлых дней. Однако за этим стояла воля больного. Он настоял на переменах: для него это был не просто ремонт, а попытка привести в порядок свою жизнь и сделать дом ещё уютнее для той, кого он так любит, и для той, кого скоро покинет.

На любые провокационные вопросы о ремонте хозяйка дома отвечала с неизменной уверенностью и почти детской надеждой: «Вот сейчас Серёже станет чуть легче, и мы вместе всё доделаем». Она искренне верила в это «потом». Таня ещё не знала — или не хотела знать, — что «потом», в котором будет её супруг, не наступит.

Смерть обосновалась в их уютном доме, терпеливо сидя в изголовье кровати и дожидаясь своего часа, в котором жизнь в глазах Сергея не погаснет окончательно.

— Серёжа, я здесь… — Татьяна протянула свои нежные руки к его лицу, едва касаясь горячей кожи. Голос её сорвался, превратившись в едва слышный шёпот: — У тебя жар… плохо, да? Мой хороший, я рядом, я никуда не ухожу…

Мужчина в ответ лишь глухо застонал. Его дыхание снова стало рваным, а руки начали хаотично метаться — то по той самой ярко‑жёлтой простыне, то резко поднимались в воздух в надежде найти подъёмную петлю, которая когда‑то помогала ему подняться. Теперь подъёмная петля, болтаясь, была призраком из прошлого и, казалось, страшным символом необратимого конца.

Пальцы судорожно цеплялись за пустоту. Сил не оставалось совсем: руки, не находя опоры, безвольно падали обратно, глухо ударяясь то о край прикроватного столика, то о жёсткий борт кровати. Каждое движение отдавалось в нём новой вспышкой боли. Татьяна, еле сдерживая слёзы, ещё крепче сжимала его руки, которые от таких падений , местами,были ярко‑фиолетового цвета. Она пыталась хоть как‑то унять его боль, которая отзывалась и в ней самой.