Максим Вырещиков
Чертёж на ладони

Глава 1. Двадцать километров до станка

Июльская ночь в селе Турасно не приносила прохлады, лишь сгущала запахи нагретой за день земли и горькой полыни. В избе Клетных было душно от густого тепла спящих младенцев. Иван Данилович проснулся без четверти четыре. Он родился в одиннадцатом году, ему шел двадцать пятый — самый расцвет мужской силы, но лицо его уже прорезали ранние морщины у глаз, а плечи казались чуть сутулыми от постоянной работы.

Он открыл глаза ровно за секунду до того, как старый латунный будильник на подоконнике готов был захлебнуться дребезжащим кашлем. Тяжелая мужская ладонь легла на кнопку раньше, чем механизм успел издать первый звук.

Тишина стала плотной, осязаемой.

Рядом ровно дышала жена Наталья Арсентьевна. Тысяча девятсот двенадцатого года рождения, она была моложе Ивана на целый год жизни, но бессонные ночи с детьми уже проложили тонкие тени под ее глазами. Сейчас она спала крепко, подложив руку под щеку, совсем девчонка. У Натальи во сне всегда разглаживался строгий изгиб губ, который появлялся к вечеру от усталости.

Кровать стояла впритык к деревянной люльке, подвешенной к потолку на сыромятном ремне. Там, мерно посапывая крошечным носиком, спала годовалая Клавдия — младшая, самая ласковая, пахнущая молоком и печной золой. Старшей дочери, Евдокии, которую дома звали просто Дусей, было три года. Ее кроватки здесь не было — Дуся считалась взрослой и спала вместе с матерью на широкой кровати, разметав по подушке льняные волосы. Иногда ночью она бормотала что-то неразборчивое про «бабу Ягу», и тогда Наталья, не просыпаясь полностью, нашаривала в темноте кружку с водой.

Иван осторожно спустил босые ноги на холодный половик. Дерево приятно студило ступни. Тело ныло после вчерашнего дня — он помогал куму перекрывать хлев, таскал тяжелые стропила, — но эта боль отступала перед другой, главной усталостью, которая ждала его впереди. Каждое утро оно начиналось заново: двадцать километров туда, станок, девять часов лязга, двадцать километров обратно. Ему было всего двадцать пять, но каждое утро тело чувствовало себя пятидесятилетним.

Он подошел к рукомойнику, дернул медную сосульку цепочки. Ледяная вода обожгла лицо, смывая остатки сна. Вытершись жестким льняным рушником, Иван прошел к печи. Осторожно, чтобы не скрипнула тяжелая чугунная дверца, выдвинул ухватом горшок. Внутри еще теплилась вареная картошка в мундире. Рядом лежал завернутый в чистую тряпицу кусок сала и пара луковиц. Завтрак кормильца. Иван быстро, механически прожевал еду, запив теплым квасом прямо из крынки. На жену и детей он старался не смотреть — боялся разбудить жалость к себе или к ним, ведь если дать этой жалости волю, можно остаться лежать на лавке навсегда.

Одевался он молча. Не суетясь, но и не мешкая. Плотные диагоналевые штаны, стоптанные яловые сапоги, рубаха-косоворотка. Поверх — потертая парусиновая куртка, пропахшая машинным маслом и железом так сильно, что этот запах въелся даже в кожу рук. Одежда висела на нем свободно — работа на заводе при хорошем питании съедала вес, оставляя только сухие жилы и крепкие узлы мышц.

В углу горницы стоял велосипед. Черный дореволюционный «Дукс», купленный в Клинцах два года назад за две месячные зарплаты, обручальное серебряное кольцо, которое Наталья сняла со слезами, и обещание отработать лишние смены. Рама выкрашена суриком, руль обмотан синей изолентой в несколько слоев, правая педаль предательски похрустывает. Но ход у него был легкий, стремительный. Единственная надежда успеть вовремя.

На улице только-только начинало сереть. Небо на востоке едва заметно наливалось свинцом. Воздух был густым, неподвижным, настоянным на тумане и росе. Село спало мертвым сном. Лишь где-то далеко, на задах, тонко заржала лошадь да хлопнула чья-то калитка.

Иван вынес велосипед со двора. Щелкнул замок цепи. Он оседлал седло, обитое потрескавшейся кожей, толкнулся ногой. Велосипед покатился мягко, шурша широкими покрышками по утоптанному двору.

Выехав на проселочную дорогу, Иван перешел на вторую передачу. Педали закрутились быстрее. Первые пять километров дорога шла лесом — старой Брянской засекой. Здесь царил сумрак даже днем. Сейчас же между вековыми соснами клубился сизый туман, пряча корни и глубокие колеи. Запахи сменились: вместо огородной ботвы повеяло прелью, грибницей и сладковатым духом цветущего вереска. Где-то высоко цвиркнул спросонья зяблик.

Иван крутил педали размеренно, экономя дыхание. Его широкие ладони уверенно лежали на рогах руля. Глаза привыкли к полумраку, тело само выбирало траекторию. Двадцать километров каждый день. Десять туда, десять обратно. Шесть дней в неделю. За год набегало больше шести тысяч километров — расстояние, для которого старенький «Дукс» совершенно точно не предназначался. Но выбора не было. Завод платил твердую зарплату, а в сельпо давали хлебные карточки. Ради Дуси, ради маленькой Клавы, ради Наташи, которой нужно молоко получше, он будет крутить эти педали, пока втулки не сотрутся в пыль.

Лес поредел, расступаясь под натиском полей колхоза «Путь Ильича». Над скошенным лугом стояла тяжелая роса, намочившая штанины до колен. Солнце показалось над горизонтом — огромный багровый диск, обещающий палящий день. Сразу стало жарче. По спине под курткой поползла первая капля пота.

Дорога пошла под уклон к реке Ипуть. Мост здесь был деревянный, понтонный, собранный из связанных скобами бревен. Он жалобно застонал под весом велосипеда. Вода внизу текла черная, маслянистая. Иван бросил быстрый взгляд на реку. Ему вспомнилось, как прошлым летом они ходили сюда всей семьей. Маленькая Клава сидела у Натальи на руках, таращила свои огромные темные глазенки на воду, а трехлетняя Дуся бегала вдоль берега, собирая гладкие камушки-голыши в подол платья. Тогда ему самому было всего двадцать четыре, и казалось, что сил хватит на целую вечность.

Сразу за рекой начался город Клинцы. Одноэтажные деревянные окраины плавно перетекли в мощеные булыжником улицы. Зазвенели первые трамваи на конной тяге. Потянуло дымом из заводских труб и запахом свежего хлеба.

К семи часам утра Иван Данилович свернул на улицу Калинина. Впереди показались массивные красные корпуса Механического завода. Огромное предприятие, дышащее паром и лязгом.

У проходной уже собиралась толпа. Рабочий люд стекался сюда со всех окрестных деревень. Мужики в кепках, женщины в косынках. Кто-то шел пешком, кто-то приехал на тряских подводах.

Иван притормозил у стойки для велосипедов, пристегнул замком заднее колесо. Достал пропуск — картонку с фотографией молодого парня с твердым взглядом, фиолетовой печатью отдела кадров и надписью «Токарь-универсал 6-го разряда».

Миновав вертушку проходной, вдохнув густой, кислый воздух цеха, он словно сменил кожу. Сельский житель остался там, за воротами. Здесь был Иван Данилович Клетный — кадровый рабочий, пролетарий. Человек, чьи руки держат на плечах шестеренки огромной государственной машины, чтобы его девочки сегодня не остались голодными.

Мастер участка Генрих Карлович уже прохаживался вдоль рядов станков.

— Данилыч, — пробасил он, останавливаясь. — Третий станок капризничает. Суппорт ведет. Как придешь, сразу ко мне.

— Сделаем, Генрих Карлович, — ответил Иван, снимая куртку.

Он надел защитные очки, протер руки ветошью и шагнул к своему рабочему месту. До вечернего звонка оставалось девять часов. А значит, через девять часов ему снова нужно будет сесть на свой черный «Дукс» и проделать те же двадцать километров в обратном направлении. Чтобы успеть увидеть, как Дуся неуклюже пытается кормить ложечкой куклу, а маленькая Клавдия сделает свой первый неуверенный шаг навстречу отцу. Шпиль башенных часов на площади пробил семь раз, отсчитывая начало нового трудового дня.

Глава 2. Геометрия в стружке

Лязг стоял такой, что разговаривать было бесполезно — слова тонули в металлическом гуле еще на языке. Воздух в цеху казался густым и тяжелым от сизой взвеси эмульсии, запаха каленого железа и едкого пота сотен людей. Под высокими сводами, сквозь которые едва пробивался пыльный утренний свет, метались тени приводных ремней.

Иван Данилович Клетный не замечал этого ада. Для него заводской шум давно стал тишиной, а запах машинного масла — запахом дома. Он стоял у своего станка «Красный пролетарий», широко расставив ноги в стоптанных яловых сапогах. Его левая рука лежала на массивной штурвальной рукоятке поперечной подачи, правая — на маховике продольной. Между ними, зажатая мертвой хваткой закаленных кулачков патрона, вращалась тяжелая поковка из легированной стали.

Резец шел мягко, с тихим, почти музыкальным свистом снимая тончайшую золотую стружку. Она не ломалась сухими кольцами, как обычно бывает при грубой обдирке, а завивалась в идеальную, непрерывную спираль, похожую на срез початка кукурузы. Иван щурился, глядя не на само железо, а на эту спираль. В ней была заключена вся математика его ремесла: угол заточки в сорок пять градусов, скорость вращения шпинделя, подача полмиллиметра за оборот. Малейшая ошибка — дрожание руки или лишний градус наклона бабки — и золотая нить порвется, пойдет синими хлопьями перегретого металла. Но ошибки не было. Руки Ивана жили своей жизнью, быстрее мысли.

Он был токарем-универсалом шестого разряда — высшей пробы, выше которой в предвоенные годы ставили только редких инструментальщиков. Но бумажка с фиолетовой печатью мало что значила без того, чем наградила его природа. У Ивана Даниловича был пытливый, жадный ум механика-самородка. Он не просто знал чертежи — он чувствовал металл на ощупь, понимал его характер. Для него кусок сырой стали был живым существом со своими капризами. Одну марку нужно было резать «всухую», давая ей дышать жаром, другую требовалось заливать эмульсией так, чтобы место реза шипело, как змея.

Мастер Генрих Карлович, старый рижский немец, ценил Ивана именно за это чутье. Немецкая школа требовала педантичного следования допускам, но когда доходило до безнадежных случаев, мастер махал рукой в сторону клетновского станка:

— Данилыч, тут по науке не выйдет. Тут душой слушать надо.

И сейчас был именно такой случай. Третий станок, о котором говорил мастер утром, действительно капризничал. Это был огромный карусельный гигант для проточки бандажей. Суппорт — массивная стальная ладонь, держащая резец — вел влево. При нагрузке балка нагревалась, ее вело термической дугой, и деталь шла в брак. Сменщик уже дважды останавливал линию, матерясь сквозь зубы.

Иван подошел к станку, провел мозолистой ладонью по холодной станине. Закрыл глаза, прислушиваясь к вибрации пола. Затем присел на корточки, достал из кармана куртки самодельный свинцовый щуп и моток суровой нитки.

— Масло в клин подшипника гонит неровно, — сказал он подошедшему мастеру, перекрикивая гул. — И сама винторезная пара просела на две сотки. Вы, Генрих Карлович, шабрить пытались?

— Шабрил, — хмыкнул мастер. — Бестолку. Железо уставшее, с тридцать второго года стоит. Только под замену базу.

— Замены не будет месяц, — отрезал Иван. — План горит. Мы его обманем.

Он работал два часа без единой остановки. Никто в цеху не понял, что именно он делает. Иван не менял подшипники и не трогал главную передачу. Вместо этого он начал точить саму деталь — ступицу будущего трактора — намеренно неправильно. Там, где по чертежу должен был быть идеальный цилиндр, он пустил едва заметную, невидимую глазу кривизну — контрэллипс. Своим пытливым умом он вычислил вектор теплового расширения балки. Если нельзя остановить уход суппорта, решил он, значит, заготовка должна уходить ему навстречу.

Это была чистая геометрия, высеченная в металле. Золотая стружка летела водопадом. Когда ступица легла на контрольный стол, проверяющий ОТК долго смотрел в микрометр, потом поднял на Ивана красные глаза:

— Данилыч... ты что с ней сделал? По всем осям в ноль бьет. Даже после закалки поведет — запас есть.

К обеду линия заработала в полную силу.

Но настоящим чудом были не спасенные тракторные ступицы. Истинным талантом Ивана было умение вытачивать детали буквально из ничего. В углу его верстака, который рабочие уважительно называли «лавкой чудес», хранились сокровища: обрезки труб, списанные валы, куски рельсовой подушки. Когда снабженцы разводили руками и говорили, что нужных болтов высокого класса точности нет даже на центральном складе Брянска, директор завода приходил сам.

— Иван Данилович, выручай. Форсунка на дизель встала. Таких винтов во всей области три штуки, один у нас, два сломаны. Сделаешь?

Иван молча кивал. Он брал ржавый болт от вагонной сцепки, отпиливал шляпку ножовкой, зажимал в патрон и начинал священнодействовать. На стареньком ТВ-16, который весь ходил ходуном от износа направляющих, он мог восстановить резьбу М8 там, где живого места не осталось. Он делал развертки из старых напильников, притиры из бериллиевой бронзы, мерительный калибр из простого гвоздя.

Его секрет был прост и непостижим одновременно: он видел внутреннее устройство вещи. Глядя на обломок, он мысленно стачивал с него ржавчину и усталость металла, видя внутри новую, сияющую деталь. Он чувствовал предел текучести материала пальцами. Если резец начинал петь чуть иначе, Иван интуитивно ослаблял нажим на долю секунды, позволяя инструменту вздохнуть, и сталь покорялась.

В короткие пятиминутные перерывы, пока заливалась новая порция смазки, Иван доставал кисет. Пальцы, привыкшие держать микрометрическую головку с точностью до сотых долей миллиметра, ловко сворачивали самокрутку. Он садился на перевернутый деревянный ящик, затягивался едким самосадом и смотрел в высокое окно цеха, за которым синело июльское небо. Мысли его всегда возвращались туда, за двадцать километров отсюда.

Трактор, который они собирали здесь, на заводе, пахал землю в его родном селе Турасно. Иван представлял, как лемех входит в тяжелый чернозем. Возможно, этот самый лемех прошел через его станину. От этой мысли тепло разливалось под ребрами. Вся эта бесконечная геометрия углов, все эти бессонные ночи над чертежами и бессонница от лязга нужны были лишь для одного: чтобы стальной конь, собранный из вот таких выточенных им деталей, вспахал лишнюю полосу земли. Чтобы хлеба хватило Дусе на новые ботинки, а маленькой Клаве — на кружку настоящего, не снятого молока.

Звонок на обед прозвучал ударом в медное било. Мужики побросали ветошь и потянулись к выходу, во временную столовую под навесом. Иван выключил рубильник. Шпиндель остановился не сразу, а словно нехотя, сделав последние обороты по инерции. Стало оглушительно тихо. В этой внезапной тишине Иван вдруг услышал, как невыносимо ноют мышцы спины и как сильно жмут пальцы правой ноги, затекшие на педали старого «Дукса». До конца смены оставалось шесть часов, а вечером снова будут те самые двадцать километров домой. Но теперь, после спасения третьего станка, настроение у него было легким. День прожит не зря.

Глава 3. Свинцовый пряник

Заводской гудок ударил в четверть шестого, но для Ивана Даниловича время начало свой обратный отсчет еще час назад. Он сдал смену, протер ветошью и без того сияющий суппорт «Красного пролетария» — станок любил чистоту не меньше хозяина — и переоделся в пропахшую потом косоворотку. В бытовке пахло мокрыми портянками, дегтем и дешевым мылом. Мужики шумно обсуждали завтрашнюю пересменку, кто-то уже разливал по кружкам мутный морковный чай. Иван молча принял свою порцию, отхлебнул обжигающую сладость, вытер усы тыльной стороной ладони и вышел во двор.

Вечерний Клинцы дышал иначе. Дневная плавильня сменилась влажной прохладой, тянувшейся от реки Ипуть. Солнце садилось за красные корпуса завода, окрашивая пыльные окна в цвет запекшейся крови. Толпа рабочих редела, растекаясь по трем дорогам: к станции, на конный базар и на проселок, ведущий в деревни.

Иван подошел к булочной на углу улицы Калинина. Над дверью тихо поскрипывала жестяная вывеска. Внутри было тесно и жарко от подовых печей. Запах свежего хлеба смешивался с чем-то густым, медовым и пряным — запахом праздника посреди суровой недели. За стеклом лежали они: печатные, с белой сахарной глазурью, потрескавшейся от жара, как летняя земля. Тульские, вяземские, простые мятные.

Продавщица, полная женщина в сбившемся набок платке, узнала его.

— Опять своим везешь, Данилыч? Бери вот этот, заварной. Нынче тесто легкое вышло, аж светится.

Иван кивнул, развязывая тощий холщовый кисет с деньгами. Цена пряника равнялась почти четверти дневного заработка, если считать без хлебных карточек. Но это была та трата, которая не обжигала руки. Это был якорь, смысл обратных двадцати километров. Он бережно принял завернутый в грубую серую бумагу кругляш. Пряник еще хранил тепло печи и казался тяжелым, словно отлитым из свинца — так велика была ответственность этого простого лакомства перед девочками.

Он вывел черный «Дукс» со двора. Правая педаль предательски хрустнула, напоминая о своем ревматизме, но сегодня Иван даже не поморщился. Дорога домой всегда шла легче, хотя ноги после десяти часов на станке налились жидким огнем. Теперь ветер дул в спину, толкая его в лопатки, торопя навстречу семье.

Лес встретил его синими сумерками. Тени от вековых сосен Брянской засеки легли поперек дороги длинными черными полосами. Фыркнула в кустах какая-то птица, зашуршал палой хвоей еж. Иван крутил педали размеренно, оберегая дыхание, но сердце внутри отстукивало совсем другой ритм — рваный, нетерпеливый. Двадцать километров превратились в бесконечную ленту времени, отделявшую его от дома. Там, за этими лесами и полями колхоза «Путь Ильича», текла другая жизнь, где не было допусков, микрометров и капризных суппортов. Там были только свои.

В Турасно въехали вместе с первой звездой. Село спало тяжело, сыто дыша вечерним туманом. Из труб кое-где тянулся сизый дым — бабы топили печи под ужин. У крайней избы, той, что стояла через три двора от родного дома Клетных, забрехал старый кобель, узнал велосипедиста и стыдливо затих.

Иван оставил «Дукс» у калитки, прислонив его к забору. Замка вешать не стал — на кого запирать среди своих? Велосипед благодарно скрипнул седлом, принимая вес хозяина.

Скрипнула знакомая ступенька крыльца. Дверь в сени он открыл бесшумно, научившись за эти годы проскальзывать в дом призраком, чтобы дать Наталье лишние десять минут покоя.

Но тишины не получилось. Из горницы доносился густой, раскатистый бас отца, Данилы Макеевича:

— …и говорю ему, шабрить надо базу! А он мне — замена, говорит, через месяц придет. Какой месяц, когда план горит!

Иван замер в темноте сеней, невольно улыбнувшись в прокуренные усы. Отец сидел за столом, споря с невидимым мастером Генрихом Карловичем. Данила Макеевич сам всю жизнь оттрубил на чугунолитейном, знал заводскую душу нутром, а потому каждый вечер заново переживал производственные драмы сына, сидя над пустой миской.

Первой Ивана почуяла мать, Елена Дмитриевна. Она возилась у загнетки, вытаскивая ухватом горшок с пареной репой. Не оглядываясь, она сказала ровным, домашним голосом, перекрывая бас мужа:

— Явился, кормилец. Раздевайся, мой руки. Щи простыли.

Иван шагнул в теплый, желтый свет керосиновой лампы.

Горница встретила его гомоном. На широкой лавке у печи сидели родные братья — Василий и Павел. Оба черные от солнца и пыли, босые, приехавшие с дальних покосов полчаса назад. Между ними, пуская слюни пузырями, ползала годовалая Клава. Увидев отца, она перестала жевать завязку от материного фартука, уперлась пухлыми ладошками в доски пола и сделала два неуверенных шажка навстречу, смешно переваливаясь, как утенок. Зубов у нее действительно не было ни одного — десны белели тугими бугорками.

Трехлетняя Дуся восседала на коленях у Павла. Старший брат Ивана пытался научить ее плести косичку из сухой травинки, но Дуся больше интересовалась медалью «За трудовое отличие», тускло блестевшей на рубахе Павла. При виде отца она ловко соскользнула на пол.

Иван опустился на одно колено прямо посреди горницы, не дойдя до рукомойника. Клавдия, потеряв равновесие от восторга, плюхнулась на мягкое место, но тут же снова поползла, цепляясь отцовскими диагоналевыми штанами. Он подхватил дочь, прижал к груди, вдохнув родной запах — молока, печной золы и чего-то невыразимо своего, детского. Поцеловал в теплую макушку.

— Тятя… — выдохнула Дуся, обнимая его за шею тонкими ручонками. От нее пахло парным молоком и луговыми цветами.

Только теперь Иван позволил себе расслабиться. Плечи, державшие девятитонный гул цеха, опали. Завод остался там, за околицей, за двадцатью километрами лесной дороги. Здесь он был просто старшим сыном, братом и отцом.

— Ну-ка, иди сюда, помощница, — Иван посадил Клаву на бедро и свободной рукой достал из внутреннего кармана куртки сверток.

Бумага чуть промаслилась от тепла тела. Он развернул ее. Заварной пряник лег на широкую ладонь — темный, тяжелый, покрытый белыми кракелюрами сахара.

— Держи, Евдокия, — сказал он строго, как и подобает мужчине, вручающему ценный груз. — Только матери кусок оставь.

Дуся схватила угощение обеими руками, прижала к животу, как величайшее сокровище, и тут же попыталась отгрызть твердый бок. Зубы скользнули по глазури. Тогда она применила тактику, выработанную за последние месяцы: широко открыла рот и с наслаждением лизнула пряник длинным движением языка, собирая сладкую крошку. Закрыла глаза от удовольствия.

Наталья приняла дочь, мельком взглянула на мужа покрасневшими от вечной усталости глазами, но уголки ее губ дрогнули, разглаживая ту самую строгую складку, которую Иван так любил видеть стертой во сне. Она понюхала пряник.

— Ванятка… дорого небось отдал?

— Хороший пряник, Наташа, — ответил Иван, наконец подходя к рукомойнику. Ледяная вода обожгла уставшие пальцы. — Мягкий. Пусть грызут.

Он смотрел на свою семью, собранную за одним тесным столом под низким потолком. На отца, который все еще ворчал про подшипники, на крепкие спины братьев, на жену, умело прикладывающую Клаву к груди, на старшую дочь, самозабвенно обсасывающую свинцовый от тяжести своей любви пряник.

Ради этого запаха — смеси древесной смолы, женского тепла, детской кожи и городской карамели — стоило каждое утро чувствовать себя пятидесятилетним. Ради этого тихого чавканья Дуси и сонного сопения маленькой Клавы завтра в четыре утра его ладонь снова ляжет на кнопку латунного будильника, останавливая время ровно за секунду до дребезжащего кашля.

— Садись ужинать, работник, — позвала мать, подвигая к нему деревянную ложку. — Остыло все.

Иван сел за стол рядом с отцом. Данила Макеевич наконец отвлекся от производственных споров, тяжело посмотрел на младшего сына, задержал взгляд на его впалых щеках и сутулых плечах, ничего не сказал, лишь придвинул сыну миску с самыми крупными кусками говядины. Шестеренки огромной государственной машины имели право на хороший приварок. Чтобы крутиться дальше.

Глава 4. Углы и венцы

Сентябрь в Турасно выдался сухим и звонким. Воздух стал прозрачным, насквозь пропитанным запахом прелой листвы, горького дыма и антоновских яблок, которые бабы ровными рядами укладывали на чердаке под самой крышей. Летняя пыль осела, обнажив плотно убитую грунтовку, а ночи теперь пахли не цветущим вереском, а студеной озерной водой и первым заморозком.

Иван Данилович продолжал свой ежедневный ритуал стального человека. Двадцать километров туда, девять часов лязга, двадцать обратно. Заводской ритм вошел в его кости так же прочно, как въедается машинное масло в поры кожи. За последние полгода у него не было ни одного прогула, ни одной опоздания, за которое мастер Генрих Карлович мог бы зацепиться хмурым глазом. Наоборот: из заводской конторы дважды приходили нарочные с плотными казенными конвертами. В первом лежала премия — сто сорок рублей новенькими хрустящими червонцами, от которых Наталья долго плакала ночью в подушку, пересчитывая их при свете каганца. Во втором — благодарственное письмо на плотной бумаге с тиснением «За досрочное выполнение спецзаказа по деталям для комбайнов», подписанное директором завода и секретарем парткома. Иван сложил бумагу вчетверо и убрал на дно сундука, к обручальному кольцу Натальи и метрикам детей. Бумага грела душу ровно до того момента, пока он не переступал порог своей избы Клетных, где старые бревна требовали не грамот, а пакли и мха.

Дом рос медленно, но верно. Ставили его на взгорке, саженях в ста от родительского пятистенка, окнами строго на восход, чтобы утреннее солнце вытапливало из стен любую сырость. Стройка шла всем миром, или, как говорили здесь, "помочью".

Каждые выходные, едва закончив дела по хозяйству, подтягивались братья. Павел приезжал первым. Он работал шофером при колхозе «Путь Ильича» и пригонял старенький, вечно чихающий газогенераторный ГАЗ-АА, переделанный под дрова. Из кузова грузовика торчали свежесрубленные сосновые слеги. Павел был мужиком основательным, широким в плечах, со спокойными глазами цвета дорожной пыли. Говорил мало, больше слушал, но руки у него были золотыми — там, где проходила пила Павла, дерево ложилось стык в стык без единого скрипа. Он знал машину лучше, чем собственную жену Алену, и разговаривал со своим железным конем ласково, называя его «Ласточкой», хотя выхлопная труба коптила небо густым дегтярным дымом.

Василий заявлялся позже, когда солнце уже прилично припекало затылки. От него всегда пахло канифолью, горячим воском и чуть-чуть озоном. После курсов в Клинцах он устроился телеграфистом на железнодорожную станцию. Работа сидячая, нервная, глаза красные от постоянного напряжения над морзянкой, зато заработок стабильный, денежный, да еще и казенные керосин выдавали целыми бутылями. Василий принес в семейное дело то, чего не хватало двум старшим сыновьям Данилы Макеевича — инженерную мысль. Пока Павел мерил шагами углы фундамента, а Иван ворочал тяжелые венцы, Вася сидел на перевернутом ведре с логарифмической линейкой через шею, химическим карандашом за ухом и тетрадкой в коленкоровом переплете.

— Ты куда тянешь, братка? — кричал Василий Ивану, перекрывая визг двуручной пилы. — У тебя южный угол на три пальца просел! Гидроуровень возьми, вода тебе соврать не даст!

Иван откладывал топор, тяжело дыша. Пот разъедал солью веки. Подходил, щурился на стеклянную трубку с крашеной водой.

— Где?

— Да вот тут, в чаше! — тыкал пальцем Василий. — Если мы сейчас окладной венец криво положим, нас по весне разопрет, двери закрываться не будут. Дом должен дышать, Ваня, а не косоротиться. Смотри сюда, считаю синус угла ската...

Вася чертил схемы стропильной системы, высчитывал парусность крыши, чтобы первый же хороший шквал с реки Ипуть не сорвал шифер (шифер обещали выписать через профком Ивана), и размечал точки крепления матиц с точностью до миллиметра. Его тонкие пальцы телеграфиста летали над чертежами быстрее, чем били клювики синиц в коре старой березы.

Отец, Данила Макеевич, верховодил на крыше. В свои пятьдесят восемь он сохранил спину прямой, а хватку железной. Сидя на самом коньке, он принимал наверху тяжелое, смолистое бревно, которое снизу подавали сыновья на толстых вожжах. Принимал мягко, амортизируя ногами, словно ребенка ловил, и тут же командовал:

— Майнай чуток! Левый край ниже! Держи натяг! Так… пошла, родимая. Ложись в паз, не кобенься.

Работа кипела. Женская половина тоже была при деле. Наталья Арсентьевна вместе с матерью Еленой Дмитриевной варили обед на костре в огромном чугунном казане — жирные, наваристые щи с разваренной говядиной и пшенную кашу с тыквой. Но главной задачей женщин была конопатка. Молотки-кирочки звенели без умолку. Елена Дмитриевна показывала невестке старинный способ «в набор»: свивая льняную паклю в тугие жгуты, она вбивала ее в щели между венцами так глубоко, что казалось, будто само дерево пытается поглотить волокно, лишь бы не пустить внутрь ледяной зимний сквозняк.

— Бей с оттягом, Натаха, — учила свекровь, вытирая пот рукавом. — Не гладь его, паклю эту. Она должна лечь мертво. Зимой мышь носа не просунет.

Сам дом обретал черты живого существа. Сосновый запах стоял такой густой, что им можно было захлебнуться. Смола проступала янтарными слезами на золотистых боках свежего бруса, липла к рукавам куртки и волосам. По вечерам, когда инструменты были обтерты ветошью и убраны под замок в новый, пахнущий краской амбар, семья собиралась прямо на недостроенном крыльце.

Павел доставал трофейную губную гармошку, привезенную еще с финской кампании, и выводил тягучие, минорные мелодии. Василий, отложив свои расчеты, чистил ружье-двустволку, готовясь к открытию охоты на перелетного гуся. Отец крутил самокрутку, задумчиво глядя на закат, который сегодня окрасил свежие, еще не проконопаченные стены в цвет расплавленного золота. Маленькая Клава спала на руках у Натальи, смешно причмокивая губами. Трехлетняя Дуся крутилась тут же, пытаясь помогать матери собирать щепу в плетеную корзину, но чаще просто путалась под ногами, счастливая от общего шума.

Иван сидел чуть поодаль, опустив гудящие ноги в прохладную вечернюю пыль. Велосипед «Дукс» стоял прислоненным к штабелю досок, правая педаль привычно похрустывала. Сегодня они подняли шестой венец. До матицы оставалось еще столько же.

Он смотрел на свои ладони. Ладони токаря шестого разряда, привыкшие чувствовать микронные допуски закаленной стали, сегодня были покрыты глубокими деревянными занозами, водяными мозолями и черной смолой. Металл платил ему твердой зарплатой и премиями. Дерево брало взамен кровь и жилы.

Но впервые за долгие месяцы бесконечного цикла «станок — дорога — станок» Иван почувствовал землю под ногами. Этот дом строился не только ради сухих венцов и теплого очага. Каждый удар кирочки, каждый рассчитанный Василием угол, каждое колесо «Ласточки»-газика, подвезшее лес, связывали их семью невидимыми нитями крепче любой пакли. Они поднимали эти стены против грядущей зимы, которая, судя по ранним заморозкам и глухому карканью ворон, обещала быть лютой. Против времени, которое неумолимо текло к сорок первому году, пока еще прячась за синим сентябрьским небом.

Иван достал кисет, свернул цигарку дрожащими от усталости пальцами и прикурил от уголька, который подал ему отец. Дым пошел легко. Завтра снова в четыре утра прозвенит латунный будильник. Но сегодня вечером он никуда не торопился. Впереди была целая ночь покоя под открытым небом, рядом со своими, посреди дома, которого вчера еще не существовало.

Глава 5. Зимняя стужа

К Покрову дом Клетных стоял под тесовой крышей. Золотые венцы, потемневшие от осенних дождей и первого мокрого снега, проконопатили на совесть — ни единый сквозняк не пробивался сквозь плотно сбитый мох. В горнице пахло свежеструганым деревом, сушеными яблоками в плетеных лукошках и горьковатым дымком березовых поленьев. Наталья Арсентьевна наконец перестала кутать маленькую Клаву в три платка перед сном: русская печь нового дома держала жар так долго, что угли утром еще светились вишневым нутром. Жизнь вошла в колею. Иван Данилович каждое утро по-прежнему гасил латунный будильник за секунду до дребезжащего кашля, седлал свой черный «Дукс» и растворялся в сизом тумане над рекой Ипуть. Завод требовал план, тракторные ступицы ждали своего часа, а финляндская граница казалась чем-то далеким, почти нереальным, вроде страшной сказки из старой книжки.

Ноябрь ударил внезапно. Небо выцвело добела, словно его выжгли кислотой, и опустилось так низко, что казалось — верхушки старых елей Брянской засеки царапают брюхо туч. Мороз схватил землю намертво, без привычной для этих мест рыхлой оттепели. Двадцать километров до Клинцов превратились в пытку. Велосипед теперь не катился — он визжал промерзшими спицами, а правая педаль хрустела уже не ревматически, а сухо, как ломающаяся кость. На подъезде к городу лицо Ивана превращалось в неподвижную маску, усы и брови покрывались толстой ледяной коркой от собственного дыхания, а пальцы в яловых сапогах приходилось растирать прямо на ходу, чтобы не оставить их на ржавых педалях.

В цехах Механического завода тоже похолодало. Из-за нехватки угля городская котельная еле дышала, экономя каждую лопату антрацита для госпиталей. Паркетные своды цеха «Красный пролетарий» покрылись густым инеем. Дышать стало больно — морозный воздух царапал легкие, а металлическая эмульсия в станках стыла прямо в лотках, превращаясь в зеленоватое стекло.

— Данилыч, — просипел мастер Генрих Карлович, пытаясь согреть дыханием свои вечно красные руки. Рижский немец заметно осунулся, постарел за одну неделю лет на десять. — Резцы крошатся. Сталь при минус тридцати становится звонкой, как фарфоровая чашка. Бьет, зараза. Чертежи менять надо, иначе брак погубит нам квартальный отчет.

Иван молча кивнул. Он чувствовал этот характер металла кожей через толстые брезентовые рукавицы. Железо больше не было пластичным, живым существом, которое можно уговорить лечь в размер. Оно сопротивлялось, скалывалось острыми иглами, грозя сорвать кулачки патрона. Но станок останавливать было нельзя. Газеты приносили в бытовку замполиты, раскладывали на столе рядом с кружками морковного чая. Черные свинцовые заголовки кричали о провокациях белофиннов, об артиллерийских обстрелах советской территории у деревни Майнила. Слово «война», которого боялись шептать вслух, повисло в тяжелом заводском воздухе вместе с сизой взвесью эмульсии.

По селу Турасно страх прошелся позже, но зацепил глубже. Почтальонка Фрося сменила свою обычную суетливую походку на тяжелый, шаркающий шаг. Она шла по улице, пряча глаза, и люди замирали у калиток, провожая ее взглядом до самого конца порядка. Если сумка пуста — пронесло. Если задерживается возле двора — значит, несет казенный конверт со штампом военкомата.

Первым вызвали Павла. Это случилось во вторую неделю декабря, когда столбик термометра упал ниже отметки в тридцать пять градусов. Повестка пришла аккурат в тот день, когда Павел собирался перебортовать колеса на своей колхозной «Ласточке». Он прочитал бумагу дважды, аккуратно сложил ее по старым сгибам, убрал в нагрудный карман ватника и пошел в хлев рубить головы курам к ужину. Лицо его не изменилось, только желваки на скулах заходили чаще обычного. Вечером пили самогон. Молча. Василий крутил ручку настройки старенького батарейного приемника «Рекорд», ловя Москву сквозь треск атмосферных помех, пока отец Данила Макеевич тяжелым взглядом смотрел на старшего сына, будто примеряя на него невидимую солдатскую шинель.

Павел уехал на следующий день. Его ГАЗ-АА фыркнул на прощание черным солярочным выхлопом и скрылся за поворотом на большак, увозя хозяина навстречу неизвестности. Место водителя временно занял однорукий бригадир Игнат, а братья распределили нагрузку между собой. Теперь Василию после смены на телеграфе приходилось самому садиться за руль колхозного грузовика, развозить зерно на элеватор, рискуя уснуть от усталости прямо на заледенелом сиденье.

Но настоящая тишина обрушилась на семью Клетных в середине января сорокового года.

Фрося подошла к их калитке, когда уже смеркалось. Иван был на заводе, тянул третью смену подряд — директор выбивал сверхурочные, обещая двойной паек хлеба. Дома остались Наталья, дети, старый Данила и Василий, который вернулся с ночной смены на станции с глазами, красными от недосыпа и морзянки.

Почтальонка не стала звать. Она просто бросила узкий синий конверт в почтовый ящик, обитый для тепла старым валенком, и быстро пошла прочь, втянув голову в плечи.

Василий достал письмо первым. Конверт был тонким, казенным. Внутри — один листок бумаги, исписанный ровным канцелярским почерком. Сухие строки сообщали, что водитель транспортного батальона Павел Данилович Клетный пропал без вести восемнадцатого декабря тысяча девятьсот тридцать девятого года в районе Суомуссалми во время прорыва окружения частями двести четвертого стрелкового полка. Пропал. Без вести.

Эти два слова оказались страшнее похоронки. Похоронка — это горе, точка, конец. А «без вести» — это бесконечная пытка надеждой. Это сидеть у окна каждый вечер и смотреть на дорогу, ожидая, что скрипнет калитка, и на пороге появится Пашка, весь обмороженный, грязный, потерявший винтовку, но живой.

Наталья Арсентьевна прочитала бумагу, медленно опустилась на лавку, прижала к груди годовалую Клаву, которая тут же захныкала от материнского холода, и впервые за все годы брака заплакала беззвучно. Слезы текли по ее впалым щекам, капали на льняной передник, оставляя темные пятна, но плечи не дрожали. Она просто смотрела в стену, туда, где висела увеличенная фотография Павла в картузе, сделанная прошлым летом на ярмарке.

Иван узнал обо всем только на следующее утро. Мастер Генрих Карлович подошел к его станку, положил тяжелую руку на плечо токаря поверх лязгающего кожуха ременной передачи и ничего не сказал. Только качнул головой.

Весь рабочий день металл шел плохо. Резец трижды давал скол, уходя в синюю окалину перегрева. Иван механически правил инструмент, менял подачу, но мысли его были там, на занесенных снегом дорогах северной Карелии. Он видел брата не мертвым. Он видел его стоптанные валенки, которые вчера лично подбил новыми кожаными заплатами, и то, как Павел прятал замерзшие руки в рукава, стесняясь своих вечно холодных пальцев. Мысль о том, что эти руки сейчас лежат где-то под трехметровым слоем синего, твердого как гранит карельского льда, была настолько физически невыносимой, что Ивана затошнило прямо у станины.

Вечером он приехал домой затемно. Сильный западный ветер гнал поземку, забивая снегом глаза. Дом встретил его темными окнами и тяжелой, давящей тишиной. Обычно Дуся выбегала в сени, цепляясь за его диагоналевые штаны, а Клава ползла навстречу, смешно переваливаясь. Сегодня никто не вышел.

Иван вошел в горницу. Наталья стояла спиной к двери, грея руки о теплый бок русской печи. Старшая дочь сидела на полу и молча водила деревянной ложкой по луже пролитого киселя, выводя правильные круги. Отец сидел за столом, сгорбившись так сильно, что казалось — дед пытается проломить собственным лбом дубовую столешницу. Василий лежал на кровати лицом к стене, накрыв голову тулупом, хотя в избе было натоплено жарко.

Никто не плакал. Война в тылу выпивала слезы до дна, оставляя только сухую, горючую золу внутри.

Иван снял покрытую ледяной коркой куртку, бросил ее на гвоздь. Подошел к Наталье, встал сзади. От нее пахло пареным картофелем и бедой. Он положил свои тяжелые, пахнущие железом и смазкой ладони ей на плечи. Она вздрогнула, но не обернулась. Тогда он просто уткнулся лицом в ее затылок, пахнущий влажным волосом, и закрыл глаза.

За окном выл февральский ветер, швыряя в стекла горсти сухого снега. Где-то далеко, за тысячи верст отсюда, гремела орудийная канонада линии Маннергейма. Здесь, в теплой избе села Турасно, своя линия фронта проходила прямо через сердце. Нужно было жить дальше. Завтра в четыре утра прозвенит будильник. Станок ждет. План горит. Ради Дуси, ради маленькой Клавы, которой нужно молоко получше даже тогда, когда мир рушится. Шпиль башенных часов на площади Клинцов завтра пробьет семь раз, отсчитывая начало нового трудового дня посреди зимы, которая никак не хотела кончаться.

Глава 6. Апрельский лед

Март в Турасно сошел на нет так же внезапно, как и начался. Зима сорокового года не хотела отдавать землю: она держала ее за горло черными, ноздреватыми пальцами сугробов, спрятавшихся от солнца в глубоких оврагах у Брянской засеки. Но апрельский ветер оказался сильнее. За одну ночь он переменился с мертвого северного на влажный, теплый, юго-западный. Он принес с собой запах талого наста, прелой прошлогодней листви и далекого, еще скрытого подо льдом моря.

Лед на реке Ипуть почернел, вспух и пошел трещинами. Днем по нему опасно было ходить — вода выступала поверх синеватой корки, превращая дорогу в смертельную ловушку. Село жило ожиданием Пасхи, хотя вслух об этом почти не говорили. В избах пахло кислым тестом для куличей, женщины перебирали скудные запасы краски для яиц — луковой шелухи, березовых листьев и сушеной моркови. Но праздник висел в воздухе невидимой тяжестью, смешиваясь с тревогой. Война с финами закончилась двенадцатого марта подписанием Московского мирного договора. Газеты писали о победе, но лица мужиков в Клинцах после смены оставались мрачными: слишком многих не досчитались заводские проходные, а почтальонка Фрося все так же тяжело шаркала валенками по улице, пряча глаза.

Прошел ровно месяц с того дня, когда синий казенный конверт лег на дно почтовой сумки. Семья Клетных жила в густом, вязком тумане ожидания. Это была странная стадия горя, тяжелее самой смерти. Похоронка дает право плакать навзрыд, рвать волосы и ставить свечу за упокой. «Пропал без вести» лишает человека права на скорбь. Каждый вечер Наталья Арсентьевна ставила на край стола лишнюю миску. Василий перестал спать ночами, прислушиваясь к треску бревен в новом срубе, принимая его за скрип калитки. Иван Данилович довел себя до механического автоматизма: четыре утра, латунный будильник, двадцать километров до завода, девять часов спасительной тяжести металла в руках. Работа стала единственным способом не сойти с ума. Дома он молчал неделями, отвечая только кивком на вопросы отца.

Тридцатое марта выдалось ослепительно ярким. Солнце стояло высоко, выжигая последние островки снега из-под заборов. Капели стучали по лужам с такой силой, что казалось — село простукивают тысячи крошечных молотков.

Иван вернулся домой раньше обычного. Мастер Генрих Карлович отпустил вторую смену на час в честь окончательного закрытия финского заказа. Небо над лесом уже начало наливаться густой, теплой синью, предвещающей первую настоящую грозу этой весны. Велосипед «Дукс», переживший зиму чудом, теперь катился легко, разбрызгивая грязь широкими покрышками. Правая педаль предательски хрустнула на подъезде к околице, но сегодня этот звук показался Ивану музыкой. Завтра воскресенье. Они с братьями обещали матери законопатить последние щели в сенях новой избы.

Он закатил велосипед во двор, повесил куртку на гвоздь в сенях. Внутри было тихо. Слишком тихо для этого часа. Обычно Дуся уже крутилась у загнетки, пытаясь стащить сырую картофелину, а годовалая Клава ползала по расстеленному тулупу.

Иван шагнул в горницу. И замер на пороге, ухватившись рукой за косяк так, что побелели костяшки пальцев.

За столом, под самым светцом, сидел человек. Плечистый, широкий в кости, туго затянутый в новую, еще топорщащуюся складками телогрейку. Его лицо, заросшее черной жесткой щетиной, потемнело от ветра и мороза до цвета старого дуба, но глаза — те самые спокойные, цвета дорожной пыли глаза Павла — смотрели прямо на Ивана. Живые. Внимательные. Чуть виноватые. Рядом с ним, привалившись плечом к его боку, сидела Алена — жена Павла. Она спала сидя, уронив голову ему на грудь, сжимая в руке пустую алюминиевую кружку. Ее плечи мелко вздрагивали во сне — то ли от усталости, то ли от невыплаканных слез.

Павел медленно поднял голову. Скрипнула лавка.

— Здорово были, браты, — сказал он хрипло. Голос сел от долгого молчания и морозов.

Василий, который до этого момента неподвижно смотрел в окно, обернулся. Логарифмическая линейка выпала из его рук на стол, гулко ударив по дереву. Он открыл рот, издал какой-то птичий, сиплый звук и бросился вперед, сметая табуретки. Он врезался в старшего брата, едва не опрокинув его вместе с лавкой, вцепился в ватник мертвой хваткой и зарыдал — громко, по-детски, сотрясаясь всем телом. Павел неуклюже гладил его по спине широкой ладонью, сам часто моргая, чтобы согнать влагу с ресниц.

Шум разбудил Алену. Она вскинула голову, испуганно огляделась, увидела Ивана и Василия, поняла, где находится, и снова беззвучно уткнулась лицом в пропахшую дымом и чужим потом ткань.

В сенях послышался грохот. Дверь распахнулась настежь, впуская облако пара и клубящийся вечерний холод. На пороге стоял отец. Данила Макеевич застыл, опираясь на плотницкий топор, который забыл выпустить из руки. Топор дрогнул и со звоном упал на половицы. Старик сделал неверный шаг, второй, его борода мелко затряслась, и он рухнул перед сыном на колени прямо в грязную лужу, натекшую с сапог.

— Пашенька… Родной мой… — выдохнул он, протягивая дрожащие руки. — Сокол ты мой…

Павел встал. Сделал два шага через горницу и опустился на колени напротив отца, прямо в мокрый снег, принесенный на подошвах. Они обнялись посреди избы — старый, высохший отец и огромный, железный сын. Двое мужчин, которые никогда не умели говорить о главном, сейчас просто дышали друг другом, впитывая тепло живых тел сквозь слои грубой одежды.

Наталья стояла у печи. Она не двинулась с места. Только прижала ладони к щекам, и та самая строгая складка у ее губ, которая не разглаживалась даже во сне вот уже целый месяц, вдруг лопнула. По лицу хлынули слезы — бурные, горячие, освобождающие. Она сделала один неуверенный шаг, другой, упала на колени рядом с мужем и сыновьями и накрыла их всех своим тяжелым пуховым платком, словно пыталась спрятать это хрупкое счастье от всего остального мира.

Только маленькая Клава восприняла происходящее правильно. Сидя на своем месте у печки, она смотрела на незнакомого бородатого великана круглыми глазами, потом оттолкнулась пухлыми ручонками, поползла к нему, цепляясь за штанины братьев, добралась до отцовских яловых сапог, обслюнявила жесткий кожаный рант и требовательно дернула за него. Павел посмотрел вниз, расхохотался — глухо, раскатисто, впервые за долгие месяцы — и подхватил дочь на руки. Годовалая Клава тут же запустила обе пятерки в его жесткую черную бороду, дернула за ус и счастливо загулила.

Трехлетняя Дуся выглянула из-за печной занавески. Увидев мать на коленях, плачущую (а Наташа плакала крайне редко), девочка испугалась. Но потом ее взгляд скользнул выше, остановился на лице мужчины, держащего сестру. Дуся прищурилась, сморщила нос, вспоминая, а затем ее лицо озарилось широченной улыбкой:

— Тятя-Пав! — пискнула она и босиком побежала через комнату, повиснув на шее старшего брата с той стороны, где не было ребенка.

Иван почувствовал, как ноги становятся ватными. Он прислонился спиной к теплому боку печи и медленно сполз на пол. Он смотрел на эту копошащуюся гору родных людей, на ручищи Павла, которые крепко прижимали к себе жену и детей, и понимал, что воздух в комнате изменился физически. Давящая тишина месяца «без вести» исчезла. Вместо нее пространство заполнилось звуком жизни: сопением Клавы, шмыганьем носа Василия, счастливым лепетом Дуси и тяжелым, прерывистым дыханием родителей.

Павел заметил наконец Ивана. Осторожно, боясь расплескать драгоценную ношу, передал Клаву Наталье. Подполз на коленях к младшему брату. Обхватил его шею руками, такими огромными, что голова Ивана буквально утонула между его ключицей и плечом.

— Прости, Ванятка, — прошептал он ему на ухо. — Не писал нельзя было. Связи не было никакой. Из окружения выходили. Потом госпиталь в Петрозаводске, бумаги растеряли. Как очухался чуток — сразу сюда. Думал, схоронили вы меня.

— Молчи, дурак, — ответил Иван, изо всех сил колотя кулаком по его спине. — Какой госпиталь? Мы тебя каждый день ждали!

Позже они сидели за столом. Стол раздвинули на всю длину, вытащили из сундука праздничную скатерть, хоть и штопаную-перештопанную. Мать металась от печи к столу. В чугунке томилась картошка с грибами, которые запасливый Василий привез еще осенью. Нашелся и кусок соленого сала, сбереженный отцом на самый черный день. Сегодня был именно тот день, или наоборот — самый светлый. Границы стерлись.

Павел ел жадно, но аккуратно. Руки, привыкшие к прикладу винтовки и рычагам грузовика, бережно держали деревянную ложку.

— Под Суомуссалми нас накрыло, — рассказывал он, глядя куда-то в стену, мимо лиц. Нож в его пальцах замер над ломтем хлеба. — Дорога Раатская. Финны там каждую сосну пристреляли. Машины наши в кюветы летели, горели. Комбат убит, связи нет. Кто живой остался — в лес ушли. Две недели по пояс в снегу шли. Ели кору, белок стреляли. Я ногу поморозил сильно, думал — отрежут. Доктор в госпитале мазью какой-то вонючей натер, велел водкой растирать. Вот, видишь? — Он задрал штанину яловых брюк. Ступня была багрово-синей, странно утолщенной, пальцы чуть кривее обычного. — Ослушался я доктора. Пока сюда добирался, три раза в деревнях самогон просил, растирал. Жар стоял — думал, сгорю. Но ничего, ходит. Главное — ходит.

Алена положила свою руку поверх его мозолистой ладони. Она не произнесла ни слова за весь вечер, но эта рука говорила больше любых слов: мы здесь, мы живы, мы вернулись.

Василий, красный от спирта, который плеснули всем чисто символически, достал свои расчеты.

— Мы южный угол нового дома подняли, пока ты воевал, — похвастался он, щелкая костяшками пальцев. — Я тебе место оставил, смотри. Тут фундамент выводить будем под твою половину, мастерскую сделаешь. Ты ж руками можешь всё, Пашка. Вернешься на свой ГАЗ?

— Куда я денусь, — усмехнулся Павел. — Игнат мне руль не отдаст теперь, старику-то. Придется колхозу новый просить выбивать.

Данила Макеевич сидел во главе стола. Он не пил, не ел, только смотрел на своего первенца. Слезы давно высохли на его морщинистом лице, оставив две светлые дорожки на дубленой коже. Он выглядел помолодевшим лет на десять.

— Бумага твоя где? — спросил вдруг отец.

— Какая бумага? — не понял Павел.

— Ну, похоронка эта чертова. Которая про «без вести».

Павел похлопал себя по карманам ватника, висевшего на гвозде. Достал сложенный вчетверо тонкий листок.

Данила Макеевич взял бумагу узловатыми пальцами, подошел к шестку русской печи. Открыл чугунную дверцу. Там, среди малиновых углей, плавало жаркое золото огня. Старик, не колеблясь, бросил синий казенный конверт прямо в самое сердце пламени.

Бумага вспыхнула ярко-синим химическим огнем, мгновенно съежилась и рассыпалась в пепел.

— Нету больше линии фронта, — сказал отец, захлопывая дверцу. Лицо его осветилось оранжевым отсветом. — Тепереча только домовая стена осталась. Становись, сыны. Помолясь, завтра с утра венцы класть начнем. Кровлю крыть надо, апрель кончается.

Когда поздней ночью братья вышли покурить на крыльцо, небо окончательно очистилось. Весенний дождь так и не пролился, ушел стороной. Над Турасно висел молодой, острый серп месяца. Воздух был звонким, стеклянным, пахнущим дымящейся землей и свежим навозом.

Павел стоял, завернувшись в тулуп, подставив лицо ветру. Иван вышел следом, набросив ему на плечи свое пальто. Братья стояли плечом к плечу, глядя на темные силуэты недостроенного дома на взгорке. Окна новой избы были темны, но внутри, в родительском пятистенке, горел желтый керосиновый свет. Оттуда доносился тихий гул голосов и ровное дыхание спящих детей.

— Тяжелая она, Ванятка, шинель-то пехотная, — нарушил молчание Павел, затягиваясь едким самосадом. — Легче станок твой крутить.

— Станок тоже душу вытягивает, — ответил Иван. — Особенно когда план горит, а резец крошит.

— План… — Павел горько усмехнулся. — Там, на льду, никакого плана не было. Была одна математика — сколько шагов осталось до леса, прежде чем снайпер пульс поймает. Знаешь, о чем я там думал, когда совсем худо было? Как наш «Дукс» по замерзшей грязи пер. Хрустит педаль, а едет. И я тогда решил: если выберусь — каждое утро буду вставать. Просто ради того, чтоб встать.

Иван посмотрел на правую педаль велосипеда, торчащую из-под крыльца. Завтра она снова хрустнет. Но теперь этот звук будет означать не бегство от истощения, а возвращение к целому миру.

— Выберешься, — сказал Иван. — Ты уже выбрался. Пойдем в дом, Павлуша. Мать опять плачет. От счастья. Боится, что проснется, а тебя нет.

Они затоптали самокрутки в талую грязь и шагнули обратно в теплый, желтый квадрат света, падающий из двери сеней. Война с финами закончилась для всей страны в марте, подписанная синими чернилами в Москве. Для семьи Клетных она закончилась сегодня, тридцатого апреля, в семь часов вечера, когда скрипнула знакомая ступенька крыльца. Впереди была большая работа, долгая жизнь и новая крыша над головой, которую теперь нужно было успеть покрыть дранкой до первых майских гроз.

Глава 7. Июньская броня

Июнь сорок первого года в Турасно выдался сухим и звонким, словно натянутая до предела стальная струна. Весенняя грязь наконец-то просохла, превратившись в твердую, как камень, корку, испещренную глубокими трещинами. Воздух дрожал над полями колхоза «Путь Ильича», пахнущий не цветением трав, а горячей пылью и тревожной гарью далеких, невидимых отсюда пожаров.

Война шла уже неделю. Она началась двадцать второго июня — в самый длинный день года, когда солнце должно было заливать землю медом, а вместо этого плеснуло свинцом. Черные бумажные кресты крест-накрест легли на окна избы Клетных еще в то воскресенье. Данила Макеевич прибивал их молча, с остервенением вбивая гвозди так, будто хотел пробить бревна насквозь. Радио в сельсовете хрипело голосом Молотова, но слова тонули в тяжелом, плотном гуле, повисшем над селом. Это был гул оборвавшейся жизни: перестали смеяться дети на улице, замолчали гармошки, и даже собаки брехали теперь глухо, прижав уши.

Почтальонка Фрося больше не шаркала валенками. Ее стоптанные ботинки стучали по утоптанной грунтовке дробно и страшно. В ее парусиновой сумке больше не было синих конвертов «без вести». Там лежали казенные прямоугольники цвета мокрого пепла — повестки.

Двадцать восьмого июня утро началось не с дребезжащего кашля латунного будильника. Оно началось со стука. Твердый, костяной звук приклада о дубовую притолоку. Иван Данилович открыл глаза за секунду до удара — тело, привыкшее просыпаться в четыре утра без всякой помощи, сработало само. Он спустил босые ноги на холодный половик. Наталья Арсентьевна села на кровати, прижимая к груди годовалую Клаву. Трехлетняя Дуся спала, разметав льняные волосы, и во сне чему-то улыбалась. Эта беззаботная детская улыбка ударила Ивана под ребра больнее любого кулака.

На пороге стояла Фрося. Лицо у нее было серым, под цвет бумаги, которую она протягивала.

— Тебе, Данилыч. И братьям твоим. На станцию велено явиться. Клинцы. Девять ноль-ноль.

Иван взял узкий серый бланк. Плотная картонная бумага. Угловатый машинный текст. «Клетному Ивану Даниловичу... явиться для прохождения мобилизации...» Печать военкомата была фиолетовой, густой, почти черной. Как чернила для похоронок.

В горнице уже не спали. Василий сидел на лавке, бледный, сжимая в руках свою повестку. Его тонкие пальцы телеграфиста мелко дрожали. Павел стоял у печи, огромный, заполнивший собой половину комнаты. Ему повестки тоже дали .

Никто не завтракал. Слова застревали в горле сухими комьями. Наталья Арсентьевна двигалась по избе механически, как заведенная кукла. Достала из сундука чистую рубаху-косоворотку, диагоналевые штаны. Сложила в вещмешок кусок сала, луковицу и туесок с солью. Руки ее не тряслись, но когда она передавала мешок Ивану, их пальцы соприкоснулись, и холод ее ладони обжег его сильнее кипятка.

— Ванятка, — сказала она тихо. Голос был ровным, пустым. — Ты там токарем скажи им. Не пушечным мясом. Токарем.

— Скажу, Наташа, — ответил он таким же мертвым голосом. Поцеловал жену в ледяной лоб, вдохнул запах ее волос — родного дома, который сейчас рушился прямо у него на плечах. Подошел к люльке. Клава спала, смешно причмокивая губами. Иван долго смотрел на дочь, запоминая каждую черту, каждый завиток темных влажных волосиков. Поправил одеяло. Больше смотреть было не на кого.

Дорога до Клинцов показалась бесконечной. Двадцать километров они прошли пешком. Велосипед «Дукс» остался стоять у крыльца — правая педаль хрустнула окончательно три дня назад, да и какой смысл беречь железо, если завтра тебя самого перемелет война. Шли молча. Пыль оседала на сапогах, превращая их в тяжелые чугунные колодки. Солнце палило немилосердно, выжигая остатки надежды. Над лесом, со стороны границы, тянулся тонкий черный шлейф дыма. Горело где-то далеко, но дым этот казался запахом самой смерти.

Город Клинцы встретил их лязгом вагонных сцепок, ревом моторов и густым человеческим морем. Площадь перед военкоматом превратилась в бурлящий котел. Мужики в кепках, ватниках, пиджаках поверх исподнего. Женский плач висел над толпой сплошной звуковой стеной, сквозь которую прорывались только резкие выкрики командиров и металлический скрежет затворов. Людей делили на группы, строили в неровные колонны, грузили в теплушки.

Иван нашел нужный кабинет на втором этаже, пропахшего махоркой и карболкой здания. Дверь была распахнута настежь. За столом, заваленным пухлыми папками «Личного состава», сидел майор с воспаленными от бессонницы глазами. Гимнастерка под портупеей была темной от пота.

— Клетный? Иван Данилович? — майор даже не поднял головы, водя химическим карандашом по списку. — Заводской?

— Так точно. Токарь-универсал. Шестой разряд. Механический завод имени Калинина.

Майор впервые вскинул взгляд. Пробежал глазами карточку.

— Станки знаешь? ТВ-16, «Красный пролетарий», ДИП-двести?

— Все линейки знаю. До сотых допуск чувствую пальцами.

Майор тяжело вздохнул, откинулся на скрипнувшую спинку стула. Вытер шею грязноватым носовым платком.

— Слушай меня внимательно, старший сержант. Списки на передовую укомплектованы. Мясорубка там такая начинается, что обычные пехотные лопатки ломаются. А железная дорога встает. Немец авиацией пути рвет каждые два часа. Связи нет, подкрепления вязнут. Нужны люди, которые смогут чинить эту сталь прямо под огнем. Прямо в движении.

Он выдвинул ящик стола, достал новенькие петлицы черного бархата и два алых эмалевых треугольника.

— Вот тебе кубари, вот петлицы бронепоездных войск. Звание — старший сержант технической службы. Форму получишь на складе через час. Отправка на узловую станцию Брянск-Орловский. Сегодня в ночь. Назначение — мастер дивизиона особого резерва бронепоездов. Будешь жить в бронепаровозе, Клетный. Железо будешь спасать. Справишься?