Руслан Тимченко
Профессионал

Профессионал

2026

Профессионал

По долгу службы мне пришлось столкнуться с одним интересным человеком. Это была Елена Петровна — женщина пожилая, но с осанкой почтового работника и взглядом прокурора. Осанка у неё была такая, будто она всю жизнь разносила не письма, а судебные повестки. А взгляд — такой, что любой подозреваемый, даже совершенно невиновный, начинал судорожно вспоминать, не украл ли он в детском саду чужую лопатку. Носила она серое пальто, в котором, казалось, можно было пережить не только зиму, но и перестройку, кризис и очередную реформу жилищно-коммунального хозяйства. В руках у неё всегда была папка цвета старого асфальта, где лежали какие-то бланки, очки на цепочке и, подозреваю, несколько нераскрытых тайн мироздания.

Она владела языком жестов. Не тем, которым мы все иногда машем, объясняя, где находится туалет, а настоящим — с синтаксисом, иронией, паузами и чувством юмора. Она могла передать не только «он украл», но и «он украл, но при этом смотрел так, будто делал одолжение». Могла перевести допрос, семейную ссору, признание в любви, ругань в очереди и объяснение в ЖЭКе. Если глухонемой свидетель говорил жестами: «Я не брал», Елена Петровна умела перевести это так, что следователь понимал: «Я не брал, но вы всё равно мне не верите, и это меня оскорбляет». Если он плакал, она не переводила слёзы — она просто делала паузу, и всем становилось ясно, что человеку больно. Если он матерился, она материлась. Профессионал не должен смягчать реальность.

В нашем регионе она была единственным специалистом. Поэтому её вызывали так же часто, как сантехника в общежитие: днём, ночью, в праздники и в те минуты, когда уже никто ничего не понимал. Её телефон был записан в полиции, суде, больнице, школе, собесе и даже в ритуальном агентстве. Иногда её поднимали в три часа ночи из-за того, что два глухонемых соседа не поделили забор. Иногда — в новогоднюю ночь, потому что кто-то решил выяснить отношения с помощью жестов, а закончил объяснением с помощью протокола. Она приезжала с видом человека, который давно перестал удивляться, снимала перчатки и спрашивала: «Ну-с, кто тут у нас?» И в комнате сразу становилось тише. Даже те, кто не слышал, начинали понимать, что сейчас начнётся настоящее общение.

Она знала не только официальный язык жестов, но и бытовой, тюремный, деревенский, медицинский и тот особый, которым объясняются люди, когда слова уже не помогают. Она могла отличить ложь по тому, как человек держит руки. Могла заметить страх по тому, как он повёл плечом. Могла перевести не только фразу, но и молчание. Однажды она сказала: «Он говорит, что не был. Но его левая рука говорит, что был». Следователь посмотрел на руку и решил, что лучше всё записать.

Официально Елена Петровна давно была на пенсии. Неофициально — на ней держалась вся немая вселенная района. Замены ей не было. Когда она пыталась уйти, ей говорили: «Елена Петровна, ну кто, кроме вас?» Она вздыхала, поправляла шарф и ехала. Потому что если не она, то никто. Она была не просто переводчиком. Она была аварийной службой человеческого непонимания. И иногда мне казалось, что она переводит не с языка жестов на русский, а с языка человеческой глупости на язык человеческого же отчаяния.

Именно с ней и связаны те истории, которые я до сих пор вспоминаю, когда кто-нибудь говорит, что настоящих профессионалов больше нет.

Глава первая.
Жвачка, шоколадка и высокая дипломатия

Всё началось с магазина. Не с какого-нибудь универмага, не с рынка, а с маленького магазинчика «Продукты» на углу, где пахло селёдкой, стиральным порошком и вечной очередью. Двое глухих парней украли жвачку и шоколадку. Не ящик, не кассу, не сейф, а именно жвачку и шоколадку. Одна упаковка мятной, одна — с клубникой. Шоколадка — «Алёнка», самая простая, в фольге, которая блестит, как мечта.

Охранник, человек с обострённым чувством справедливости и слабым чувством юмора, застукал их у выхода. Его звали Семён. У него был живот, значок с облезлой краской и фонарик, который он включал даже днём, чтобы все видели: он работает. Он схватил парней за рукава и произнёс речь о морали, но парни не слышали. Они видели только шевелящиеся губы и решили, что им читают лекцию о вреде курения.

Они начали мычать, размахивать руками и вообще выглядели так, будто пытались объяснить теорию относительности на пальцах. Один показывал на небо, другой на карман, третий, которого не было, потому что их было двое, — на сердце. Охранник не понял. Он вызвал полицию. Полиция приехала. Показания взять было невозможно. Пришлось вызывать профессионала.

Елена Петровна приехала через сорок минут. В пальто, с папкой и выражением лица человека, который видел всё: и падение Рима, и очередь в поликлинике. Она вошла в отделение, сняла перчатки, поправила шарф и сказала:

— Ну-с, кто тут у нас?

Ей показали парней. Они сидели на лавке, притихшие, как воробьи после дождя. Один был в куртке с надписью «Спорт», другой — в шапке, которая, судя по всему, пережила не одну зиму и не одного хозяина. Они посмотрели на Елену Петровну с надеждой. Она посмотрела на них с профессиональным интересом.

— Так, — сказала она. — Говорите.

И они заговорили. Руками. Пальцами. Бровями. Плечами. Тишина в отделении стала плотной, как кисель. Следователь, молодой человек с блокнотом и честными глазами, смотрел на это как на фокус. Елена Петровна смотрела внимательно, кивала, иногда хмурилась, иногда поднимала бровь. Иногда она поднимала обе брови, и это означало, что версия меняется на ходу.