Джованни Верга

Истинная тигрица

Перевод с итальянского

Татьяны Кузнецовой

Название на языке оригинала: «Tigre reale»

Роман

Автор: Джованни Верга

Перевод с итальянского Т. Кузнецовой

Все права защищены.

© − Т. Кузнецова (перевод, оформление и верстка), 2026 г.

На обложке: 1) шрифт SIL OPEN FONT LICENSE Version 1.1 источник https://github.com/googlefonts/passions-conflict; 2) иллюстрация - Р. де Эгускис "Конец бала." (фрагмент), 1915 г., общественное достояние.

Изображения в тексте - общественное достояние. Источник: publicdomainvectors.org

На настоящее произведение (перевод) распространяется законодательство об авторских правах.

Все права относительно ссылок, копирования в каком бы то ни было формате, использования иллюстраций, таблиц и прилагаемого программного обеспечения для радиозвуковой и телевизионной трансляции, аналоговой или цифровой записи, публикации и распространения в сети Интернет защищены, включая использование частичное. Копирование настоящего произведения, включая частичное либо электронное, допускается единственно и исключительно в установленных законодательством пределах и подлежит выдаче письменного разрешения переводчика.

Нарушение настоящих прав влечет за собой наложение санкций, предусмотренных российским и международным законодательством.

Использование в издании наименований общего характера, торговых наименований и зарегистрированных торговых знаков, даже если они распознаваемы не точно определенно, не означает, что данные знаки не защищены соответствующими законами и правилами.

I

У меня давно не было никаких вестей от Джорджо Ла Ферлиты, пока я не получил приглашение на его свадьбу. Поскольку он выбрал дипломатическое поприще, виделись мы изредка, как бы мимоходом. В последний раз я встретил его во Флоренции, он был во всей красе, при белом галстуке; он только что вернулся из Японии, мы пожали друг другу руки за круглым столиком в гостинице «Паче». Друг мой был красивым молодым человеком, резвым, довольно саркастическим, любившим подсмеяться, на нем отложился лоск светского общества, в котором он вращался там и тут, в Лондоне, в Вене; он немного походил на разъездного торговца, одетого посольским атташе. Он повел себя со мной очень любезно, тотчас меня узнал, о своих поездках не рассказывал, в знак благодарности, когда мы пили кофе, я предложил ему сигару; в ответ он предложил мне свою, намекнув на ее заморское происхождение; после чего разговор начал становиться прохладнее и затух; мы горячо пообещали друг другу видеться чаще и повстречались пару раз в вестибюле в то время как он выходил, а я входил и наоборот. В одно прекрасное утро он нагрянул ко мне в номер как гром с ясного неба, говорил о какой—то дуэли, на которой просил меня быть его секундантом, выражался он такими словами и на лице его отразилось такое выражение, что я повторил «нет» два раза вместо одного и, естественно, мы расстались менее дружелюбно, чем прежде. Два дня спустя я узнал, что его пригвоздил к постели удар шпагой, и пошел навестить его; Джорджо лежал в горячке; он поведал мне одну историю, тоже казавшуюся лихорадочным бредом, которую я и намереваюсь рассказать далее.

Пока он выздоравливал, я приходил в нему каждый день; он дулся на меня, и, по правде говоря, некоторые угрызения совести терзали и меня. Однажды утром я застал его за спешным сбором чемоданов; он не сказал куда направляется, не сказал почему уезжает, отвечал мне односложно, проявляя нервное нетерпение. Я проводил его до вокзала, и он в кишмя кишащей толпе показался мне совершенно потерянным; когда он покупал билет, спросил меня, успевает ли этот поезд к отплытию парохода из Неаполя в Константинополь.

— Да куда же ты едешь? – спросил я его в конце концов.

— Не знаю; пока доеду до Неаполя. Вот, смотри!

И с неожиданной решительностью он показал мне визитную карточку, на которой было написано: «Люблю вас, уезжаю, прощайте».

И ничего другого: имя было сцарапано перочинным ножиком, на карточке оставалась лишь графская корона вверху и единственная тонкая, элегантная, волнистая линия, она словно изнеженно вытянулась под короной, потягивая руки, именно с тем, чтобы вскружить голову моему несчастному Джорджо, голова которого и без того не была отягощена размышлениями.

Встретил я его вновь два месяца спустя в «Донé»⁰¹, нос он держал по ветру как человек, которого течение несет в нужном направлении, он надушился всеми духами молодости. Мы долго болтали о каких-то деньгах, которые он бесполезно прождал в Неаполе, и о какой-то Пальмире, которую он, чтобы не заскучать в ожидании денежной квитанции, похитил в восторженном «Сан-Карло»⁰².

— Это та, что оставила визитную карточку? – спросил я у него.

— Какая? – он почти совсем забыл. – А! Нет! Тут вовсе другое! Та бежала быстрее меня, а ведь меня даже не отягощал кошелек! Не та к сожалению!

И остановил пристальный взгляд на дыме, вившемся над его сигарой. Потом пожал плечами.

— Увидимся как-нибудь, – сказал он, и мы больше не виделись.

Джорджо всегда был одним из тех счастливчиков, кто сквозь жизнь словно проезжает в мягкой карете, в карете же он прибывал и в школу, когда погода выдавалась слишком холодной или слишком жаркой, что происходило нежданно—негаданно каждый день. В двадцать лет он опубликовал сборник стихов, возложивший ранний ореол славы на его светлые волосы; в тридцать лет он скакал по столицам и альковам за государственный счет – правда и то, что папа Ла Ферлита, хоть и ворчал, а здорово помогал государству. Его отец, честный и сильный трудяга, поднявшийся из ничего, обожал с материнской нежностью этого хрупкого флегматичного мальчика; он посвятил всего себя и все свое состояние, чтобы расчистить и выстелить сыну пухом стезю, которая казалась ему наилучшей, чтобы сынок шел по ней припеваючи; если бы отец смог, доведя до самой крайности чувство покровительства и в то же время благоговения перед слабыми, присущее щедрым и сильным характерам, он своего дитятку носил бы на руках до тридцати лет.

Джорджо достиг зрелой молодости беспрепятственно, без помех, не получив возможности раскрыть на деле, в жизненной борьбе, ни одного из своих мужских дарований. Добрый отец улыбался его густому смеху довольный, когда подмечал в молодом человеке нервные слабости и женское изящество, напоминавшие ему о бедной жене.

Так, Джорджо 365 дней в году не приходилось заниматься ничем иным, кроме собственного внешнего вида секретаря его превосходительства и ответов на женские улыбки. Теперь, когда он сделался серьезным мужчиной, чуточку материалистом как подобает дипломатическому лицу, стихов уже не писал, более того, стыдился, что сочинял их когда-то, и по старой привычке устремлял взгляд своих синих глаз вдаль, отчего сгущалась синева на его и без того голубом горизонте, а поэтическую жилку в своем теле использовал для смягчения подушек в воображаемой карете, запряженной четверкой лошадей, на которой он весело летел сквозь молодость. Когда колеса той кареты подскакивали на каком-нибудь камушке – раскаянии, десятиминутных угрызениях совести, сжавшемся невзначай сердце, неуместном румянце стыда – он отворачивался в другую сторону, свертывался калачиком, зевал, потягивался, закрывал глаза, чтобы забыться, и говорил:

— Ничего не поделаешь – страсть! – и со спокойной душой погружался в дремоту.

И вот дипломатические крылышки занесли сего мотылька в двадцать тысяч рядов великолепного виноградника, которые давали в приданое за девицей Рускалья, и он склонился к браку, браку наивыгоднейшему, который принес ему 600 000 лир и прекрасную брюнетку – Джорджо, когда мог выбирать, всегда предпочитал брюнеток, а эта брюнетка была прямо на славу, она обещала отдать должное умопомрачительным декольте платьев, которые жених при некоторых возражениях тещи, заказал во Флоренции. Когда наш друг подошел к нам пожать нам руки в воротах церквушки в Треместьери, глаза его сияли, а на лице светилась победная улыбка как в тот день когда жена английского посла позволила ему похитить у себя самую красивую в мире перчатку. Папаша Ла Ферлита к тому времени умер, оставив сынку отличное воспитание, отличную карьеру и отличнейшее будущее, истерзавшее отцовское тщеславие доброго торговца серой и истощившее его кошелек. Джорджо, не оставалось ничего иного, как, даже не спускаясь с небес на землю, перебраться из своей кареты в карету жены.

Церемония была короткой, вокруг сияли солнечные лучи, благоухали цветы и радовали белизной стены; сдавалось, что наши кители и платочек тещи, пожелтевший в темноте платяного шкафа, весь расшитый вышивкой и намокший от слез, были единственными печальными предметами в этой долине плача. В хоре добрых пожеланий и приливе рукопожатий молодожены отъезжали под ручку еще окруженные легкой дымкой ладана, невеста чуть выпячивала грудь, несколько стесненная в сером развевающемся платье с юбкой в пышную складочку, немного смущаясь аристократического вида жениха, подвешенного к поясу зонтика и голубой фаты, запутывавшейся в тяжелом узле кос. Карета ждала их на краю широкой травяной поляны, кучерам на форму нашили новые галуны, карету обступала восторженная толпа селян и ребятни, строившей в сверкающих лакированных боках кареты рожи как в зеркале, при хлопках кнутом дети с криком разбежались.

— Счастливого пути новобрачным!

Счастливого пути! И никогда не оборачивайтесь на все то, что вы оставили позади в клубах отлетающей пыли: вы, сударыня, — на туманные романы в комнатке, оклеенной бумажными обоями с большими голубыми цветами; на тот томик Прати, который одалживали и просили вернуть раз двадцать, и из которого вы бесполезно пытались удалить едва заметные пометки, сделанные ногтем; на те маленькие часы, бабушкин подарок, на которые вы часто бросали взгляды украдкой, ковыряя иголкой рядом с мамой, в час, когда он – другой – обычно приходил, и на последнее рукопожатие, которым вы обменялись, когда он уезжал в морской колледж, и после которого вы убежали и спрятались как раненый воробышек в комнатке с голубыми цветами; а ты, Джорджо – на все улыбки, радующие страницы твоего холостяцкого альбома, и на все записки, наполняющие ароматом ящик твоего письменного стола, помнишь? И на особую визитную карточку без имени с одной лишь графской короной и одной лишь датой, напоминающей о том лихорадочном, безумном дне, о прошлом, далеком, очень далеком, помнишь?

Я все это помню до сих пор, по прошествии столького времени, хотя и видел-то ее всего один раз, и мне чудится, что она снова встает у меня перед глазами в том огромном гостиничном номере, печальная, полураздетая, она протягивает к огню бледные, блестящие драгоценными камнями руки и смотрит мне в глаза пылким взглядом.

II

Я не знаю где и как они повстречались; верно только, что они уже были знакомы и в «Ле Кашине»⁰³ и в галерее «Уффици» искали друг друга глазами в толпе.

— Не могу сказать, красива ли она, – говорил мне Джорджо, – знаю только, что люблю до умопомрачения эту женщину, не ведая даже ее имени, она тоже дала мне понять глазами, что я нравлюсь ей.

Тщеславие, любопытство, физическое влечение, не важно: замешано было неведомое и великий Господь.

Когда он на балу в «Питти»⁰⁴ впервые узнал ее имя, узнал о ней и многое другое: она кокетлива, горделива, эгоистична, прямо каррарский мрамор внутри и снаружи; такая она и есть, с этой ледяной улыбкой; говорили, что она толкнула на самоубийство единственного любимого ею человека, любимого до безумия любовью львицы; звали ее Ната, мягкое как две музыкальные ноты имя.

— Вы не могли бы представить меня ей? – сказал Джорджо, внимательно выслушав виконтессу де Ранси.

— Не стоит; она вас уже знает.

— Знает?

— Да, она спросила меня о вас позавчера, когда мы встретились на конной прогулке.

— Ну так?

— Ну так, нет.

— Почему нет?

— Потому что она не хочет.

— А!

— Вы влюблены в нее?

— Не знаю.

— Она вам нравится?

— Очень.

— Из-за того, что я вам рассказала?…

— Возможно.

— Хотите добрый совет, друг мой?

— Но не беру на себя обязанность следовать ему?

— Естественно; совет не был бы советом, если бы следовать ему было обязательно. Когда вы почувствуете готовность позволить графине вскружить вам голову, попросите, чтобы вас перевели в Вашингтон или в Константинополь, лучше прямиком в Вашингтон, он дальше.

— За что же вы хотите отправить меня в такую даль, раз мне и здесь хорошо. Графиня не хочет меня со мной знакомиться, вы отказываетесь представить меня, в чем же опасность.

— Ну тогда вот вам еще один совет, на этот раз совету стоит последовать. Графиня оправдывалась предлогом скорого отъезда; значит, я не могу оказать вам эту услугу, но поищите виконта: мой муж не обязан знать, что сказала мне Ната, пусть он вас представит.

— Благодарю, – ответил Ла Ферлита своим насмешливым тоном.

Виконт де Ранси был другом Джорджо, так как они встречались в собрании и во французском посольстве, или в министерстве иностранных дел.

— Охотнейше, – ответил тот на его просьбу, – а она здесь?

— Должна быть.

— Должна?… Вам известно, что она проводит зимы в Италии из-за слабого здоровья. Эта женщина считай потеряна, дружище, и если вы хотите поухаживать за ней, вам нельзя терять времени. Поищем ее.

Наконец они разглядели Нату в глубине зала под руку с русским министром. В большой толпе бледная белокурая женщина не выделялась на первый взгляд ничем, кроме своего утонченного изящества; но все оборачивались на нее, мужчины и женщины, возможно из-за необычного воздействия больших серых, почти зеленоватых глаз, решительных и лучезарных как бриллианты ее диадемы, или из—за элегантности ее платья, туго облегавшего бедра и собиравшегося в складки, будто окутывавшего ее змеистыми объятиями.

В тот момент как Джорджо и виконт подходили к ней, она стояла около камина; увидев как они приближаются, она резко нахмурила брови и направила на Джорджо через зеркало ледяной чистый, как отражавшее его стекло, взгляд; потом обернулась всем телом и остановила глаза на две-три секунды на его лице; сдавалось, что совет виконтессы де Ранси был как нельзя впору. Графиня выслушала слова виконта, слегка кивнула головой, не раскрывая рта и не глядя на Джорджо, почти не замечая его, и удалилась едва он вписал свое имя в поданную ею записную книжку. И тут произошло недоразумение, которого секундантам Ла Ферлиты и майора Гуидони, известного шпажиста, не удалось прояснить, и которое разрешилось ударом шпаги. Кажется, что графине пришла в голову причуда подать свою записную книжку Джорджо, когда ее список танцев был уже переполнен, и что Джорджо пришла в голову другая причуда: поставить вместо имени Гуидони свое, а тот, человек воспитанный, глазом не моргнув, с улыбкой отвесил поклон графине на какую-то ее беззаботную фразу, просившую его «поверить, что сему удивлена и весьма сожалеет», после чего Гуидони и Ла Ферлита чуть отошли от толпы и спокойно обменялись парой слов. Танцевать графиня больше не пошла, к тому же танцевала она мало, и когда Джорджо принялся искать ее, чтобы пригласить на обернувшийся для него дуэлью контрданс, он увидел, что она уходит, даже не взглянув на него, будто совершенно забыла.

Побеспокоилась ли она потом узнать, который из мужчин заплатил жизнью за ее каприз римлянки на зрелище? В то время как Джорджо лежал в постели, в дверь его постучалось немало знакомых, ему прислали много визитных карточек, в числе которых получил он последней ту без имени, что Ла Ферлита показал мне.

И все же они сошлись. Давать советы в этом случае для виконтессы было делом незатруднительным; инстинкт обоюдного эгоизма без труда заложил почти враждебное недоверие при первой же встрече их взглядов; случай, влечение противоположностей, злой рок поставили их лицом к лицу, и с первого же раза оба они чем-то поплатились, он частью тела, она контрдансом, позднее наверное еще чем-нибудь.

Эта женщина была наделена всей алчностью, всеми капризами, всем нервным нетерпением дикарской расы в сочетании с утонченной цивилизованностью, всем пресыщена, богема, казачка, парижанка, в кошачьих зрачках ее сверкали туманные пылкие и страстные желания. Она так же как и Джорджо влачила повсюду свою неспокойную усталость в карете или в санях со скоростью ветра, иссушившего ее щеки и изогнувшего не без изящества ее губы. Все возжигали фимиам перед этим современным идолом: женившийся на ней муж, мужчины, пытавшиеся похитить ее у мужа, женщины, завидовавшие ее драгоценностям и ее привлекательности; великие человеческие страсти, жрицей которых она была, вихрились у ее ног, пели ей непрестанно один и тот же гимн, напевали ей его куплеты там и тут, на балу, в театре, во время визитов, в галантных выражениях и чувственных взглядах. Она, высившаяся на пьедестале, скучала и ощущала колкое любопытство. Один раз, всего один раз, некое неведомое чувство, забава, своего рода вселенская дань охватила ее с ног до головы как пламя и наделила львиным пылом. Позднее, во время увеселений, когда свету представали ее мраморный лоб и незаплаканные глаза, никто не смог бы вообразить, что она сдерживает вопли душевных мук, и от урагана, целый час бороздившего ее душу, от мгновенного падения не оставалось иных следов, кроме ее неизменной кокетливой улыбки и некоего сверкающего алчностью взгляда, который точно чего—то искал: утешения, воспоминания или кары; она была уже не скептична, а недоверчива, бережна с собой и безжалостно капризна с другими.

Из встречи этих двух нездоровых порождений одного из патологических излишеств общества, драма вытекала естественным путем, драма или фарс, как от столкновения двух электрических потоков. Джорджо был человеком изнеженным, изнеженным в современном, элегантном смысле, он был хорошим шпажистом при необходимости на четверть часа, он был способен беспечно играть собственной жизнью из-за каприза, к тому же привык раздувать каприз, доводя его до размеров страсти, а страсть раздувать так, что она становилась действительно неодолимой, и он не был в состоянии противостоять ей, поскольку никогда не сражался с самим собой. А та женщина обладала всеми дерзкими и жестокими порывами больных, приходящих, отвлеченных страстей, но была она сильной и решительной, с ледяным сердцем и пылким воображением. Он был донельзя восприимчив, чрезвычайно тонок душой, по-женски крайне слаб; она была до крайности горячечна, неимоверно энергична, по-мужски до предела деспотична.

III

Наступила зима, серая и унылая. Джорджо встретил графиню вновь в «Ле Кашине», она свернулась клубочком в углу своей кареты и дрожала от холода под грудой шуб, а день согревало приятное ноябрьское солнце, сиявшее в чистом голубом небе. Графиня потускнела, исхудала, глаза ее выглядели усталыми, они лихорадочно, жгуче блестели; Ната рассеянно, задумчиво обводила взглядом верхушки деревьев, с которых опадали последние листья. Графиня и Джорджо столкнулись лицом к лицу; она мгновенно побледнела. Знала ли она, что он все еще во Флоренции? Что она встретится с ним? Хотела ли она увидеть его?

Ла Ферлита ехал в карете со своей Пальмирой; он бросил карету и Пальмиру на Пьяццоне и вернулся назад. Графини он уже не застал, не довелось ему увидеть ее и в последовавшие затем дни. Наконец он решил пойти спросить у виконтессы де Ранси.

— Да, – ответила та. – Я знаю, что она вернулась, но я ее не видела. Она очень больна, знаете ли?

— Знаю…

— Она вернулась на зиму во Флоренцию. Врачи не оставляют ей и двух лет жизни, они посоветовали ей итальянский климат.

Джорджо выглядел рассеянным; они заговорили о пустяках; к виконтессе приехали с визитами, и пошел разговор на общие темы. В какой—то момент Джорджо тихонько сказал виконтессе:

— Я размышляю о том, что должен переживать человек, влюбленный в женщину, дни которой сочтены.

— Друг мой, что у такого человека в голове не знаю, но сердце мое хоть сколько-то да чует. Оставьте ее, бедняжку, в покое! Так будет лучше для обоих.

Два дня спустя Ла Ферлита получил лаконичную записку от де Ранси: «Приходите в четверг. Она будет».

— Моя записка стала для вас как ушат раскаленного серебра? – спросила у него виконтесса, увидев, что они подъехал раньше десяти. – И вы прибежали спрашивать у меня как и почему. Дела обстоят так, как я вам говорю: она сама напросилась. Почему, скажете мне вы.

— Когда узнаю.

— Когда узнаете, конечно. С кем вы были в прошлую субботу в «Ле Кашине».

— Она у вас спрашивала?

— Любопытно! С кем были?

— Я даже не помню, что ездил в «Ле Кашине» в прошлую субботу.

— Вы встретили графиню в «Ле Кашине» в один из недавних дней?

— Да.

— Вы были один?

— Нет.

— Теперь я знаю почему; иного не требуется.

И отошла от него, терзаемого вопросами, встречать двух подходивших дам.

На четверги виконтессы де Ранси всегда собиралось много народа. Хозяйка дома была слишком занята, чтобы Джорджо мог надеяться получить от нее хоть какое-нибудь объяснение раньше двух утра, и он смиренно принялся рассматривать фотографический альбом.

Около одиннадцати вошла Ната, как всегда элегантная, но у глаз залегли глубокие морщины, она густо нарумянилась. Джорджо со свого места перехватил ее обводящий толпу взгляд.

Обе подруги, виконтесса и графиня, любезно приблизились одна к другой и прошли в соседний зал. За весь вечер начинающему дипломату, несмотря на все его макьявеллевы ухищрения, не удалось привлечь внимания графини. Лишь перед уходом она заметила его у фортепьяно, улыбнулась как нельзя более естественно, протянула руку и сделала два-три шага в его сторону.

— Почему вы не заходите навестить меня? – сказала она ему без тени смущения по-итальянски с легким иностранным акцентом.

Джорджо, все еще немного удивленный, ответил:

— Потому что я не получал вашего позволения.

— Если причина только в этом, то я разрешаю вам дважды, – и за правой рукой протянула ему и левую. И осталась стоять, вложив свои руки в его, глядя ему в глаза. – Я дома каждый день с четырех до шести. Если хотите застать меня, приходите после четырех.

Джорджо поклонился и, провожая ее до двери, спросил:

— Вы останетесь во Флоренции на всю зиму?

— Не знаю. Врачи заявляют, что северный климат убьет меня. Здоровье у меня никудышное как вы сами видите. – Ее белейшую нежную грудь покрывали нитки жемчуга. – Останусь скорее до марта, до июня, в общем не знаю. Я тоже переменчива как и мое здоровье. Мы много говорили о вас с виконтессой. Вы уезжаете через несколько месяцев?

— Зависит от места назначения куда меня переведут.

— Тогда попросите, чтобы вас перевели в Петербург; я буду там в июне и июле.

Сказав это, она коротко встряхнула ему руку как старому другу и вышла.

— Что она вам сказала? – спросила виконтесса, когда Ла Ферлита прощался с ней.

— Она попросила, чтобы я навестил ее.

Та рассмеялась, разумеется смехом едва заметным, сдержанным, при котором чуть просматривались ее красивые ослепительно белые зубы.

— Она чувствует себя гораздо лучше. Вам не кажется?

— Да.

— Она конечно же нарумянилась… Бедняжка! Мне хотелось бы, чтобы врачи ошибались. Знаете? Мы говорили о вас. Она сказала мне, что представить вас вы попросили моего мужа.

— Ничего другого?

— Нет. Мы посмеялись над вашим упрямством; и я смеялась даже больше нее! Хотите я скажу вам кое-что серьезно, очень серьезно, друг мой? Я боюсь, что эта забава становится слишком грубой и слишком нешуточной, что может перерасти в большую неприятность.

Джорджо пожал плечами.

— По-настоящему большую неприятность! До этого я боялась только за вас несмотря на все ваши умственные способности, на весь ваш светский опыт, на всю вашу дипломатичность. Но вас я знаю достаточно хорошо и знаю, что путешествие, крест, танцовщица, карточный долг излечат вас. А Ната теперь очень больна и слишком слаба, слишком нервна, слишком восприимчива и не знаю, в общем в том-то и опасность… есть в ней что-то необычное и болезненное. Джорджо уже не улыбался.

— В итоге, что она за женщина, как вы думаете?

— Я думаю, что она очаровательная блондинка – не красивая, а очаровательная – очень элегантная, хорошо смотрится в салоне, у нее прекрасные бриллианты, прекрасное имя, муж знатный дворянин, генерал, личный друг царя и так далее.

— И что далее?

— А далее не прикажешь, друг мой. Далее ничего или все, вышейте на ней свои розовые мечты, каковыми бы они ни были, и облачите ее в шелка и кружева.

— Если бы я специально старался влюбиться в нее, – воскликнул Джорджо, пытаясь улыбнуться, но с налетом нетерпения, – я бы не мог сделать ничего лучшего… или худшего.

Тогда виконтесса резко поднялась:

— Вот что, Ла Ферлита, идите-ка, уже поздно; мы оба хотим спать и несем чепуху. Завтра или послезавтра будет видно. Станьте ее другом или любовником, или убейтесь из-за нее как тот другой. Спокойной ночи.

IV

Небольшая вилла, где жила графиня, находилась на проспекте Принца Амедео, окна ее выходили с трех сторон на карманный садик в пятьдесят метров шириной, но перед ним открывался вид на Сан-Миниато⁰⁵ и грациозно изгибающийся проспект Дей-Колли. Зеленые клумбы сада, большие как бильярдный стол, и карликовые деревья хорошо обрамляли новый фасад, заново отделанный и оштукатуренный, с окнами, стекла которых лучились цветами штор, когда на них падало солнце. Вечером с восьми до одиннадцати, когда шум города терялся вдали, свет, струившийся из этих тесно посаженных окошек, нарядных, кокетливых, обрамленных кисеей и камчой, рисовал на тротуаре широкой, темной и почти безлюдной улицы ажурный кружевной узор оградной решетки и слегка касался полированных листьев магнолии. Редкие прохожие задерживались на минуту, проезжавшие в каретах высовывались из окошек, чтобы порадоваться при виде этого света, и полюбоваться на мерцание, ласкавшее там и тут мебель и ткани, на угадывавшуюся нежную ароматную теплоту; удаляясь и погружаясь в темноту, они продолжали оборачиваться, стараясь прочитать улыбку на лице этого счастливого жилища.

Внутри счастливое жилище имело иной вид. В самой удаленной от улицы комнате, в самом отдаленном углу подле камина обычно усаживалась Ната, голубые отблески пламени отражались на ее лице бледными оттенками, ее прикрытые большие глаза казались черными пятнами на выцветшем лице; она сидела, вытянув на ковре ноги и откинув голову на спинку кресла, и перелистывала страницы книги или машинально поигрывала веером. Все остальные комнаты были пустыми, немыми, холодными; слуга молчаливо прохаживался в передней, и в этой тишине потрескивание головешек, тик-так часов или шум проезжавшей по улице кареты содержали нечто безрадостное.

Когда около пяти Джорджо приехал навестить графиню, все окна дома светились как зеркала; над красной черепицей и между тонкими шпилями каминов солнечные лучи расходились во все стороны золотым порошком словно ореол. Ната, заслышав останавливающуюся у ворот карету, бессознательно резким движением повернула голову к двери гостиной. Входя, Джорджо застал ее у окна, где она сидела и до этого, за небольшим столиком, инкрустированным позолоченной медью, на котором лежали ее книги и ее письма, и казалась она одинокой и обездоленной как никогда. Гостиная, вся отделанная голубым шелком, освещалась плохо, в камине бушевало пламя. Прекрасный зимний день не вносил ни луча, ни улыбки в это убежище. Птицы весело шумели в элегантном, меланхоличном саду, в окнах между стеклами и шторами проступала полоска чистого ясного неба. Сквозь шелк штор проникал мягкий рассеянный свет и умирал в углу камина в красноватых отблесках огня. Ната, сидя спиной к квадрату голубого света, оказывалась почти в темноте, глаза ее казались больше и глубже, а ее бледная кожа принимала почти зеленоватый оттенок. Она по-детски хлопнула в ладоши, улыбнулась как можно приветливее и протянула обе руки:

— Молодец! Если б вы знали, как кстати вы приехали и как я вам благодарна за этот визит! Видите? Вся моя жизнь проходит вот так, считая деревья за окном. Вот мое самое забавное развлечение.

Джорджо склонился, чтобы взглянуть на забавное развлечение – японский рисунок, который графиня наклеивала на один из вееров, и она принялись разговаривать о промышленности этой страны, где Ла Ферлита проработал много лет в качестве атташе при дипломатической миссии. Ната задавала тысячу вопросов, один причудливее другого, и время от времени бессознательно останавливала на его лице свой проникновенный и непроницаемый взгляд. Неожиданно посреди описания черненой бронзовой статуэтки и фигурки из слоновой кости, она спросила:

— Вы наверное немного сердитесь на меня, скажите?

Он резко поднял голову; графиня даже не смотрела на него, она держала рисунок на свет и, помаргивая ресницами, рассматривала, хорошо ли он разглажен, в воздухе выделялись чуть размытые очертания ее белых как воск рук. Будто она и не задавала этого вопроса.

— Я! – отозвался наконец Ла Ферлита.

— Да, un peu, beaucoup, passionnement – passionnement⁰⁶!

— Mais non! rien du tout⁰⁷!

Она обернулась все еще держа над головой руки и пропускающий свет рисунок.

— Правда? Тем лучше! Вы и не представляете как мне приятно…

И кивнув головой с таким монументальным видом, что невозможно было понять шутит она или говорит всерьез, добавила несколько присвистывающим голосом:

— Merci⁰⁸!

Последовало мгновение молчания; сдавалось, что она была полностью поглощена своим занятием: потом графиня бросила рисунок в мусорную корзинку; приподняв платье, она оперлась ногой на каминную решетку и положила локоть на камин.

— Вы все время оставались во Флоренции с тех пор как мы не виделись?

— Да, не считая месячного отпуска, который потом перерос в восемь недель.

— Я вас больше не видела со дня моего возвращения и думала, что вы уехали.

— А я вас видел.

— Где?

— В «Ле Кашине», восемь или девять дней назад.

— Должно быть я вас не узнала. Тогда я выезжала на первые прогулки в карете, я была еще слаба, от толпы у меня кружится голова.

— Но сейчас вы чувствуете себя лучше.

— Да, сейчас мне лучше…

Ла Ферлита, который приехал к ней в мечтаниях, полных образа этой женщины, вскружившей ему голову как волчок, воображая сам не зная что, но видя ее так близко и спокойно разговаривая с ней, такой простой и естественной, понемногу пришел в себя; в этой изящной позе у камина Ната была очень привлекательной, но не более того, и только когда она останавливала на нем свой взгляд, он чувствовал себя сконфуженно и несколько утрачивал раскованность. Когда он поднялся и направился к двери, она протянула ему руку и сказала:

— До скорого свидания, правда?

Уходя, Ла Ферлита думал про себя: «Джорджо, дружище, я подозреваю, что ты выставил себя на посмешище. Ничего, образумься, и попытаемся исправить содеянное».

Поэтому он наведался к ней еще несколько раз без малейшего намерения ухаживать за ней. Она проявляла большую благодарность. Принимала его всегда с веселым восклицанием, с улыбкой и говорила, что он делал наидобрейшее дело, приезжая считать вместе с ней деревья за окном.

— Как жаль, что мы не познакомились раньше, не правда ли?

Джорджо, смеясь, отвечал:

— Но мы уже давным-давно знакомы!

— Знакомы?… То есть, незнакомы! Познакомиться на балу не значит узнать друг друга. Но все же, лучше поздно, чем никогда. А в остальном, давайте веселиться на этом карнавале; вы будете с нами; вы, виконтесса, ее муж и кто-нибудь еще. Натворим шалостей. Не бойтесь, мы не скомпрометируем вас перед вашим министром, в худшем случае скомпрометируем заодно с вами и вашего министра.

В ясные декабрьские дни графиня все время жаловалась на холод, и они сидели и разговаривали у огня, потрескивавшего и освещавшего переливчатыми отблесками улыбку на ее худом лице. Шутя, она без устали обещала, что когда выедет на прогулку в следующий раз, то непременно в его сопровождении. Однажды, глядя на него, когда он входил, она спросила:

— Очень сегодня холодно?

— Мороз. Прекраснейший день.

Графиня медленно подошла к окну и отодвинула занавеску.

— И в самом деле, – произнесла она небрежно, – денек действительно…

Залитый солнцем широкий проспект казался праздничным. Проезжали селяне на своих повозках, проходили уличные торговцы, шедшие от ворот Сан-Галло к воротам Сан-Николó, вышагивали парами белошвейки, оставившие свои шкатулки у привратниц, они жались к стенам или пересекали улицу зигзагами, держась за руки и раскачивая руками, или приподнимая новые платьица над запыленными сапожками; проезжали редкие открытые фиакры стремительные, шумные, хлопал кнут, проносились кареты с занавесками на окошках, из-за которых высовывалась рука или посверкивал любопытный глаз; и среди всего этого хождения прыгали по тротуару проворные и дерзкие воробьи. Над хаосом крыш и шпилей вырисовывались в небе своими четкими профилями купол кафедрального собора, колокольня и башня Старого дворца; чуть дальше бурый, строгий дворец Питти казалось опирался на массивную живую зеленую изгородь сада Боболи. Вдали изящный пояс холмов раскинулся как огромный сад, усыпанный белеющими виллами, пестрыми струями воды и множеством змеящихся зеленых и белых аллей; а позади вырисовывались на голубизне неба балюстрада обширной смотровой площадки и грациозный профиль «прекрасной селяночки»⁰⁹, все это красовалось на необъятном лазурном фоне, отбрасывавшем матовый свет на зеленые очертания холмов.

— Все же я чувствую сильную усталость, – добавила Ната, – будто ходила столько сколько все эти люди вместе взятые. Слоняются на солнышке будто им больше заняться нечем!…

В ее голосе и в вертикальной морщинке, перерезавшей на мгновение лоб, ощущалась досада.

Графине становилось лучше, она почти каждый вечер принимала де Ранси, Джорджо, еще двоих-троих; из всех ее знакомых Ла Ферлита стал самым частым гостем, он нередко проводил на улице Принца Амедео целые вечера подле камина, с дымящимся на столике чаем и, хотя у него появлялось желание поцеловать тонкую руку, подававшую ему чашку, делал он это как дилетант, скорее по непреходящей привычке, почти из обязательной любезности, и уже не думал, что можно потерять голову из-за этой очаровательной дамы, с которой он так приятно проводил вечера в спокойном уединении. Однажды он сказал, смеясь:

— Почему в первый раз, когда я приехал к вам, вы спросили меня, не сержусь ли я на вас?… Скажите правду… создался момент, как-то давно, в который я показался вам смешным?!

Она нахмурила брови то ли потому, что вопрос уколол ее, то ли потому, что пыталась вспомнить.

— Смешным? Отчего?

— Раз вы не имеете представления или не помните, тем лучше… Не будем больше об этом говорить.

— Да нет же, я помню. Однако мне не кажется смешным бороться за свою даму; ведь я была вашей дамой… тогда, на ту четверть часа, не более.

Джорджо, который вместо того, чтобы предстать во всеоружии, едва не поплатился добрым именем, понял, что ему тоже лучше обратить все в шутку. Так, на том щекотливом для обоих прошлом она решительно, с изяществом поставила свой польский сапожок, он склонил голову, любуясь ножкой, и больше они к этому не возвращались.

V

Ла Ферлита удивился бы, если бы кто-нибудь сказал, что он ухаживает за графиней. Если это называлось ухаживанием, то ухаживанием чрезвычайно сдержанным. Он начал с любви к ней, это правда, как мальчишка, как студент, но с первого же визита она окатила его льдом, и они искренне смеялись над остатками этой глупости; он ее вовсе не любил, в этом он был совершенно уверен, но оставался рядом с нею охотно. Она оказалась совсем иной женщиной, не той, которую он казалось знал; женщина на четверть часа, вся нервы и капризы, она ежеминутно выдумывала что—нибудь новое – эта черта была постоянной – без притворства и без деланности, возможно даже не осознавая; женщина, отвечать на заданный вопрос которой надо было моментально, но непонятно каким тоном. В качестве любовницы она не стоила ни маркизы, ни белокурой Тарготти, ни Пальмиры, в общем не стоила почти ничего; но как подруге равных ей не было хотя бы оттого, что дома у нее никогда не заскучаешь ни на минуту (даже когда Джорджо и графиня сидели и надуто молчали), или потому, что охватывает озорное любопытство, в каком настроении ее застанешь – настроения ее были всегда переменчивы и причудливы – когда ступишь на землю у ворот ее маленькой виллы. Также в качестве подруги она незаметно все время вносила в их близость каплю неизвестности, например подчас прикидывалась незнакомкой, которая оборачивается и провожает взглядом Джорджо, когда они сталкивались на улице Кальцайоли. Непредвиденность была ее самой привлекательной чертой.

У Наты случались моменты, в которые давала себя знать ее неприрученная натура, особенно когда Ната была одна; тогда она просиживала часами, свернувшись клубочком в кресле у огня, широко распахнув отрешенные глаза, ни о чем не думая, лишь наслаждая тело обжигающим покалыванием пламени. Иногда она сидела и слушала Ла Ферлиту, не произнося ни слова, слегка поджав губы и нахмурив лоб, мысли ее были далеко, она отвечала односложно, часто невпопад, голова склонялась на спинку кресла, вид был усталый и скучающий. Джорджо думал, что скорее всего пора уходить и начинал прощаться, она спрашивала отчего он уходит так скоро и просила остаться. Но обстановка не менялась; разговор сводился на нет как затухавший в камине огонь, и когда они, проведя в молчании полчаса, неожиданно осознавали присутствие один другого, она поднималась и холодно желала ему спокойной ночи.

Бывало на Джорджо тоже невольно находило уныние; его хорошее настроение, его остроты, его дневные анекдоты умирали на губах, и призрак ужасной болезни, которую она не умела скрыть от себя самой, охватывал и его. Он бегло почти украдкой посматривал на нее и пытался угадать все тайны, все ее глубоко залегшие горести, и Джорджо казалось, что ему удается проследить за мыслями этой женщины, видевшей чахотку повсюду: в веселом огне камина, среди цветов в гостиной, на парчовых занавесях, средь пышности и улыбок красоты и молодости. Тогда он на мгновение воображал ее былой облик, легкий и светлый, наделенный дразнящим любопытством, которым она его заразила, и колкими чарами, которыми она обладала. Он удивлялся, терялся в ее присутствии; когда по комнате не разносилось ее ироничных или леденящих слов, замешательство становилось еще острее; он больше не осмеливался открыть рта, погружался в глубочайшее оцепенение, молча созерцал ее белокурые собранные на затылке косы, скрещенные на коленях белейшие руки и бледное лицо, на котором огонь чередовал пылающие оттенки и мертвенно-бледные отсветы. Она так и сидела с неизменным каменным лицом, выражавшим глубокое леденящее безразличие. Иногда в разговоре, почти всегда в тот момент, когда Джорджо представал как нельзя более беззаботным и веселым, она останавливала на его лице свои большие серые глаза с расширенными светящимися зрачками и пристально смотрела две-три секунды, не шевеля ни единым мускулом; эти глаза, из которых била через край жизнь, на этом безучастном лице создавали непривычное впечатление, и Джорджо не удавалось выдержать всепроникающей настойчивости ее взгляда, словно она в чем-то его упрекала. Чаще всего она слушала его молча, казалось внимательно; когда он отводил глаза, ее губы едва заметно приходили в движение, точно что-то нашептывали. Он же при взгляде встречал все то же лицо холодное и неприступное.

— О чем вы думаете? – спросил он ее однажды.

Она посмотрела на него с таким удивлением, что Джорджо пожалел, что задал этот вопрос.

— Ни о чем… пытаюсь понять, весело ли мне было вчера на балу в доме у Де Ранси и понравилась ли мне музыка «Дона Карлоса».

Когда она давала такие ответы, Джорджо казалось, что она бросает ему в лицо, как волну, пригоршню тайн своей жизни, полной острых ароматов и оглушающих его необъяснимых чар. Тогда он умолкал, и ему казалось, что он с едва ощутимым чувством терпкого и болезненного наслаждения стремительно погружается в прошлое этой загадочной женщины. Он ощущал жадное любопытство и горчащее влечение к ней, остававшейся для него, несмотря на близость, такой чужой и такой далекой, и еще из-за какого-то странного воздействия глубоких чувств, которые она скрывала от него наиболее ревностно и которые были ему наиболее чужды, они-то и привлекали его больше всего. Случались моменты, вне всякого сомнения потому, что он скорее всего ее любил, когда он желал, чтобы она рассказала ему все о своем прошлом, чтобы они, сидя в обнимку, открылись друг другу, чтобы смогли после этого расплакаться.

— Я хотел бы быть вашим братом! – сказал он ей однажды, когда сердце его переполняли чувства.

Ната резко обернулась.

— Зачем?

— Чтобы не оставлять вас наедине с самой собой как теперь.

— Но я в хорошей компании.

— Простите, если я позволил себе слишком много! – сказал он сухо.

— Напротив. Почему бы вам не стать моим братом? Поскольку мы еще не друзья, поскольку не можем стать приятелями, поскольку более мы уже не сблизимся, давайте станем братом и сестрой.

— Мне хотелось бы иметь право читать ваши мысли. Хотелось бы иметь право сжимать вашу руку порой…

— Оберегать меня, заботиться обо мне, облегчать мои страдания и опекать меня как настоящий старший брат. Зовите меня Малышкой, дорогой Ла Ферлита, и дарите мне карамельки.

— Я ошибся, признаю! – резко произнес Джорджо, отнимая руку.

— В самом деле? Я кажусь вам настолько больной? И вы считаете, что я думаю о смерти то же, что Мария Магдалина?

— Если бы это было так, я бы пожелала наслаждаться жизнью и завела бы любовников… Тогда вы были бы, естественно, первым…

А случалось, что она предавалась безумному и шумному веселью, и не существовало причудливой выходки, на которую она бы не осмелилась.

Однажды вечером она отослала свою карету и попросила проводить ее до дома пешком.

Стоял собачий холод, она вся дрожала, укуталась с головы до ног. Джорджо был в скверном настроении и попытался всеми силами отговорить ее; она же, стуча зубами от холода, смеялась над ним и говорила, что веселится на полсвета. Ночь выдалась ясной и звездной, за воротами Сан-Галло уже не было ни одной живой души; Ната вынуждена была закутаться плотнее в шубу и прижаться к нему. Эта глубокая тишина, этот пощипывающий воздух, эта темнота, выстланная двойным рядом фонарей, выстроившихся на безлюдном проспекте, это одиночество манили ее и точно бодрили.

— Как жаль, что нет и капли греха в том, что мы сейчас делаем! – произнесла она дрожащим голосом, а глаза ее сверкали в полутьме.

Послышались два–три приступа ее нервного смеха.

— Если кто-то посмотрит на нас, подумает, что мы любовники, не правда ли, Джорджо?… Ну же, не дуйтесь на меня; давайте обращаться друг к другу на ты на часик, дайте мне отвлечься. Вы же сами сказали, что жить мне осталось недолго.

Даже когда она шутила, все время делала эти мрачные намеки.

Она часто приглашала Ла Ферлиту на обед наедине, приказывала накрыть в своей гостиной столик, поставленный у окна в сад, старалась придать привкус интимного ужина этому обеду при ярком солнечном свете, она грызла и откусывала всего понемногу, попивая из бокала для шампанского маленькими глотками предписанный врачом бульон. Потом, поставив перед собой полную яств тарелку, ставила локти на довольно помятую салфетку и принималась болтать доверчиво и открыто как добрый приятель. Они со смехом рассказывали о своих завоеваниях, о своих кокетливых выходках и своих молодых шалостях; как-то давно, рассказывала графиня, она увлеклась одним юным студентом из таких, о которых говорят великий плут, но красивый, картинно красивый, с вот такими большими черными глазами и шеей как у Антиноя, надо было видеть его шею, когда он развязывал свой алый галстук и расстегивал ворот рубашки, собираясь играть в мяч за воротами Сан-Галло; она каждый день выезжала верхом и ехала погарцевать по проспекту, чтобы увидеть его и чтобы он ее увидел, а он, упрямо, немножко назло, высокомерно делал вид, что не замечает красивую даму, приезжавшую туда специально, чтобы поухаживать за ним. В конце концов это строптивое самолюбие обольстилось; он не только начал смотреть на нее, но больше не играл в мяч, старался одеться получше, и все время крутился около нее на прогулках, в театре. Тогда он ей разонравился, и она перестала обращать на него внимание. Как жаль! Без своего бархатного пиджачка он утратил привлекательность!

В те минуты графиня и Джорджо были за тысячи миль от мысли, что любят друг друга, что могли бы влюбиться друг в друга; перед ней он все чаще приходил в замешательство, чувствовал, что смешон, если ему не удавалось настроиться на одну с ней ноту, и тогда ее присутствие приводило его в смятение, оказывало на него странное воздействие, ему было трудно играть свою роль; графиня же напротив, когда хотела, всегда находила готовую режущую эпиграмму, порой горькую. Она говорила ему:

— Ах! Если бы я была мужчиной! Если бы я была мужчиной, какой бы я была, как вы думаете? Бедненький Джорджо, я конечно была бы не такой как вы, ха!

При смехе горло ее часто перехватывал кашель.

Или вдруг ее благосклонное расположение переходило в озлобленность и раздражение, она начинала поглядывать на него украдкой, почти с выражением затаенной обиды; ей случалось раздражаться глухо и сдержанно, какое-то неодолимое желание зла неизвестно кому, тогда она хмурила брови, и глаза загорались злобой.

Однажды вечером на балу, когда ее несколько запавшим щекам противоречили искрившиеся глаза, а дыхание будто выдавало крайнее опьянение, она тайком посреди вихрящегося котильона сжала ему руку, рука ее была сухой и горячей.

— Вы не заметили как Бренти ухаживает за мной? – сказала она ему.

— Несчастный Бренти! Я бы не хотел, чтобы вы выразились так обо мне, с такой усмешкой на губах.

Она пожала плечами, своими красивыми белыми нежными плечами, казавшимися цветком, распускающимся