Лина Мак
Дерзкий. #плохая_девочка

Глава 1

Хорошие девочки должны спать в час ночи. Они уже смотрят десятый сон и дают уставшему организму отдохнуть, потому что завтра будет снова день, снова обязанности, снова работа и…

— Лёля, — хрипловатым голосом тянет эта наглая рожа, что сидит сейчас развалившись в кресле.

Он прикрывает глаза всего на мгновение и слишком наигранно откидывает голову на подголовник, будто пробуя на вкус моё имя. Ноги широко расставлены, на голове короткий ёжик волос. Тело спортивное, даже очень, но он и не качек.

Вся комната пропитана его запахом и чем-то ещё опасным. От таких парней, хорошие девочки должны держаться подальше. От них всегда одни проблемы. Но я не могу уйти. Не имею ни малейшего права!

— Мышка, которая пришла в пасть льва для того, чтобы спасти… кого, малышка? — спрашивает он, растягивая каждое слово с такой ленцой, что будто ему всё равно.

Но от его голоса у меня по спине пробегает мороз, который поднимается к волосам на затылке и покалывает кожу головы, неприятно царапая все нервные окончания.

Я слишком хорошо знаю таких парней. Это не та масса, которая любит казаться крутой, но только начинает касаться чего-то серьёзного, как они превращаются в сыночек-корзиночек и сразу же прячутся за юбки. А потом удивляются, почему в нашем мире у девушек яйца больше.

Это та порода от которых ты получаешь самое большое удовольствие в жизни, и талантливо, даже филигранно, разбитое сердце. Которое потом не соберёшь никогда.

Но сейчас не об этом. Я же воспитанная. Я всегда старалась держаться на расстоянии от всего этого дерьма. Но это я, а у меня есть ещё братик, чтоб ему пусто было!

— Я пришла сюда за братом, — отвечаю спокойно, будто снова попала на практику в психиатрическую клинику и общаюсь с буйным пациентом.

Главное же что? Правильно! Не провоцировать.

— Да? — он вскидывает бровь и снова осматривает меня слишком придирчиво.

Да, выгляжу я простенько для этого места. Но лучше уж так, чем светить своими прелестями.

Худи оверсайз, под которой спрятан спортивный топ, джинсы трубы, волосы собраны в небрежный пучок, чтобы не мешали, и никакого макияжа.

— И кто же твой братик? — спрашивает он издевательски, хотя прекрасно знает кто. — А знаешь, я придумал. Давай я сегодня побуду твоим братиком. И ты меня спасешь.

От его расслабленности не осталось и следа. Он быстро, но так грациозно встаёт с низкого кресла, что я невольно сглатываю от усиливающегося напряжения.

Колючий взгляд слишком светлых, голубых глаз, проходится по мне снова, задержавшись на губах, которые так позорно пересохли в моменте.

Майка натянулась на его напряжённом теле, а в свете красных приглушённых ламп этой комнаты он напоминает мне настоящего демона.

Костяшки сбиты, на губе запёкшаяся кровь, а на предплечье виден приличный такой синяк, но он будто не чувствует этого всего.

Он делает всего один шаг. Не больше. А мне хочется отступить на три. Но я не отступаю. Потому что хорошие девочки, может, и спят в час ночи, но плохие вещи с ними случаются именно тогда, когда они начинают пятиться.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — спрашиваю ровно совершенно не то, что должна.

Голос не подводит, и это радует. Хоть что-то во мне сегодня работает по инструкции.

— А мне понравилось, — он наклоняет голову набок, разглядывая меня, как медсестра разглядывает вену перед проколом. — Лёля. Ласково так. Прямо малышка.

— Меня зовут Алёна.

— Мне не Алёна нужна была, — он усмехается разбитой губой, и в этой усмешке нет ни капли веселья. — Твой Митька, когда ему рёбра считали, орал не «мама». Он орал: «Лёлю не трогайте».

И вот тут у меня внутри что-то обрывается. Тихо, без звука. Как нитка на шве.

Потому что до этой секунды я ещё держалась за версию, что мой девятнадцатилетний идиот просто влез в долги. Что сейчас я заплачу, отвешу ему подзатыльник, привезу домой, и мама даже не узнает.

Но фраза «когда ему рёбра считали» заставляет меня замереть.

— Где он? — я слышу свой голос со стороны, и он мне не нравится.

— Заинтересовалась, — довольно тянет этот. — А то стояла тут, как отличница у доски. Даже скучно стало.

— Где мой брат?

— Идём.

Он разворачивается и идёт к двери — вот так просто, будто мы договорились, будто я уже согласилась на что-то, о чём мне ещё не сказали. И я иду за ним.

Умница, Алёна. Пятёрка по глупости. Автоматом.

Коридор узкий, бетонный, с гудящей за стеной толпой. Гул живой, плотный. Так гудит только большая масса людей, которая пришла посмотреть, как кому-то будет больно. Пахнет потом, железом и дешёвым антисептиком, и от этого запаха у меня в голове щёлкает переключатель: приёмник, ночная смена, каталка.

Так проще. Пусть будет смена. Пусть будет работа.

— Осторожно, тут ступенька, — не оборачиваясь, бросает он.

— Спасибо, я вижу, — отвечаю на автомате.

— Ты много чего сейчас увидишь, мышка. Держись за мою руку, если что, — дерзко хмыкает он и протягивает в мою сторону руку.

А я даже не сразу соображаю, что сравнение у меня пришло такое, что в пору захохотать. Да только не смешно. Но это я узнаю позже. А пока…

— Обойдусь.

— Как знаешь, — и теперь я замечаю оскал на его губах, как только он толкает дверь и чуть поворачивает в голову в мою сторону.

И вся моя ночная смена, весь мой профессиональный тон, вся моя выдержка — всё это сыпется на пол одним движением.

Митя сидит на полу у стены. Мой Митя. С которым мы делили одну комнату двенадцать лет. Который в семь лет клялся, что женится на мне, потому что «другие девочки дуры». Который вчера писал мне «Лёль всё норм не парься».

Ну что! Зашибись у него «всё норм». Левый глаз заплыл так, что не открывается. Губа рассечена. Футболка на груди тёмная, и я очень надеюсь, что это не то, чем кажется. Он держится за бок — правой рукой, локоть прижат, дышит мелко, поверхностно, короткими глотками.

Так дышат, когда рёбра повреждены.

— Лёль, — сипит он и пытается улыбнуться. — Ты чё… ты чё тут…

— Молчи.

Я уже на коленях рядом. Уже держу его лицо в ладонях, поворачиваю к свету, и руки у меня — я вижу это со стороны, как чужие — совершенно спокойные.

Спасибо, кафедра. Спасибо, три ночных смены в неделю. Внутри меня орёт двадцатидвухлетняя девчонка, а руки работают сами по себе, засовывая эту истеричку подальше.

— Смотри на меня. За пальцем следи. Тошнит? — быстро произношу каждое слово.

— Не-а…

— Голова кружится?

— Лёль, я норм… — пытается сопротивляться Митька, но я вижу его норм. И знаю чем он заканчивается.

— Я спросила: кружится?

— Немного, — сдаётся он.

— Дыши. Только не глубоко, не надо. Вот так, спокойно, — быстро отдаю четкие команды.

Задираю футболку. Слева, по восьмому-девятому ребрам уже растекается гематома. Пальпирую ребро, он шипит и дёргается, но характерного похрустывания нет, что уже хорошо. Живот мягкий. Очень хорошо.

— Пить давали?

— Нет.

— И не давайте, — говорю в пустоту, потому что не готова сейчас обернуться и посмотреть в глаза этому животному. — Если внутреннее кровотечение — оперировать на полный желудок нельзя.

Но за спиной — тишина. Ни ржача, ни шуточек, ничего, что я уже мысленно жду. Оборачиваюсь и натыкаюсь на его внимательный взгляд.

Он стоит в дверях, прислонившись плечом к откосу, руки в карманах, и смотрит на меня так, как никто и никогда на меня не смотрел.

Без наглости. Без насмешки. Но с таким интересом, с каким смотрят на инструмент, который случайно оказался ровно тем, что нужно.

И вот от этого взгляда мне становится по-настоящему страшно. Куда страшнее, чем от всего предыдущего. Неприятные ощущения снова прошивают сознание, но уже поздно сдавать назад.

— Ему нужна больница, — говорю я. — Сейчас. Ушиб рёбер, возможно, сотрясение.

— Не нужна, — лениво отвечает он.

— Ты врач?

— Нет, — он отталкивается от откоса. — Я тот, кто решает, поедет он куда-нибудь или нет.

— Он поедет со мной.

— Полтора.

— Что? — не понимаю я его слова.

— Полтора миллиона, Лёля, — говорит он спокойно, без нажима, и от этого спокойствия у меня холодеют пальцы. — Твой братик держал кассу на ставках. Один вечер. Один. И решил, что если поставит чужое на себя — станет большим мальчиком.

— Врёшь, — шепчу я и снова убеждаюсь, что моё предчувствие не подвело.

— Мить, — не отводя от меня глаз, зовёт он. — Я вру?

Тишина. Очень длинная тишина, в которой я слышу, как за стеной толпа взрывается ором — там кто-то кого-то избивает, и людям хорошо.

— Митя. — Я не оборачиваюсь, потому что таких хищников нельзя выпускать из поля зрения, но у голосе проскальзывает мольба: — Скажи, что он врёт.

— Лёль…

Одно слово и вся моя жизнь, аккуратная, расписанная по часам, с ординатурой в планах и маминым «главное — не лезь, куда не просят», складывается пополам и рвётся по сгибу.

Я закрываю глаза. Делаю вдох. Считаю до трёх. Открываю.

— Хорошо, — говорю я и поднимаюсь.

— Хорошо? — он вскидывает бровь и смеётся. — Ты сейчас скажешь, что у тебя нет полутора миллионов. — и это не вопрос.

— Ты сам знаешь, что нет.

— Знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Я не спрашиваю, — он подходит, и теперь между нами всего полшага, и я чувствую его жар, адреналин, кровь. И мне надо смотреть ему в лицо снизу вверх, а это, чёрт возьми, страшно неудобная позиция для разговоров о жизни моего брата: — но мне нравится, как ты держишь спину, когда врёшь.

— Я не вру.

— Врёшь, — довольно тянет Дерзкий будто получает удовольствие от всей этой ситуации. — Ты трясёшься.

— Я не трясусь.

Он медленно поднимает руку и обхватывает мою кисть двумя пальцами. За запястье. Прямо там, где радиальная артерия, где я сто раз в день считаю чужой пульс.

И я понимаю, что мой заходится под его пальцами так, что стыдно.

— Сто двадцать, — говорит он тихо. — Или больше. Ты же считать умеешь, доктор.

Я выдираю руку. Он отпускает — сам, легко, как будто ему и не нужно было держать.

— Это адреналин, — цежу я. — Стрессовая тахикардия. Нормальная физиологическая реакция на угрозу.

— Ага, — соглашается он. — Хорошие обозначение. Я — угроза. Запомни.

— Уже запомнила, — огрызаюсь на автомате.

И тут он улыбается. По-настоящему. И на разбитой губе снова выступает кровь, и в красном свете это выглядит так, что у меня в голове окончательно перегорает пробка приличия.

— Ты мне нравишься, Лёля.

— А мне плевать, — с меня вырывается раньше, чем я прикусываю себе щеку изнутри.

— Я знаю. И это самое интересное.

Он отходит, берёт со стола бутылку воды, отпивает, вытирает тыльной стороной кисти губу, а я снова отмечаю сбитые костяшки, свежая ссадина под большим пальцем, а он оглядывает меня с ног до головы. Уже иначе. Будто прикидывая что-то в голове.

— Ставка, — говорит он. — Полтора ляма. Пацан не отработает — он у нас теперь бегает медленно.

— Не смешно, — вздрагиваю от его слов.

— Не смешно, — соглашается он. — Так что отработаешь ты.

— Я — что?

Мой голос звучит совершенно не так, как я себя чувствую. А чувствую я себя… да не чувствую. У меня паническая атака начинается. Дыхание становится затруднённым, от чего мозг начинает улавливать ложные сигналы, что я задыхаюсь. Желудок стягивает в тугой ком. Ещё несколько спазмов и меня стошнит. Благо я ничего так толком и не поела.

Но это внутри. Внешне я продолжаю стоять между младшим братом и тем, который рассматривает меня, как новую зверушку в своём питомнике.

— У меня каждую пятницу и субботу — восемь боёв. Иногда двенадцать. Разбитые брови, вывихи, сломанные пальцы, отключки. Знаешь, что мы с этим делаем?

— Ничего. Судя по нему, — и машинально указываю в сторону Митьки.

— Мы едем в травму, где сидит хмырь, которому надо платить и который потом стучит куда следует. — Он ставит бутылку. — А теперь у меня будет свой доктор.

— Я не доктор, — говорю я и слышу, какая это жалкая фраза. — Я на шестом курсе.

— Ты сейчас за две минуты сделала больше, чем этот хмырь за год.

— Это называется первичный осмотр, а не «сделала».

— Мне без разницы, как это называется. — Он смотрит мне прямо в глаза. — Пятница и суббота теперь будут мои. Полгода. И братик твой чист, и никто никогда не узнает, что он вообще тут был. Ни мать, ни бабка, ни мусора.

Бабка. Он и про бабушку знает. Я стою в подвале, в котором пахнет чужой кровью, и очень отчётливо понимаю: обо мне уже собрали информацию.

— Ты давно за нами следишь? — тихо спрашиваю я.

— С того вечера, как подвозил твоего братика домой, — отвечает он без паузы, чуть склоняя голову набок, заглядывая мне в глаза уже под другим углом: — Ты, кстати, спишь мало. Свет в кухне до двух горит.

Меня прошибает так, что я едва удерживаю лицо.

— Ты больной.

— Я аккуратный, — поправляет он. — Больной — это мой брат. С ним ты бы сейчас разговаривала иначе. Точнее, вообще не разговаривала бы.

— И что мне, спасибо сказать?

— Было бы приятно.

— Обойдёшься.

— Ладно, — легко соглашается он. — Тогда просто скажи «да».

Митя за моей спиной сипит:

— Лёль, не надо. Я сам…

— Заткнись, — шиплю я обречённо. — Пожалуйста.

Оборачиваюсь и смотрю на него — на своего дурака, на своего мальчика с заплывшим глазом — и понимаю, что уже всё решила. Ещё в тот момент, когда увидела его на этом полу.

Просто теперь придётся произнести это вслух.

Я возвращаю взгляд на него и только сейчас осознаю, что мне конец.

— Условия мои, — говорю ровно. — Первое: он едет в больницу. Сегодня. Со мной. Рёбра надо снять, и если там гемоторакс, ты будешь искать себе не доктора, а адвоката.

Он молчит секунду, но кивает.

— Второе: я лечу. Я не смотрю, не слушаю, не помню лиц. И я не пишу ничего, что можно предъявить.

— Разумно.

— Третье. — Я делаю вдох. — Ты меня не касаешься. Я здесь только доктор.

Вот тут он замирает. А потом делает шаг. Тот самый, которого я ждала весь этот разговор.

Медленно наклоняется — так близко, что я чувствую его дыхание у виска, его странный, слишком подавляющий запах, и не двигаюсь, потому что если сейчас отшатнусь, то проиграла.

— Лёля, — почти шёпотом. — Я тебя и так не касаюсь.

— Отойди.

— Ты дрожишь.

— Ты меня пугаешь.

— Нет. — Он выпрямляется, и в светлых глазах у него плещется нездоровый азарт. Чистый, злой, мальчишеский. — Пугал бы тебя я — ты бы уже плакала. Ты дрожишь по другой причине, малышка. И тебе это очень не нравится.

— Как. Тебя. Зовут? — выговариваю я по слогам, потому что мне надо хоть за что-то держаться.

— Ден.

— А там? — я киваю на дверь, за которой ревёт зал, где кто-то только что выкрикивал одно и то же слово, пока я щупала рёбра брата.

— А там — Дерзкий.

Ну конечно. А как ещё.

— Пятница, — говорит он, отступая и открывая передо мной дверь. — В девять. За тобой приедут.

— Я сама.

— За тобой приедут, — повторяет он тем же ленивым тоном, каким тянул моё имя в начале. — И, Лёля…

Я оборачиваюсь. И только сейчас понимаю, что зря.

Потому что он смотрит на меня так, будто уже прочитал всё, что я собираюсь скрывать от него следующие полгода.

— К третьему условию мы ещё вернёмся, — говорит Дерзкий. — Обещаю.

_____________________

Дорогие мои читатели, добро пожаловать в мою новую историю, которая пишется в рамках литмоба "#Хэштегнутые".

Дерзкие, опасные, отбитые и совершенно плохие парни, которые никого не оставят равнодушными!

Присоединяйтесь к этим наивняшкам) Будем их воспитывать... ну или он и нас! Как получится.

А вот и на ДЕРЗКИЙ!!!

Глава 2

***

Она уходит с братом под руку — маленькая, злая, с прямой спиной, — и я стою в этом сраном коридоре, как школьник, и смотрю ей вслед.

Двенадцать лет тут ошиваюсь. Видел, как ломаются мужики вдвое старше и втрое здоровее. Как плачут, как торгуются, как сдают своих быстрее, чем я успеваю задать второй вопрос.

А эта встала на колени в чужую кровь и спросила, давали ли ему пить.

— Ты чё, дебил? — Олег отклеивается от стены. Он всё это время стоял там, в темноте, курил и слушал. Красавчик, чтоб его. — Ты нам медсестру нанял?

— Врача.

— Ты нанял бабу, которая знает, где мы, кто мы, и как выглядят наши пацаны без масок.

— Она не сдаст.

— Откуда, — очень спокойно спрашивает мой брат, — ты, Ден, это знаешь?

Я вытираю губу. Кровит, зараза.

— Она за брата пришла. Одна. В час ночи. В такое место.

— И?

— Такие не сдают, Олег. Такие ложатся сверху и терпят.

Он затягивается. Смотрит на меня долго, и я знаю этот взгляд — так на меня смотрят с четырнадцати лет. Отец так смотрит. Мол, младший, дурной, лезет в костёр за красивым.

— Батя узнает — снимет шкуру с обоих.

— Не узнает.

— Ден.

— Что?

— Ты на неё так смотрел, — говорит Олег, — что я даже за тебя испугался.

И уходит. А я остаюсь. И думаю о том, что она сказала «ты меня не касаешься» голосом отличницы, а пульс у неё под моими пальцами был — сто двадцать.

Наивная, злая девочка Лёля с вдёрнутым носик и глазами оленёнка.

У меня будет полгода и двадцать шесть пятниц.

Я тебя научу быть плохой девочкой. Я в этом мастер.

_________________

Нуууу... мы ещё посмотрим, кто и в чём мастер!

А пока... ЖМЁМ СЮДА и идём читать истории, которые уже стартовали в рамках этого литмоба!!!

Однажды в их жизни появится самый настоящий ред флаг. И тогда встанет выбор: оттолкнуть его или податься.

Глава 3

***

Приёмник в третьей городской в три часа ночи — это чистилище.

Я знаю тут всё. Знаю, что автомат с кофе жуёт сотки и не отдаёт сдачу. Знаю, что на рентгене по ночам сидит Валерка, который поставит вне очереди, если попросить и принести шоколадку. Знаю, где лежат чистые пелёнки, а где — те не стоит брать.

Я тут своя. И именно поэтому мне так противно врать.

— Упал, — говорю я ровным голосом. — С лестницы. У подъезда.

Дежурный травматолог, Пал Саныч, смотрит на Митю. На рассечённую бровь. На заплывший глаз. На гематому на рёбрах, аккуратную, как отпечаток. Потом смотрит на меня, а у меня во рту горечь собирается от мерзкого вранья.

— С лестницы, — повторяет он и сводит кустистые брови вместе.

— С лестницы, — подтверждаю, да ещё и киваю для убедительности.

Только кого убедить хочу? Пал Саныча или себя?

— Солодова, — его голос звучит предупреждающе.

— Пал Саныч, — обречённо вздыхаю я, но больше ничего не добавляю.

И он понимает. Не дурак, да и видел такое не раз, и даже не пять. Он знает меня три года. Он писал мне характеристику. Он однажды при всей смене сказал, что у меня «руки на месте, а голова — тем более».

И сейчас, ровно в эту минуту, я уронила уровень его доверия к себе ниже дна, которое пробилось в эту ночь. Потому что с той стороны постучал один Дерзкий, сволочь!

— Снимок, — говорит он наконец. — И мочу на кровь. И чтобы через час я его тут не видел.

— Спасибо, — выдыхаю я, чувствуя будто с плеч не брата снимаю, а бетонную плиту скидываю.

— Не благодари, — он отворачивается. — Мне за это стыдно.

Мне тоже, Пал Саныч. Мне тоже. Но я этого не говорю, а только ниже опускаю голову и веду Митьку на рентген.

Снимок чистый. Трещины нет, ушиб. Гемоторакса тоже нет. Почки целы. Сотрясения нет — зрачки в порядке, тошноты нет, координация в норме. Мой брат отделался тем, что я в конспектах бесстрастно записываю как «повреждение мягких тканей».

Я сижу на кушетке рядом с ним в пустом коридоре и держу его за руку. Митька смотрит в пол и дышит через раз. Не потому, что ему больно, хотя это я не исключаю. Ему стыдно. Вот это намного точнее.

И мне стыдно. А ещё страшно. И ещё… так стоп, Лёля! Вот здесь остановись и не думай дальше. Останавливаемся на стыдно. Остальное — адреналин.

— Лёль, — тихо зовёт Митька, и я неожиданно вздрагиваю от его голоса.

— Молчи, — прошу брата.

Нет ни сил, ни желания слушать его. И вот вроде должно с возрастом становится легче. Мы же растём, начинаем разбираться во многом, набираемся ума.

Но сейчас я чётко понимаю, что кто-то набирает этого самого ума, а к кому-то возраст приходит без него. И это просто задница какая-то. Особенно, если этот кто-то, твой родной брат.

— Лёль, я отдам, — не унимается Митька, чем только злит меня.

— Чем? — не выдерживаю и смотрю на его потерянное выражение лица.

— Я… я найду.

— Тебе девятнадцать, — говорю я тихо, хотя хочется кричать. — Ты учишься на бюджете, потому что мама три года не покупала себе ничего. Ты работаешь курьером за двадцать пять тысяч. Где ты найдёшь полтора миллиона, Митя? Продашь почку? Я тебе даже цену скажу, у меня по урологии пятёрка.

И тут он всхлипывает. Мой брат, метр восемьдесят два, всхлипывает, как в семь лет, когда упал с гаражей, но прибежал не к маме, а ко мне.

И вся моя злость — вся, до последней капли — вытекает из меня, как из проколотой вены.

— Иди сюда, — говорю я и притягиваю его дурную башку к своему плечу. — Тихо. Перестань. Ребро болеть будет.

— Я думал, я смогу, — гундосит он мне в худи. — Я думал, один вечер и будет всё круто. Я видел, как парни поднимают за ночь бешеные бабки…

— А потом видел, как они лежат в этом коридоре? — тихо, но настойчиво перебиваю, чтобы дать понять всё степень идиотизма и этих самых бешеных бабок.

— Нет, — выдыхает Митька.

— Вот и не смотри больше туда, понял? — вроде и спрашиваю, но не останавливаюсь. — Смотри и запоминай. И больше никаких бешеных бабок, Митя. Никаких!

Он только кивает и молчит.

— Мама не узнает, — говорю я. — Ты понял? Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ты упал с лестницы, был в травме, я тебя привезла. Всё.

— А ты? — он поднимает лицо. Глаз заплыл, из-под опухшего века блестит. — Лёль, что он тебе сказал? Что ты будешь…

— Не твоё дело.

— Лёля!

— Не. Твоё. Дело, — чеканю каждое слово, потому что и сама не знаю, что будет уже в пятницу.

И вот в этот момент я впервые за ночь чувствую что-то, кроме страха. Хочу отогнать это странное, тёплое и вибрирующее ощущение, но не выходит.

Мы сидим ещё какое-то время с Митькой молча, а у меня в голове полный раздрай и только одна дорожка светиться яркой полосой. Дорожка, на которую я решила ступить. Всё решила сама, за всех, и я это вытяну. Я же всегда всё вытягиваю. И в этот раз справлюсь. Вот только странное ощущение не покидает меня. А стоит прикрыть глаза, как перед ними сразу всплывает нахальная улыбка и слишком светлые, голубые глаза.

Домой мы попадаем в половине шестого утра.

Я захожу в квартиру, как в операционную — на цыпочках, придерживая дверь, чтобы не щёлкнула. Надеюсь, что будет тихо и никто не узнает, что произошло раньше, чем нужно, но на кухне горит свет.

За столом сидит бабушка. В цветастом халате, в бигуди, с кружкой горячего чай и ремнём.

Настоящим. Отцовским, кожаным, с латунной пряжкой. Он висит у нас на гвозде в кладовке лет двадцать пять — как музейный экспонат, как символ, как напоминание о том, кто однажды ушёл и не вернулся. Им никого не били с тех пор, как Митя в шесть лет поджёг занавеску.

А сейчас он лежит на столе, свёрнутый в кольцо. И как-то сразу понимаешь всё степень собственного идиотизма. Радует только то, что мама ещё на работе и её точно нет дома.

— Заходите, — говорит бабушка. — Оба.

— Ба… — мямлит Митька, но лучше бы молчал и стоял за мной, как мышь.

И меня снова передёргивает, уже который раз за ночь. Только теперь от этого идиотского слова «мышь».

— Дмитрий. Свет, — чётко отдаёт приказ бабуля и Митя делает шаг в кухню.

И вот понимаешь, что спорить нет никакого смысла, так что он машинально нажимает на выключатель и свет падает ему на лицо.

Бабушка смотрит на него секунд десять. А потом молча берёт со стола ремень, встаёт и бьёт им о столешницу так, что у меня внутри всё подпрыгивает.

— Ты, — говорит она очень спокойно, — бессовестная сволочь, Дмитрий.

— Ба… — виновато тянет Митька опуская голову ниже.

— Молчи. Я тебя, поганца, растила. Я тебе сопли вытирала. Я твоей матери говорила: не трогай его, он мальчик, он ищет себя. Он нашёл, Лёля? Он себя нашёл?

Но я молчу. Что я ей должна сказать? Да и есть ли смысл говорить что-то бабушке? У меня иногда складывается такое ощущение, что у неё везде есть глаза и уши.

— Сколько? — спрашивает бабушка.

— Что «сколько»? — тупо переспрашиваю я стараясь сделать самое невинное выражения лица, хотя вот чую, сейчас я этим самым ремнём отхвачу, как и столешница.

— Внученька. — Она смотрит на меня своими выцветшими голубыми глазами, в которых за семьдесят восемь лет чего только не отражалось. — Я твоего деда двадцать лет из таких историй вытаскивала. Я по одному твоему лицу вижу, что здесь не очередная сказка, что с лестницы упал. Я сама такие истории сочиняла на лету. Сколько он должен?

Я открываю рот. И понимаю, что вру уже третьему человеку за ночь, и у меня заканчивается воздух.

Наверное, бабушка, это единственный человек, кому я не могла соврать никогда. И сейчас тоже не выходит.

— Полтора, — говорю я на выдохе.

Бабушка медленно садится, держась за спинку стула.

— Тыщи? — с надеждой спрашивает она, а я зажмуриваюсь, потому что так хочу, чтобы это действительно были просто «тыщи».

— Миллиона, — отвечаю ещё тише.

В кухне становится очень тихо. Гудит холодильник. За окном едет первый троллейбус и даже слышно, как кто-то в соседней квартире шаркает тапочками по полу.

— Господи, — говорит бабушка и креститься. — Господи, Митя.

— Я отдам, — шепчет мой брат.

— Заткнись, — говорим мы с бабушкой одновременно.

Вот только бабушка зло, а я уже обречённо. И она поднимает на меня глаза.

— А ты, — говорит она медленно, — чем платить собралась?

И вот тут, впервые за эту чёртову ночь, у меня начинают трястись руки. По-настоящему. Не как тогда, под его пальцами. По-другому.

— Работой, — говорю я. — Я буду… я буду им лечить бойцов. По пятницам и субботам. Полгода.

— Кому «им»?

— Ба.

— Кому. Им, — спрашивает она жёстко, а я не могу открыть рот.

Я вообще не понимаю, как могла встрять за одну ночь в дерьмо из которого выбираться придётся теперь долго.

Поэтому просто молчу. Бабушка смотрит на меня. А потом делает то, чего я вообще не ожидаю.

Встаёт, подходит и берёт моё лицо в свои сухие тёплые ладони. Как я час назад брала Митькино.

— Смотри на меня, — говорит она. — Он тебя трогал? — и от её вопроса внутри всё леденеет.

— Нет, — отвечаю быстро, хотя понимаю, что это и не совсем так.

— Точно? — уточняет она.

— Ба!

— Я спрашиваю, потому что я знаю таких, — говорит она очень тихо, чтобы Митя не слышал. — Твоего деда так же однажды за горло взяли. И знаешь, чем расплачивалась я? Не работой, Лёлечка.

У меня внутри всё обрывается от её слов, а по спине снова пробегается противный озноб.

— Ба… — вырывается у меня, а в памяти всплывают моменты, когда бабушка могла долго сидеть у могилы дедушки и просто смотреть на его выцветшую фотографию пустыми глазами.

И почему-то только сейчас приходит осознание её слов и понимание той угнетающей тишины.

— Слушай меня. — Пальцы у неё жёсткие, цепкие. — Ты пойдёшь. Раз слово дала — пойдёшь, у нас в роду слово держат. Но ты пойдёшь туда врачом. Не бабой. Врачом! А если полезут, то стой на своём. У них есть свои бабы для всего, а ты врач. Поняла?

Я быстро киваю, как болванчик.

— И вот ещё что. — Она отпускает моё лицо. — Матери — ни слова.

— Я и не собиралась, — сразу же отвечаю.

— Ты не поняла, — Бабушка возвращается к столу, берёт кружку, отпивает. И я вижу, как у неё руки трясутся. — Мать твоя от страха дурная. Она узнает и сразу же пойдёт в полицию. А в полиции у таких людей своя полиция. И тогда никого и ни что не спасет.

Митя издаёт какой-то звук: не то всхлип, не то стон.

— Иди спать, — не оборачиваясь, говорит ему бабушка. — И ремень с собой забери. Повесь на место. Он тебе ещё пригодится, когда морда заживёт.

Я тоже ухожу за ним, потому что силы в моменте закончились. А семейные тайны, почему-то, никогда не заканчиваются. Лежу в своей комнате, не раздевшись, поверх покрывала, и смотрю в потолок.

Через час прозвенит будильник. А через два у меня лекции начнутся. Через шесть — практика.

И я понимаю, что мне надо спать. Но только я закрываю глаза, как и вижу красный свет, разбитую губу, сбитые костяшки и чувствую два пальца на запястье.

«Сто двадцать. Или больше. Ты же считать умеешь, доктор».

Я резко открываю глаза и сажусь, пытаясь стряхнуть с себя его прикосновения и взгляд.

— Это адреналин, — говорю я вслух пустой комнате. — Стрессовая тахикардия. Нормальная физиологическая реакция.

Но комната молчит. Стены не умеют отвечать, когда мозг слишком воспалён одним Дерзким.

_____________________

А у нас здесь становится всё интереснее и интереснее, мои дорогие!

Но пока вы ждёте продолжение, я приглашаю вас в уже стартовавшую историю от Дианы Зотовой

"Импульс #Ярость"

👆 ТЫК СЮДА 👆

Моя ярость не знает границ. Я вынужден вернуться в город своего прошлого. Знакомство с обычной девушкой рушит мой мир. Потому что она проникает туда, где живёт только моя ярость.

Глава 4

— Ты что сделала? — Вика говорит это с выпученными глазами, и в её руке дрожит стакан с кофе, который она сейчас точно на меня выльет.

Мы сидим в столовке между парами. Вокруг гудят студенты, кто-то зубрит фарму вслух, кто-то у окна целуются, не стесняясь. Проводят, так сказать, изучение микрофлоры друг друга.

Самый обычный вторник. Для других, но не для меня.

— Тише, — шикаю я на подругу.

— Тише?! — Вика наклоняется через стол. — Солодова, ты устроилась работать к бандитам!

— Я не устроилась. Я отрабатываю долг.

— Это, блин, называется рабство! У меня по истории пятёрка была! — фыркает эта бестия и ещё руками разводит в стороны от возмущения.

— У тебя по истории была тройка, — сразу же нахожусь с ответом, но куда там. Вику уже не остановить.

— Не сбивай меня!

Вика откидывается на стуле и запускает пятерню в свои розовые волосы. Она перекрасилась месяц назад, «чтобы пациенты не путали её с добрым доктором».

Мы дружим с первого курса, с того дня, когда она на анатомии сказала преподу, что «этот труп выглядит лучше, чем вы утром», и её чуть не отчислили.

Она — единственный человек на земле, которому я говорю правду. Впрочем, как и она мне.

И, вероятно, она мне послана за то, что хорошая девочка. Что всегда помогала и старалась быть правильной. Но в моей вселенной явно что-то сломалось.

— Ладно, — Вика делает глубокий вдох и вид у неё становится такой, будто она уже подготовила план захвата другой вселенной. — План такой. Мы едем туда, ты показываешь мне этого урода, я снимаю его на видео, и если он тебя тронет — я выкладываю всё в сеть, ментам или кому там. И у него начинаются проблемы.

— Вик, — стону я, на мгновение закрывая лицо ладонями.

— Что?

— Таким не создают проблемы. Они сами их создают, — чуть ли не вою я.

Она открывает рот, чтобы выдать ещё какой-то очередной треш, но быстро закрывает.

— Он страшный? — спрашивает уже другим голосом.

И мне бы ответить ей сразу, но я задумываюсь. Я честно думаю, потому что вопрос неожиданно сложный.

Страшный ли Ден Тайманов? Ах да, я узнала кто он такой. Мой братик любезно мне предоставил о нём всю информацию. Но легче не стало. От слова совсем!

— Он спокойный, — говорю я наконец. — Он не орал. Не угрожал. Не хватал. Он просто… разложил передо мной все варианты и подождал, пока я сама выберу тот, который ему нужен.

— Лёль, — говорит она тихо и как-то в моменте сдувается. — А ты вообще выбирала?

— Что? — переспрашиваю, потому что я и правда не понимаю её сейчас.

Я и себя не могу понять. Не могу сообразить, как такое могло произойти с той, которая всю сознательную жизнь боится даже волосы распустить, потому что мама с детства вдалбливала мне в голову, что распустишь и на тебя будут смотреть. Они будут видеть в тебе не личность, а объект для желаний. Ты должна быть незаметной!

А сейчас я пытаюсь сопоставить всё, но у меня пазлы не сходятся. Они будто от разных картинок, который в принципе, не должны были смешаться.

— Ну вот честно, — продолжает Вика. — Совсем честно, без вот этого твоего лица отличницы. Ты пошла на это, потому что вариантов не было?

— Конечно.

— Точно?

— Вика.

— Я просто спрашиваю, — она поднимает руки. — Потому что я тебя четыре года знаю. Ты пять раз отказывалась от свиданий с Кириллом, который, между прочим, будущий кардиохирург, машина, квартира, мать-профессор. Ты про него сказала: «мне с ним скучно». А сейчас у тебя, подруга, глаза горят.

— У меня глаза горят, потому что я не спала, — отвечаю и злюсь.

Только понять бы сейчас, на кого именно.

— Ага, — как-то слишком скептически кивает подруга.

— Вика.

— Ага-ага.

Она допивает кофе. Ставит стакан. И вдруг становится совершенно серьёзной — так с ней бывает раз в полгода, и от этого всегда не по себе.

— Я поеду с тобой, — говорит она.

— Нет.

— Лёль…

— Нет. — Я беру её за руку. — Слушай меня. Один долг там уже есть. Второго не будет. Ты туда не суёшься. Никогда. Ни под каким предлогом.

— А если тебе плохо станет?

— Мы будущие медики, дурёха, — нервно смеюсь я. — Мы с тобой где только не были уже. Плохо мне не станет.

— А если…

— Вика. — Я сжимаю её руки. — Ты — мой запасной аэродром. Если я не выхожу на связь до трёх ночи — ты звонишь моей бабушке. Не в полицию. Бабушке. Поняла?

Вика смотрит на меня так, будто я ей предложила сразу звонить президенту.

— Твоя бабушка страшнее полиции, — говорит она уважительно.

— Наконец-то ты поняла, как устроен мир, — хихикаю я и мы, наконец-то идём на лекции.

У меня сегодня ещё и дежурство. Но это всё так, только отвлекающий манёвр. Потому что мой мозг усилено пытается придумать, как не стать жертвой. Но вариантов нет.

Либо иди и борись, либо тебя съедят.

Пятница наступает быстрее, чем я оказалась готова.

Она вообще наступает так, будто кто-то отмотал неделю на перемотке: лекции, коллоквиум, ночная смена, снова лекции, Митя в мессенджере пишет «лёль поговорим?», я не отвечаю, потому что не могу.

Но именно в пятницу мама приходит с работы рано.

— Ты куда-то собираешься? — спрашивает она из коридора.

Я стою у зеркала в ванной. Волосы уже собраны в пучок. Ни грамма косметики. Худи. Джинсы. Кроссовки, в которых удобно бежать. А у ног рюкзак, в котором собрано всё, что мне пригодиться при моей новой «работе».

— На дежурство, — говорю я и почти не вру.

Мама появляется в дверном проёме. Складывает руки на груди.

Ей пятьдесят один. Она красивая. Правда, очень. У неё мои зелёные глаза, только в них давно ничего не отражается, кроме тревоги. И волосы она тоже всегда собирает в тугой пучок, чтобы ни волосинки не торчало. А косметикой не пользуется, потому что «не куда». Но красоты в ней больше, чем может казаться.

— Ты на этой неделе дежуришь уже четвёртый раз, — говорит она.

— Мне нужны деньги.

— Тебе нужны деньги, — повторяет она. — Алёна. Посмотри на меня.

Я поворачиваюсь.

— У тебя кто-то появился? — спрашивает мама так, будто сейчас будет судить меня.

— Господи, нет, — стону я и закатываю глаза.

— Я не слепая, Алёна, — мама не унимается. — Ты не спишь. Ты дёрганая. Ты неделю не смотришь мне в глаза, — перечисляет она так, будто читает диагноз.

— Мам, у меня конец учёбы, работа и госы через полгода, — останавливаю её и перечисляю всё.

— Ты вся в отца, — говорит мама ровно, а у меня в груди открывает дверь туда, где всегда больно. И самое паршивое, эта боль не становится легче с годами. — Он тоже так врал. Спокойно, ровно, глядя прямо.

Это всегда больно, и она это знает, и всё равно говорит, потому что для неё это не оружие. Для неё это правда. А для меня…

— Мам, — прошу её, но она перебивает.

— Я тебе только одно скажу. — Она делает шаг ко мне. — Что бы там ни было. Кто бы там ни был. Запомни: они все ласковые, пока не получат своё. А как получат — растворяются. Все, Алёна. Все до единого. Твой отец…

— Я знаю, что мой отец сделал, — теперь пришла моя очередь перебивать.

— Ничего ты не знаешь, — говорит мама, и голос у неё срывается. — Ты не знаешь, каково это, когда ты для человека была всем, а стала — ничем. За одну неделю. Ты не знаешь, каково это — сидеть с двумя детьми на кухне и считать, хватит ли на молоко.

Выпаливает она скороговоркой, а замолкаю. Что я могу сказать ей? У каждого своя правда в жизни. У каждого всегда будет своё видение. Но мама видит только так.

— Ты слишком похожа на меня, — шепчет она уже другую правду. И так у неё всегда. — Ты так же будешь любить. И тебя так же…

— Хватит, — слишком резко обрываю я.

Мама замолкает. И я вижу, как у неё дрожит подбородок, и мне становится так стыдно, что хочется провалиться сквозь землю.

— Мам, — говорю я тише. — Я на дежурство. Правда.

Она кивает, разворачивается и уходит на кухню.

А я стою в ванной, смотрю в зеркало и очень отчётливо думаю: если бы у меня был хоть один нормальный вариант — хоть один, — я бы им воспользовалась.

Но у меня его нет. И тут в кармане вибрирует телефон.

Незнакомый номер и одно слово: «Выходи».

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, как перед прыжков в воду. Выхожу из ванной, прихватив с собой рюкзак и уже в коридоре кричу:

— Ба, я пошла.

Бабушка выглядывает из своей комнаты. Смотрит на меня поверх очков сканирующим взглядом. Сжимает губы чуть плотнее и тихо говорит:

— Лёлечка.

— Что? — перевожу на неё взгляд.

— Спину держи ровнее.

______________________

Вот такая странная и слишком болезненная судьба. И не понятно: кто-то кого-то защищает, или просто такой способ уберечь то, что невозможно?

Жду ваши варианты!)

А пока приглашаю вас в ещё одну нов инку нашего литмоба «Хэштегнутые» от Юлии Герман

«Трешмейкер #НаучуПлохому»

👆 ТЫК СЮДА 👆

Глава 5

***

Она выходит из подъезда ровно через пять минут после моего сообщения.

Я это отмечаю, потому что последнюю неделю для меня почему-то стало важно, во сколько она выходит из подъезда. Говорю себе, что это просто контроль нового актива, но и сам себе не верю.

Сижу, откинувшись, и смотрю, как она быстрым шагом идёт через двор. И сразу же оцениваю её вид. Собрана, с небольшим рюкзаком за спиной.

Ждала, значит. Хорошая девочка. Я специально не выхожу из машины. Но рука лежит на ручке. Одна часть меня, так и хочет, чтобы она дернулась и побежала. Хочу сыграть с ней.

Но хорошие девочки не бегают от проблем. Они их решают, даже если не представляют, куда идут. Даже если нужно засунуть голову в пасть льва.

И эта сама идёт ко мне в руки.

От пошлых, но таких сладких картинок, в штанах становится тесно и я только сильнее стискиваю зубы. Это, сука, диагноз уже. Я всю неделю чувствую полный раздрай и не удовлетворение. Поэтому сегодня и стану в бой. Мне нужно куда-то скинуть свой напряжение.

Она подходит к машине, дёргает заднюю дверь, а я довольно скалюсь, потому что там заперто. Поворачиваю голову и вижу, как она смотрит на меня через стекло. Я улыбаюсь, прекрасно читаю по её сочным губкам, куда она меня послала.

Но малышка делает глубокий вдох и делает шаг к передней двери. Дёргает и садится. Жду, что она сейчас хлопнет ею со злости, но этого не происходит, что заставляет меня только шире растянуть губы в оскале. А малышка ставит рюкзак на колени, как щит, и смотрит строго вперёд.

— Здравствуй, Лёля, — довольно тяну я, снова пробуя её имя на вкус.

За эту неделю я уже чувствую себя маньяком. Моя пробитая башка точно протекла, если вспомнить сколько раз я мысленно позвал её.

— Меня зовут Алёна, — ровно отвечает она, а спину выравнивает так, будто кол проглотила.

— Хм, пристегнись, — нагло отвечаю и, на удивление, она пристёгивается.

Хочу рвануть с этого двора так, чтобы она вжалась в спинку сидения, но выезжаю спокойно.

Минуту едем молча. Замечаю, как она смотрит в окно. А ещё салон тачки наполняется её запахом. Пахнет от неё... чем-то аптечным и чем-то сладким, детским. Не духами. Кремом каким-нибудь.

И меня это раздражает больше, чем должно.

— Как брат? — спрашиваю первое, что приходит на ум, чтобы отогнать все мысли, в которых я стираю с её кукольной мордашки её заносчивость и холодность.

— Трещины нет. Ушиб восьмого-девятого рёбер. Почки целы.

— А по-человечески?

— Живой, — говорит она. — Благодаря тому, что я успела. Не благодаря тебе.

— Он вообще-то живой благодаря мне, — скалюсь я и сжимаю руль до легкого скрипа кожи. — Его должны были в багажник грузить, а я не дал. Так что будь, малышка, чуток благодарнее.

Она поворачивает голову и первый раз за поездку смотрит на меня прямо.

— Зачем?

— Что «зачем»?

— Зачем не дал?

Какой хороший вопрос, Лёля.

Я и сам его себе задавал. Каждый день за неделю. Ответа не нашёл.

Точнее, нашёл, но он мне не нравится: потому что пацан, лёжа на бетоне и харкая кровью, орал не «мама» и не «не надо». Он орал чужое имя. Просил не трогать сестру. А я в этот момент подумал: интересно, а обо мне кто-нибудь так орал бы?

Ответ был короткий и в стиле моей жизни.

— Мне люди нужны, а не трупы, — говорю я. — Труп ничего не отработает.

— Понятно, — слишком спокойно кивнула Лёля, но взгляд не отвела.

— Что тебе понятно?

— Что ты врёшь, — спокойно говорит она и снова отворачивается к окну.

Я сжимаю руль ещё сильнее. А тачка снова наполняется тишиной, от которой хочется взвыть. Всегда любил тишину. В ней я лучше думаю. Но сейчас…

Твою мать.

— Правила, — говорю я, когда сворачиваем в промзону. — Говорю один раз, больше повторять не буду.

— Слушаю, — и снова этот её спокойный тон, будто она уже приняла свою судьбу.

Наивная малышка. Но об этом после.

— Первое: ты в зал не выходишь. Никогда. Твоя комната — за третьей дверью, к тебе приводят всех, кому понадобится помощь. Второе: имён не спрашиваешь, лиц не запоминаешь.

— Уже говорили, — произносит тихо, а я хмыкаю.

— Повторяю, потому что забудешь. Третье: если кто-то к тебе полез — не разговариваешь, не воспитываешь, не бьёшь. Кричишь моё имя. Одно слово. «Ден». Поняла?

Но малышка поворачивает голову ко мне и молчит.

— Повтори, — снова злюсь на её эти оленьи глазки.

— Я поняла, — голос её чуть меняется, но не произносит.

А для меня, мать её, почему-то становится слишком важным, чтобы она сейчас назвала моё имя.

— Повтори, Лёля, — давлю голосом.

— Ден, — говорит она сквозь зубы.

И у меня почему-то по позвоночнику проходит разряд.

Вот же зараза.

— Четвёртое, — говорю я чуть жёстче, чем собирался. — Сегодня в зале будет мой брат. Олег. Ты его узнаешь — он единственный, кто там будет улыбаться.

— И что мне делать? — а вот её зубки показались.

Злится. Это хорошо.

— Ничего. Не смотри на него. Не отвечай ему. Если он с тобой заговорит — молчи и ищи меня глазами.

Бросаю на неё быстрый взгляд и вижу, как у неё расширяются зрачки.

— Он что, маньяк? — тихо спрашивает она.

— Он мой брат, — говорю я. — Он всё, что у меня есть. И он тебя закопает, если решит, что ты угроза, всё с той же улыбкой на губах. Так что да, можешь считать его буйным маньяком.

Лёля ничего не отвечает, а мы въезжаем в ворота. Фонарь бьёт в лобовое, и я вижу её лицо целиком — бледное, с этим её курносым носом, из-за которого она выглядит лет на семнадцать, и с абсолютно взрослыми глазами.

— Боишься? — спрашиваю.

— Да, — говорит она просто так. Без выпендрёжа. Без «а вот и нет».

И это сбивает с толку сильнее, чем любая дерзость.

— Молодец, — говорю я и глушу мотор. — Бойся. Только не показывай. И ещё, сегодня будет восемь боёв, — добавляю. — Один из них — мой. Последний.

Она замирает. Одна секунда. Может, полторы. Но я вижу, как она уже просчитывает в своей голове всё, что может.

— Мне всё равно, — отвечает, почти равнодушно.

Почти. Потому что я улавливаю дрожь в её голосе.

— Ага, — соглашаюсь я и выхожу из машины. — Конечно.

____________________

Дорогие мои, а наш Дерзкий, оказывается, не такой и простой. Ты смотри, следил, оказывается!)

Жду ваши варианты развития дальнейших событий, а сама пошла готовить для вас продолжение на утро.

Глава 6

***

Стою в комнате, которую мне выделили под… а под что собственно? Мой личный приёмный покой на полгода? Но радует меня то, что это бывшая раздевалка.

Кафель до половины стены. Две кушетки, застеленные клеёнкой. Стол. Раковина с одним краном. Лампа дневного света, которая мигает раз в минуту, и от этого мигания через час хочется выть.

Я раскладываю инструмент. Ставлю антисептик. Раскатываю бинты. Мою руки — очень долго, тщательно, как учили, потому что пока я мою руки, я нормальный человек, а не идиотка в бандитском подвале.

Но в любой ситуации нужно найти что-то хорошее. И я усердно пытаюсь это искать, пока стою у раковины, но ничего не выходит. А вот взгляд Дена, его запах, который, кажется, проник под кожу, пока мы ехали в машине, его голос, который до сих пор эхом отдаётся в голове, наоборот входят и выходят, мать вашу. Как в старом и любимом с девства мультике.

За стеной начинает гудеть. Гул нарастает, ломается на крик, обрушивается будто дикая лавина и вырывает меня из мыслей, которые не отпускают.

И я понимаю, что первый бой начался.

Дверь открывается через двенадцать минут. Ко мне заводят парня лет двадцати. Бровь разбита, кровь заливает лицо, он держится за плечо и матерится сквозь зубы.

— Садись, — говорю я.

Но парень смотрит на меня как на зверька в зоопарке.

— Ты чё, доктор? Ты ж баба, — и столько возмущения в его голосе, что меня даже передёргивает.

— Сядь, — говорю я уже строже, — или иди с этой бровью в травму, там тебя красиво заклеят и вызовут полицию. Выбор твой.

Парень хмурится, но садится. И вот здесь происходит то, что и всегда. У меня перестают трястись руки. Дыхание становится ровным, сердце не выпрыгивает, как рядом с этим Дерзким, а зрение фокусируется на одной точке.

Потому что бровь — это просто бровь. Рассечение есть, но зашить не составить труда. Проверить плечо и отправить этого героя на рентген это я умею. Это моё. Тут я знаю, что делать, а он — нет.

— Не дёргайся, — говорю я. — Будет щипать.

— Ай! Ты чё! — вскрикивает этот раненый, а мне, почему-то, становится весело.

— Я предупредила.

— Аккуратней, а!

— Ты только что двенадцать минут получал по лицу и не пищал, — говорю я, накладывая второй шов. — А от антисептика орёшь. Позорище.

И тут он ржёт. Морщится, потому что больно, но не сразу успокаивается.

— А ты прикольная, — говорит он.

— Голову не поворачивай, — останавливаю я это разгорячённое тело и продолжаю работать над его ранами.

К половине первого через мои руки проходит шесть человек.

Разбитая бровь. Разбитая губа. Вывих пальца, который я быстро вправила. Ушиб рёбер. Носовое кровотечение, которое не останавливалось двадцать минут. И я не думаю ни о чём.

Ни о маме. Ни о Мите. Ни о полутора миллионах. Только руки, свет и запах антисептика.

А потом за стеной происходит что-то другое.

Гул меняется. Он был ровный, а стал — рваный. Толпа орёт одно слово, скандирует, и через глухую дверь я чётко слышу:

— ДЕРЗ-КИЙ! ДЕРЗ-КИЙ! ДЕРЗ-КИЙ!

Я замираю и пытаюсь успокоить сердце, которое сбилось с ритма.

— Это чё, восьмой уже? — говорит парень на кушетке. — О, красава. Дерзкий сегодня с Тахиром.

— С кем? — зачем-то спрашиваю я, хотя мне всё равно.

— С Тахиром. — Он присвистывает. — Здоровый чёрт. Сто десять весит. Ден против него всего восемьдесят пять.

— И что? — спрашиваю я ровно и стараюсь отвлечь себя тем, что проверяю работу.

— Да ничё, — парень пожимает плечами и тут же шипит от боли. — Ден его в прошлом году уронил. Только он тогда целый был. А сейчас у него кисть правая после Ростова не до конца…

И тут толпа врывается рёвом и парень замолкает, даже приподнимаясь, готовый сорваться, чтобы самому посмотреть что же там произошло.

Но самое страшное наступает тогда, когда за дверью становится так же тихо, как только что было громко.

И эта резкая тишина начинает давить так, будто кто-то сверху резко выключил звук и хочется пощелкать пальцами у уха, чтобы проверить, не я ли это оглохла.

Я стою посреди бывшей раздевалки, в перчатках, липких от чужой крови, и слушаю эту тишину, и у меня в ушах начинает шуметь так, что я не слышу собственных мыслей.

«Мне всё равно», — сказала я ему несколько часов назад.

— Дыши, — шепчу я себе вслух. — Дыши, Солодова.

Но я понимаю, это не работает. Я даже не сразу понимаю, что парень, которого осматривала последние пятнадцать минут, уже вышел из раздевалки, а в дверь входит Ден.

Правая рука висит, бровь рассечена, из носа течёт юшка, и вся левая сторона лица уже наливается тем цветом, который через сутки станет фиолетовым. Его немного шатает, но он входит так, будто хозяин не только этого места и всего грёбаного мира!

Он закрывает за собой дверь и я слышу как щелкает замок. Он закрыл нас! Его рука замерла на ручке чуть дольше обычного, будто он сейчас оценивает всё, что происходит.

А я… Да что я? У в груди сердце не просто заходится в бешеном ритме поднимая давление и разгоняя кровь по телу, а сам воздух вокруг наполняется его запахом. Будто кто-то включил вытяжку, вытянув отсюда всю вонь других тестостероновых и гормонально нестабильный парней, а впустил его запах. Чистый, дикий, с примесью кровь и адреналина.

Ден подходит к кушетке, садиться на неё, широко расставив ноги и откидывает голову на стену. И тут он поднимает на меня взгляд и улыбается. Разбитой губой. Со сбитым дыханием. С кровью на зубах. Улыбается!

— Ну что, доктор, — хрипит Дерзкий. — Работай.

И я, идиотка, чувствую, как у меня отпускает грудную клетку. Не от того, что он улыбается. От того, что он живой.

— Заткнись, — говорю я, натягивая новые перчатки и пытаюсь понять, почему я чувствую сейчас облегчение вместе со злостью. — И не двигайся.

— А то что?

— А то зашью тебе рот. У меня отлично по швам всегда было.

Но вместо того, чтобы замолчать, он фыркает и одновременно шипит, поднимая руку и дотрагиваясь к разбитой губе пальцами.

Но это всего мгновение, а потом он снова возвращает взгляд на меня, снизу вверх — и в его светлых глазах, залитых адреналином, я вижу то чего не могу. Это просто усталость, ночь и недостаток сна. А у него… здоровая реакция мужчины, который только что поймал свою дозу адреналина.

И этот интерес — всего лишь последствие его травм и удара по голове.

Но я не решаюсь подойти к нему и стать между разведённых ног. Что-то нашёптывает мне, что это станет моей самой большой ошибкой.

— Боишься, Лёля? — он снова задаёт тот же вопрос, что и перед началом этой мясорубки.

— Да, — отвечаю честно, но только и сама слышу, как голос меняется.

И он тоже слышит. От чего его глаза вспыхивают ещё большей опасностью.

— Правильно, — довольно кивает он, будто получает ещё больше удовольствия от моего состояния. — Бойся, но подходи ближе. Я тебя сегодня трахать не буду.

— Урод, — шиплю я и злость, вперемешку с обидой бьёт по вискам.

Всего две секунды, и я уже с антисептиком, тампонами и шовным материалом стою вплотную к Дерзкому. Его запах окутывает и давит, но я быстро смачиваю тампон и прикладываю к губе, слыша его шипение.

Я не должна получать удовольствие от его боли, но сейчас мне становится легче.

— Полгода, Лёля, — тихо говорит он, как только я поднимаю взгляд на его глаза. — Двадцать шесть пятниц.

— Двадцать пять, — отвечаю и сразу же прикладываю ещё один к брови. — Одну ты уже потратил.

Дерзкий снова шипит и в тот же момент кладёт руку мне на бедро и сжимает его так, что у меня колючим холодом обдаёт спину.

_______________________

А у нас тут дерзкий решил напугать или сильнее привлечь? Как думаете?

А пока, приглашаю вас в ещё одну историю нашего литмоба «Хэштегнутые» от Катерина Кит

«Кавказ #горячий парень»

👆 ТЫК СЮДА 👆

Глава 7

***

У Таймановых не болит.

Это первое, что я выучил. Раньше, чем таблицу умножения, раньше, чем читать. Мне было пять, я слетел с турника и рассадил колено до кости, приполз к отцу, а он посмотрел сверху вниз и сказал:

— У Таймановых не болит. У Таймановых заживает.

И ушёл.

Олегу уже было десять тогда, он же и приволок из ванной перекись, вылил мне на ногу полбутылки, замотал своей футболкой и сказал: «Заживёт, Ден». И тоже ушёл. А я встал и пошёл. Тогда уже знал, что слезами я ничего не добьюсь.

Так что когда эта девочка натягивает перчатки и говорит «не двигайся», я почти смеюсь.

— Голову назад, — командует она. — Ещё. На свет.

Я откидываю голову. Лампа бьёт в глаза, мигает раз в минуту, зараза, я эту лампу три года не менял, потому что мне было всё равно, а сейчас мне почему-то стыдно, что у неё тут мигает лампа.

И от этого чувства, меня начинает бомбить сильнее, чем после удара Тахира. Да ещё и эта наша перепалка с малышкой выбивает последние нормальные мысли из головы.

— Смотри вверх и не моргай.

— Ты вообще людей лечила или сразу на мне тренируешься?

Но она не отвечает, только закатывает глаза. И вот тут у меня в башке что-то происходит. Потому что она встаёт между моих колен.

Не думает даже. Просто злится на мои же слова и шагает, будто это нормально — оказаться так близко к отморозку, который только что размазал Тахира по рингу и всё ещё на адреналине. К тому, у кого кровь стучит так, что в ушах шумит.

Я чувствую её запах — этот её сладкий крем и что-то ещё, детское, чистое. Она наклоняется, и я вижу тонкую кожу на шее, где под ней бьётся пульс. Сто двадцать. Или больше.

Лёля касается моего лица. Пальцы в перчатках — прохладные, уверенные. Она обрабатывает бровь, и я чувствую жжение, но не шевелюсь, а только шиплю. И здесь срабатывает больше то, что вместо реальной боли я чувствую, как в штанах становится тесно, а поясницу простреливает желанием.

В голове шум нарастает, и не потому, что больно. Потому что она так близко, что если я сейчас наклонюсь на пять сантиметров вперёд, то уткнусь лицом ей в сиськи, которые она так старательно пытается прятать под своими мешками.

И мне станет легче. Или хуже. Хрен знает уже. И это, сука, бесит!

— У Таймановых не болит, — повторяю на выдохе, хер пойми зачем.

— Что? — она поднимает на меня глаза, и вот тут я вижу: зрачки расширены, губы чуть приоткрыты, и она злится на то, что происходит с ней.

Хорошая девочка Лёля не должна стоять между ног плохого мальчика Дена. Она должна бежать. Но не бежит.

— Ничего, — отвечаю я и снова растягиваю губы в улыбке. — Работай.

Она снова прикладывает тампон, уже к губе, и я чувствую, как её пальцы в холодном латексе касаются моего подбородка.

И вот тут у меня рвётся тормоз. Я старался держать себя в руках.

Хотя нет! Вру! Не старался и нахер всё!

Я кладу руку ей на бедро. Левой, потому что правая опять болит так, что хочется выть. Но левая работает отлично.

Сжимаю не сильно, но достаточно, чтобы она поняла, что её ждёт. И зверь, что живёт внутри, довольно скалится, наслаждаясь её реакцией

Она замирает. Тампон в руке сжимает чуть сильнее, а глаза становятся ещё больше, и я вижу, как у неё перехватывает дыхание.

— Убери руку, — говорит она тихо.

— Нет, — отвечаю я так же и для убедительности ещё и башкой отрицательно качаю.

— Ден.

О, как она произнесла моё имя. Как будто молитву. Или проклятие. Я не понял ещё. Но оба варианта меня устраивают.

— Я сказала: «ты меня не касаешься», — напоминаю я. — Помнишь?

— Помню, — она сглатывает, и я слежу за движением её горла. — Но тут какое дело, Лёля. — Я чуть наклоняюсь вперёд, и теперь могу даже услышать как бьётся сердце у этой хорошей девочки. — Я не обещал, что буду слушаться.

— Ты… — она пытается отстраниться, но я сжимаю её ножку чуть сильнее, и она шипит. — Ты обещал.

— Я сказал: «к третьему условию мы ещё вернёмся». Ты не слушала?

— Я слушала, — цедит она сквозь зубы, и вот эта Лёля мне нравится больше всех остальных.

Злая. С огнём в глазах. С зубами. Кусайся малышка. Я люблю строптивых. Другие не выживают в моей мире.

— Тогда почему удивляешься? — усмехаюсь я, и губа снова кровит, но мне плевать.

— Потому что ты урод, — шипит она.

— Урод, — соглашаюсь я. — Но ты всё равно стоишь между моих ног. И не уходишь.

Вот тут она краснеет. По-настоящему. От шеи до кончиков ушей, и я вижу, как у неё сжимаются пальцы на тампоне.

— Потому что ты ранен, — выдавливает она. — И потому что я врач.

— Ты — студентка, — поправляю я. — И ты стоишь, потому что тебе интересно.

— Мне не интересно! — она повышает голос, и вот это уже лучше.

Пусть кричит. Пусть злится. Лучше, чем этот её ледяной тон.

— Врёшь, — говорю я и отпускаю её ногу так резко, что она отшатывается, и я вижу, как у неё руки трясутся.

— Ты… — она делает вдох. — Ты сказал, что не будешь меня трогать.

— Я сказал, что не буду тебя трахать. Сегодня. — Я откидываюсь на стену и смотрю на неё снизу вверх. — Разницу чувствуешь?

Она молчит. Стоит, сжимая тампон, и смотрит на меня так, будто я сейчас встану и сделаю что-то страшное.

А я не встаю. Потому что если встану, точно сделаю. И тогда всё пойдёт по пизде.

— Лёля, — зову я тихо. — Иди сюда. Доделай свою работу.

— Нет, — она качает головой.

— Иди сюда, — повторяю я. — Или я встану и подойду сам. И поверь, сбежать у тебя не выйдет.

Она смотрит на меня ещё секунд десять. А потом — делает шаг вперёд.

Медленно. Через силу. Но делает. И снова встаёт между моих колен.

— Умница, — говорю я, а она вздрагивает.

— Заткнись, — шипит она и снова прикладывает тампон к брови. — И не говори так.

— Как?

— Вот так. Как будто… — она замолкает, обрывая себя.

— Как будто что? — подначиваю я.

— Как будто я твоя, — выдыхает она, и вот тут у меня в груди что-то переворачивается.

Я снова смотрю на неё — на её курносый нос, на губы, которые она закусывает, на руки, которые работают быстро, профессионально, несмотря на то, что она дрожит, — и думаю:

А ты и есть моя, малышка. Просто ещё не знаешь. Но вслух не говорю. Рано.

— Бровь зашивать будешь? — спрашиваю я.

— Да, — она кивает. — Три шва. Будет больно.

— У Таймановых не болит, — повторяю я.

— У Таймановых, — она поднимает на меня глаза, и в них мель кает что-то новое, — всё болит. Просто вы не умеете об этом говорить.

И теперь приходит моя очередь замолкать. Но в груди, вместо привычной злости, поднимает голову тот самый мелкий пацан, которого я когда-то похоронил и запретил её даже голову свою высовывать из подвала со всеми моими демонами.

____________________

А мальчик-то у нас с демонами! Ну что? Будем его лечить?

А пока, приглашаю вас в ещё одну историю нашего литмоба «Хэштегнутые» от Майи Рид

« Мрак #Одиночество »

👆 ТЫК СЮДА 👆

Глава 8

Она справилась. В какой-то момент, эта девчонка, которая выглядит будто у неё перепутали дату рождения в паспорте и добавили годков, взяла себя в руки и зашли эту грёбаную бровь, что до сих пор пульсирует.

А потом она осмелела настолько, что решила залезть в те дебри, где ей совершенно точно не место.

— Почему ты не лечил руку? — спрашиваю она, накладывая последний шов.

— Какую? — смотрю на неё внимательно, потому что мне не нужна жалость.

— Правую. — Она киваю на кисть, которая лежит на колене. — Ты её держишь неправильно. И не бил ей сегодня. Только левой. Перелом был?

— Ты выходила отсюда? — спрашиваю я жестко и не понимаю, что меня больше злит: то что она нарушила моё правило, или то, что мы оба сегодня ходим по краю.

— Я не ты, — огрызается эта малышка и заглядывает мне в глаза, накладывая пластырь на бровь. — Я правила не нарушаю.

Мозг не сразу может переварить информацию, потому что её близость всё же неправильно действует на меня, но когда мне доходит, я скалюсь.

— Так откуда знаешь, что не бил? — задаю вопрос, хотя уже знаю ответ.

Кто-то из тех, кто дрался сегодня слишком много треплется.

— Я врач, — отвечает она с вызовом. — Ну, почти. Так был перелом?

— Был, — киваю я.

— Почему не лечил?

— Хорошая девочка, решила стать ещё и хорошим врачом? — задаю встречный вопрос, а вот Лёля что-то замечает у меня во взгляде и слишком быстро отходит.

Правильно, малышка. Лучше бойся. Целее будешь. Пока.

— Но если ты уже спросила, я отвечу, — хмыкаю, замечая её реакцию, которую она так и не может скрыть. — Потому что если ты покажешь слабость — тебя сожрут. А я не собирался быть сожранным.

Она смотрит на меня своими огромными глазищами, в которых хочется утонуть, или сделать так, чтобы больше не смела так смотреть, и я вижу в них неверие и страх.

— Ты идиот, — говорю она тихо.

— Ага, — соглашаюсь. — Но живой идиот.

— Тебе нужен рентген. И на руку тоже. Может быть неправильное сращение… — начинает говорить она слишком быстро и это задевает не то, что нужно.

Слишком резко поднимаюсь и делаю всего шаг к ней, но Лёля отступает от меня быстрее, чем я смог бы сейчас сориентироваться. Руки сжимает в кулачки. Такая маленькая, смешная и до трясучки, смелая. Бесит!

— Лёля, не стоит лечить меня внутри, — произношу намеренно тихо и вкрадчиво, делая ещё небольшой шаг к ней. — Занимайся только тем, что снаружи. Тебе не понравится то, что у меня под кожей.

— Ты совсем ненормальный, — выдыхает она совсем тихо.

— Ага, — он останавливается в шаге от меня. — Но ты это уже и так поняла. Неделю назад. Правда же?

Мы стоим и смотрим друг на друга. Я — снизу вверх, он — сверху вниз. И я чувствую, как у меня снова начинает колотиться сердце от её близости, её этого запаха, от её глаз.

— Собирайся, — говорю её. — Отвезу тебя домой.

— Я сама, — автоматически отвечает эта дура.

— Ты дура? — спрашиваю я, и специально грублю. — В час ночи, в промзоне, ты одна никуда не поедешь.

— Почему ты решаешь за меня? — вырывается у неё.

Прямо храбрый кролик. Глупый, маленький и такой…

Так, Дерзкий, приди в себя. Тебе точно по башке слишком сильно досталось!

— Потому что могу, — просто отвечаю ей. — И потому что ты моя ответственность. Полгода я за тебя отвечаю. Понятно?

— Не понятно, — качает головой упрямо. — Ты сам только что сказал, что я не твоя.

— Я сказал, что ты ещё не моя, — поправляю я и снова наслаждаюсь тем, как она сглатывает и нервно закусывает губки. — Но ты под моей защитой. И если с тобой что-то случится — это моя проблема. А я проблем не люблю. Так что собирайся, Лёля. У тебя пять минут.

Бросаю её небрежно и выхожу из раздевалки. И только в тёмном, уже почти пустом коридоре понимаю, что и моё сердце лупит в рёбра так, что дышать тяжело.

Выхожу на парковку и засекаю время, как конченный маньяк. Лёля выходит через три минуты. Уже не пытается сесть назад, что только добавляет адреналина в кровь.

Но пока мы едем, она сидит молча, как мышка. И даже дышит через раз. Чем только сильнее бесит.

Лучше бы говорила, чем молчит сейчас. Ненавижу такую тишину, которая заставляет думать. А сейчас я не готов думать не над чем. Особенно над тем, почему хочу наклонится на ближайшем светофоре и вдохнуть запах её волос, собранных в этой бесящий пучок.

Но на сегодня хватит. Будет неинтересно загнать её в угол и сразу же сломать. Никакого кайфа.

Но когда до её дома остаётся всего два поворота, я замечаю, как она бросает на меня один взгляд, потом второй. По разгорячённой коже проходит электрический разряд.

Я жду, что она сейчас откроет рот и скажет мне что-то, но Лёля молчит.

Заезжаем в её двор и я медленно останавливаюсь. Поворачиваю в её сторону голову и натыкаюсь на внимательный взгляд. Она будто сканирует меня и хочет пробраться под кожу.

— Приехали, доктор, — говорю я хриплым голосом.

Лёля вздрагивает так, будто я решил наорать на неё. Она уже готова открыть рот, чтобы мне что-то сказать, как на панеле загорается мой мобильный и вплывает входящее сообщение с фоткой одной из тех, кого я люблю трахнуть после хорошего боя. И на этой фотке видно, что сучка уже готова, лежит на темных простынях, с разведёнными ногами и зачетными сиськами.

Но мне, только спустя секунду доходит, что это сообщение вижу не только я, но и Лёля, которая, кажется, даже дышать перестаёт, смотря на мобильный.

Она резко отворачивается и быстро открыв дверь, выскакивает на улицу, как ужаленная.

— До пятницы, Лёля, — кричу ей, но она даже не оборачивается.

А её ровная спина сейчас бесит до невозможности!

Сука. Ну и какого хера? Что не так, Дерзкий? Почему вместо того, чтобы получать удовольствие от каждого дня жизни и проживать его в моём любимом ритме, тебя начинает раздражать фотка голой тёлки?

Вопрос, на который я точно не собираюсь отвечать!

__________________

Ох, какой у нас мальчик! А сколько противоречий! А ещё говорят, что у девочек много тараканов, да?)

Или здесь что-то посерьёзнее будет?) Ждёте продолжение?

Ну а пока приглашаю вас в ещё одну историю нашего литмоба «Хэштегнутые» от Юлианны Шиллер

«Хищник #Одержимость»

👆 ТЫК СЮДА 👆

Глава 9

Я прихожу домой в третьем часу злой и совершенно точно не в том состоянии, в котором всегда возвращаюсь после очередного боя. Квартира встречает меня тишиной.

Той самой, к которой я привык. Которую ненавижу. Которая въелась в стены так же глубоко, как запах маминых духов — уже не существующий, но всё ещё живущий где-то на грани памяти и фантазии.

Бросаю ключи на стол и иду в старую комнату родителей. Я забрал эту квартиру себе, когда мне стукнуло двадцать. Олег сказал: «На кой тебе этот склеп?» Я послал его нахер.

Он и отвалил.

Я не тронул тут ничего. Те же обои. Бежевые, с мелким цветочным узором, который мама выбирала три недели, как рассказывал брат. Тот же шкаф, да и кровать та же, хотя матрас я поменял, потому что старый сгнил.

И пианино. Оно стоит у окна. Чёрное. Старое. С царапинами на крышке и облупившимся лаком.

Я подхожу. Провожу пальцами по клавишам, слегка касаясь, но не нажимая, просто касаюсь. Холодные. Пыльные. И больше не звучат.

И снова проваливаюсь в своё персональный ад. Кто-то может сказать, что это жизнь или судьба. Для меня ад — это воспоминания.

Мама играла каждый вечер. Шопена. Баха. Бетховена. Я сидел под пианино, обнимал колени и слушал. Олег сидел за столом, делал уроки, а ноты лились, как вода, и мне казалось, что пока она играет — ничего плохого случиться не может.

Наивный, тупой пацан, который слишком быстро понял, чем заканчиваются ванильные мечты.

Я не помню её лица. Совсем. Сколько ни пытаюсь вспомнить, но вижу только размытое пятно. Помню русые волосы, карие глаза, которые всегда смотрели с нежностью, запах, но не лицо.

Зато помню каждую мелодию. Каждую ноту. Каждую её паузу.

Как она вечерами играла ноктюрн перед сном. Медленно и мягко. Как батя заходил всегда и целовал её в шею. Я засыпал под этот звук, и мне снились сны, в которых не было страха.

А потом она умерла. И пианино замолчало.

Отец, стоя у свежей могилы мамы стоял под дождём и выдал тогда одну фразу: «Таймановы не плачут». Мы с братом кивнули, и если я не сразу понял, что это означает, то Олег понял. И больше не плакал. Скулил, ломался, но не ныл.

Я отворачиваюсь от пианино и иду в ванную. Включаю ледяную воду и сую под неё правую кисть. Боль взрывается, и я шиплю сквозь зубы.

У Таймановых не болит.

Пиздёж. Болит. Ещё как болит. Просто никто из нас никому этого не скажет.

Прикрываю глаза, пытаюсь расслабиться, а перед ними всплывает Лёля. С его вздёрнутым носиком, искусанными губами, огромными глазами… А потом её лицо, когда она увидела эту дуру, которая прислала мне свою фотку.

Брезгливость? Вполне себе.

И я, сука, не поехал к этой тёлке. Только удалил эту фотку, которая ещё месяц назад бы вставила так, что я бы сразу поехал трахать её. А сегодня…

Вибрация мобилы в кармане вырывает меня из дурных мыслей. Достаю его и смотрю на имя брата. Медлю всего пару секунд и беру трубку.

— Ты живой? — первый вопрос.

— Живой, — отвечаю я, глядя, как вода уже почти прозрачная.

— Как башка?

— Нормально.

— Ден, — голос у него жёстче. — Не пизди мне. Я видел, как Тахир въехал тебе в висок.

— Сказал же — нормально, — огрызаюсь я.

Олег молчит секунду. Потом говорит:

— Твоя докторша сегодня половину зала на уши поставила.

Я замираю от его слов.

— Что? — уточняю я слишком резко.

— Ты слышал. — В голосе у Олега появляется усмешка. — Слишком правильная для нашего ада, Ден. Половина бойцов её сегодня мысленно трахнула. Вторая половина — облизала. И если ты этого добивался, то можно было сразу призом выставить. Эффектнее бы вышло. Бабок бы больше заработали.

У меня в груди что-то взрывается от слов брата. Мозг затапливает яростью, которая срывается и несётся по телу бешеным потоком.

— Кто? — спрашиваю я тихо.

— Что «кто»?

— Кто конкретно на неё смотрел?

Олег уже ржёт и это бесит только сильнее.

— Да все, братан. Ты привёл в клуб девчонку, которая выглядит, как будто случайно зашла не туда. И думал, что её никто не заметит?

— Олег, — говорю я очень спокойно. — Кто. Конкретно.

— Серёга. Антон. Макс. Ещё Димон что-то про неё спросил, — быстро перечисляет Олег всех тех, кто сегодня был в её коморке. — Но я ему объяснил, что это твоя. Он понял.

— Хорошо, — выдыхаю я и сжимаю телефон так, что экран трещит. — Передай всем. Кто к ней подойдёт до конца дней будут вилку ногами держать, потому что рук не останется.

— Ден, — голос у Олега становится серьёзным. — Ты в курсе, что ты сам создал эту проблему?

— Я решил проблему, братан, — огрызаюсь я.

— Ага. Конечно, — вот теперь в голосе Олега мелькает раздражение.

Но он прав. Я знаю, что прав. Но мне всё равно хочется кого-нибудь отмудохать и желательно посильнее.

— Есть ещё что-то? — спрашиваю я.

— Нет. — Олег делает паузу. — Башка точно в порядке?

Я резко выключаю воду, вытираю руку и выхожу из ванной.

— Олег.

— Что?

— Иди нахуй, — говорю я и сбрасываю.

Он перезванивает, но я не беру.

Иду на кухню. Достаю из морозилки лёд. Заворачиваю в полотенце. Прикладываю к голове — там, где Тахир въехал локтем.

Боль тупая. Давящая. Я привык. Она со мной уже давно. Иногда тише. Иногда громче. Но всегда рядом.

«Любой удар в голову теперь — лотерея».

Врач сказал это шесть лет назад. Я кивнул. И через два месяца снова вышел в бой.

Потому что жить без боли — это вообще не жить. Так я чувсвтую, что ещё не сдох.

Прохожу по коридору и застываю у комнаты, смотрю на пианино. Вот только думаю о Лёле.

О том, как она стояла между моих колен. О том, как она дрожала. О том, как говорила: «У Таймановых всё болит. Просто вы не умеете об этом говорить».

Слишком умная и слишком внимательная девочка. Хочу прогнать её образ, но не выходит. И вопреки здравому смыслу, достаю мобильный и залажу в мессенджер.

Окошко с её фоткой светить, показывая, что она онлайн.

Смотрю буквально секунду на её какой-то дебильную фотку и пишу:

«Уже думаешь обо мне?»

Ответ приходит через минуту:

«Тебе нужен рентген. И нормальное обследование».

Да пиздец! Я не это хотел получить от этой малышки. Но ответ приходит на ум моментально:

«У тебя будет возможность попытаться снова вылечить меня в пятницу».

«ИДИОТ».

«Главное, чтобы ты это помнила как можно дольше».

Вижу, что она прочитала. Жду, что Лёля ответит, но она больше не пишет. Я кладу телефон на стол, а сам иду в душ.

Включаю горячую, почти обжигающую, воду и встаю под струю. Закрываю глаза и, сука, снова вижу её.

Зелёные глаза. Курносый нос. Губы, которые она закусывает. Руки в перчатках, которыми она касалась моего лица.

И её строгий голосок: «Не двигайся».

Я не двигался. Хотя хотел. Хотел запустить пальцы в её пучок. Дёрнуть. Посмотреть, как у неё расширятся зрачки. Прижать к стене. Почувствовать, как она дрожит подо мной. Вжаться в неё стояком, чтобы она задрожала, а Лёля бы именно дрожала, почувствовать, как её сердечко начало бы выбивать сумасшедший ритм под ладонью.

Хотел. Но не стал.

Но сейчас от очередных воспоминаний член встаёт колом.

Нужно было всё же трахнуть кого-то! Но в башке шумит, а перед глазами снова мешковатые тряпки Лёли.

Я опираюсь ладонью о стену. Вода льётся по спине, по плечам, и я на мгновение закрываю глаза, пытаясь успокоится.

Но рука уже сама сжимает член у основания, проводя по стволу. И я снова вижу, как она стояла между моих колен. Какой упругой была её ножка под моей ладонью. И как она дышала — коротко, прерывисто.

«Ты урод».

Да, Лёля. Я урод. Но ты всё равно моя.

Я сжимаю зубы крепче, и чувствую, как по пояснице проходит первый разряд, приближая меня к разрядке.

В глазах темнеет на мгновение, и я кончаю с её именем на губах.

Дерзкий, твою башку сегодня точно пробили. Ты не дрочил лет с семнадцати. Поздравляю, сука!

Но зато я знаю, кто мне отработает каждый мой позор, который запомнят только эти стены.

Лёля.

Ты её не знаешь, малышка. Но путь у тебя теперь только один.