Алексей Горский
Пятьдесят три души

Те кто жил на краю

Деревня Осиновка насчитывала ровно пятьдесят три души, и каждый житель знал друг друга с пелёнок. Она стояла в низине, окружённая сырыми осиновыми перелесками, от которых и пошло название. Дома были старые, вросшие в землю, с подслеповатыми окнами и высокими заборами, за которыми прятались огороды, курятники и дровяные сараи. Сразу за околицей, где заканчивались последние плетни, начиналось старое кладбище. Оно было таким же древним, как и сама деревня: покосившиеся кресты, замшелые плиты, ямы, заросшие полынью и крапивой. Местные относились к нему с почтением, смешанным с суеверным страхом. По ночам оттуда тянуло сырой землёй и сладковатым запахом тлена, а в тумане слышались шорохи, которые никто не решался проверять. Люди говорили, что это ветер, звери, птицы. Но сами в это не верили. Слишком часто собаки начинали выть без причины, слишком часто скот упирался и не шёл в ту сторону, слишком часто дети рассказывали о бледных людях, стоящих между могил.

Семья Ковалевых жила на самом краю, в добротном доме с резными ставнями, какие ещё умели делать старики. Их было четверо: отец Илья, мать Марфа, сын Гриша и дочь Настя. Они держали скотину, чинили крыши соседям, помогали на сенокосе и никогда не просили платы. Но в их поведении чувствовалась странная отстранённость. Они не ели за общим столом на деревенских праздниках, ссылаясь на диету. Их погреб всегда был наглухо закрыт, а окна даже в жару оставались занавешенными. Кожа у всех четверых была нездорового, сероватого оттенка, пальцы казались слишком длинными, а улыбки — слишком редкими. И ещё они исчезали из дома сразу после полуночи. Всегда. В любую погоду. Никто не знал, куда они уходят, но деревенские собаки при их приближении начинали выть и рваться с цепи. Один раз старик Пахом попробовал проследить за ними, но вернулся к утру седой, с трясущимися руками, и на все вопросы отвечал только одно: «Не люди это. Твари».